Туман. 2509

Свет безжалостно пронзал закрытые веки, словно тысячи крошечных игл. Каждый вдох давался с мучительным усилием, будто на грудь положили бетонную плиту. Кожа на лице горела, как после долгого пребывания на палящем солнце. Затылок пульсировал острой болью — ощущение, будто кто-то с размаху приложил меня головой о каменную стену. — Итан! Давай, приходи в себя! — голос, пробивающийся сквозь туман сознания, звучал встревоженно, почти отчаянно. — Вот, попробуй это. Внезапно ноздри обожгло чем-то невыносимо едким. Резкий, отвратительный запах нашатыря ворвался в сознание, заставив меня рефлекторно дёрнуть головой в сторону. Напрягшись всем телом, я чихнул и тут же пожалел об этом — острая боль прострелила грудину, вырвав из горла мучительный стон. Господи, каждый вдох — как маленькая смерть… Пересохшие губы, словно потрескавшаяся пустынная земля, едва слушались. Я провёл по ним языком, ощущая металлический привкус крови, и с усилием разлепил веки. Над собой я увидел лицо Мейсона — бледное, с залегшими тенями под глазами и каплями пота на лбу. Я часто заморгал, пытаясь прогнать мутную пелену, застилавшую взор. Заметив, что я пришёл в себя, альфа облегчённо выдохнул, и его напряжённые черты смягчились в улыбке, которая, впрочем, не коснулась тревожных глаз. — Если ты сейчас не уберёшь нашатырь, я его тебе на голову вылью, — я выдавил ответную улыбку, чувствуя, как трескаются губы, и осторожно, превозмогая боль, принял сидячее положение. Рука инстинктивно потянулась к бронежилету. Ах, вот оно что. Теперь понятно, почему раскалывается голова — я, должно быть, потерял сознание от удара. Пуля застряла в бронежилете, но её энергия прошла сквозь защиту, безжалостно впечатавшись в рёбра. Ещё немного, и она пробила бы броню, вошла в тело… От этой мысли по спине пробежал холодок. Если у меня действительно есть ангел-хранитель, то сегодня он работал сверхурочно. В который раз смерть прошла мимо, лишь обдав своим ледяным дыханием. Пульсирующая боль в груди подсказывала, что на память об этой встрече останется впечатляющая гематома, расцветающая всеми оттенками синего и фиолетового. Я медленно повернул голову, осматриваясь вокруг. Сердце болезненно сжалось — моего оружия нигде не было видно. Этот ублюдок забрал его с собой. И Микки тоже исчез. Я с силой прикусил нижнюю губу, ощущая, как внутри закипает ярость. Нужно было срочно действовать, но каждое движение отзывалось волной боли, сковывающей тело. — Выпей, полегче будет, — дядя протянул мне ладонь с двумя белыми таблетками, которые тускло блеснули в полумраке комнаты. Я проглотил их, не запивая, несмотря на отвратительную горечь, растекшуюся по языку. Мне катастрофически везло на «приключения». Вернее, на проблемы, которые сыпались на мою голову, как из рога изобилия. Это не вызывало ничего, кроме глухой злости и жгучего желания разобраться со всем этим кошмаром раз и навсегда, чтобы потом забыть, как страшный сон. Цепляясь за крепкую руку Мейсона, словно утопающий за спасательный круг, я с трудом поднялся на ноги. Комната на мгновение закружилась перед глазами, и я глубоко вдохнул, стараясь подавить приступ тошноты. Больно, но терпимо. Чувствовалось, как таблетки начинают действовать, притупляя острые края боли. Дядя, заметив мою неуверенность, подхватил меня с другой стороны, и вместе мы медленно добрались до ближайшего диванчика. Когда мягкая обивка наконец оказалась подо мной, я не смог сдержать стона облегчения. По телу разлилась предательская слабость, веки отяжелели, и меня неудержимо потянуло в сон. Мейсон встал напротив, скрестив руки на широкой груди. Его лицо было мрачнее грозовой тучи, а в глазах читалось плохо скрываемое беспокойство. — Срочно сообщи всем, что сына правителя похитили, а Нельсон — предатель, — я поднял взгляд на Диаса, морщась от пульсирующей боли в затылке. — Пусть оцепляют здание и уводят Брукса. Нам нужно найти Микки. — Ты уверен в своих словах? — Мейсон нахмурился, и в его голосе прозвучало сомнение, хотя рука уже потянулась к рации на поясе. Волна гнева, горячая и яростная, захлестнула меня. Серьёзно? После того, как я получил пулю в бронежилет, он думает, что я могу лгать?! Моё возмущение мгновенно испарилось, когда новая вспышка боли пронзила голову — от затылка к вискам и лбу, словно раскалённая проволока. Я невольно поморщился, осторожно ощупывая затылок. Там наверняка вырастет шишка размером с куриное яйцо. Только бы обошлось без сотрясения — на длительное лечение просто нет времени. — Эта тварь продала нас, — слова вырвались из моего горла, пропитанные ядовитой смесью ярости и горечи предательства. Я резко отвернулся, не в силах смотреть на сомневающееся лицо Мейсона. — Его человек похитил ребёнка и стрелял в меня! Этого недостаточно?! Открой глаза! Сними эти чёртовы розовые очки! Я замолчал, чувствуя, как грудь вздымается от частого, прерывистого дыхания. Пальцы непроизвольно сжимались в кулаки и разжимались, словно искали что-то, за что можно ухватиться в этом мире, стремительно рушащемся вокруг. Внутри клокотало желание выплеснуть всю накопившуюся боль и ярость — закричать, ударить кулаком в стену, разбить что-нибудь. Но, глядя на поникшего Мейсона, чьи плечи словно придавило невидимым грузом, я почувствовал, как гнев медленно отступает, уступая место пониманию. Его можно было понять. Чёрт возьми, я сам был на его месте ещё совсем недавно. Нельсон был для меня не просто наставником — он был маяком в штормовом море, человеком, чьё слово значило больше, чем десятки других голосов. Я верил ему, несмотря на все тревожные звоночки, несмотря на интуицию, которая иногда кричала об опасности. И что в итоге? Предательство, которое ощущалось как нож между рёбер. Диас не видел того, что видел я. Не слышал этих слов, не чувствовал холодного дула пистолета. С его позиции, мои обвинения могли показаться безумными, продиктованными паникой или чем-то ещё. Возможно, он даже думал, что я пытаюсь оклеветать Нельсона из личной неприязни. Я не имел права осуждать его за осторожность. Альфа медленно кивнул, словно приняв тяжёлое решение, и нажал кнопку на рации, вызывая Джона. Его пальцы слегка дрожали — единственный признак внутренней борьбы, которую он вёл с собой. Я облегчённо выдохнул, чувствуя, как напряжение немного отпускает. Мой взгляд переместился на дядю, сидевшего рядом. Сэм, обычно такой энергичный и громкий, сейчас выглядел погружённым в глубокую задумчивость. Его взгляд был прикован к собственным рукам, лежащим на коленях — крепким рукам с мозолистыми пальцами, которые сейчас казались беспомощными. Я осторожно коснулся его колена, привлекая внимание, и попытался улыбнуться. Странно, но внутри не было ни страха, ни паники — только твёрдая уверенность в своей правоте. Пусть эти двое ещё сомневаются, но скоро правда станет очевидной для всех. Почувствовав, что обезболивающее начало действовать, я медленно поднял руки и осторожно повернул корпус в разные стороны. Боль притупилась, превратившись из острой, пронзающей в тупую, ноющую. Не идеально, но достаточно, чтобы действовать. Я поднялся с дивана, стараясь не показывать, каких усилий мне это стоило. Каждая мышца протестовала, но я не мог позволить себе слабость. Не сейчас. Протянув руку к Мейсону, я попросил один из его пистолетов. Холодная сталь оружия в ладони придала уверенности, словно старый друг, вернувшийся в трудную минуту. Я направился к лестнице, ведущей вниз, чувствуя, как адреналин постепенно вытесняет боль. — Внимание всем патрулям охраны! — голос Мейсона, спустившегося следом, разрезал напряжённую тишину. Он быстро оглядел помещение, оценивая обстановку, прежде чем продолжить: — Группа «Факел» и «Платина»! На Итана был открыт огонь. Нападавший забрал сына правителя — их найти! Рация в его руке ожила, и сквозь помехи прорвался недоверчивый голос Джона: — Это шутка такая? Приём. — Где Итан? Почему он не отвечает? — голос Салли дрожал от беспокойства. Я выхватил рацию из рук Мейсона, чувствуя, как внутри поднимается волна нетерпения. Краем глаза заметил, как охранники у входа в уборную насторожились и потянулись к оружию. Их лица напряглись, глаза сузились, оценивая потенциальную угрозу. Идиоты, сейчас не время для подозрений. — Салли, Фред, Тони — быстро на улицу! — мой голос звучал резко, командно. — Не допустите, чтобы Микки вывезли с территории! Убивать всех, кто проявит к вам агрессию! — я на секунду запнулся, представив ужасающую картину. — Только ребёнка не зацепите! — Ты в порядке? — в голосе Салли слышалась искренняя тревога. — Мейсон сказал… — Царапина, — я отмахнулся, хотя боль в груди напомнила, что это далеко не так. Мой взгляд метнулся к главному входу, где уже начиналась суматоха. — Времени мало, выполнять приказ! Отбой. Я вернул рацию Диасу и покачал головой, чувствуя, как внутри разливается усталость. Как же всё это осточертело… Если бы я только знал раньше, к чему приведёт эта цепочка событий… Казалось, что с каждым часом я всё больше погружаюсь в трясину, из которой нет выхода. В груди, однако, теплилась слабая надежда, что сегодняшний день обойдётся без лишней крови. Хотя бы сегодня. Мы с Сэмом и Мейсоном обменялись быстрыми взглядами — в них читалась решимость, смешанная с тревогой. Молчаливый кивок служил и подтверждением плана, и пожеланием удачи. Мы одновременно рванули к главному залу, где царил контролируемый хаос. Люди Диаса, действуя с отточенной эффективностью, выводили правителя, окружив его плотным кольцом. Гости, многие с выражением недоумения и страха на лицах, покидали здание через чёрный ход, сопровождаемые охраной. Их дорогие костюмы и платья, ещё недавно символы праздника и роскоши, теперь казались неуместными в атмосфере нарастающей опасности. Отлично, хоть никто не будет мешаться под ногами. Мы быстро пересекли опустевший зал, где ещё недавно звучала музыка и смех, и вышли в просторный холл. Воздух здесь казался наэлектризованным от напряжения, а тишина звенела громче любого крика. Лицо дяди было хмурым, словно грозовая туча перед ливнем. Глубокие морщины прорезали его лоб, а глаза, обычно искрящиеся жизнью, потемнели от тревоги и сомнений. Я видел, как он борется с собой, пытаясь примирить мои слова с тем, во что верил годами. Мейсон тоже выглядел погруженным в мрачные размышления — его взгляд был устремлен куда-то вдаль, словно он пытался разглядеть истину в невидимой точке пространства. Я осторожно потрепал Мейсона по плечу, чувствуя под пальцами напряженные мышцы, и попытался улыбнуться — не уверен, что вышло убедительно. Затем повернулся к дяде, стараясь вложить в голос всю уверенность, на которую был способен: — Ты, как командир элитной группы, должен быть с Бруксом. Иди к нему, но будь на чеку. Он тоже та ещё сволочь, — последние слова я произнес с горечью, губы непроизвольно сжались в тонкую линию. Внутри разливалось тягостное чувство — я не хотел отпускать Сэма, не хотел, чтобы он исчезал из поля зрения. В этом хаосе могло случиться что угодно. — Тебя послушаешь, так у нас всё государство предатели, — дядя грустно хмыкнул, но в его глазах промелькнула искра — не то иронии, не то понимания. — Просто поверь мне! — я всплеснул руками, делая шаг к нему, чувствуя, как внутри поднимается волна отчаяния. — Думаешь, я с Нельсоном светские беседы вёл в гостевой? — Вы говорили? — голос Мейсона прорезал напряжение между нами, в нем звучало неприкрытое удивление. — Знал бы ты, что он сказал про папу, — мой голос предательски дрогнул, словно струна, натянутая до предела. Воспоминания о словах Нельсона обожгли сознание, как кислота. — Просто будь осторожен. Я… люблю тебя. Эти три слова, такие простые и в то же время такие сложные, повисли в воздухе. Глаза Сэма расширились, как будто я сказал что-то невероятное, а на его обветренных щеках проступил румянец — яркий, почти мальчишеский. Я знал, как много значили для него эти слова. Но сейчас, когда каждая минута могла стать последней, я не мог позволить себе роскошь молчания. Я шагнул вперед и крепко обнял дядю, вдыхая знакомый запах — смесь одеколона, табака и чего-то неуловимо родного, что всегда ассоциировалось у меня с безопасностью. Его руки, сильные и надежные, обвились вокруг меня, а затем одна из них мягко провела по моим волосам. Я почувствовал легкое прикосновение губ к макушке — жест, который он не делал с тех пор, как я был ребенком. Разжимать объятия не хотелось, словно это могло разорвать невидимую нить, связывающую нас. Ни я, ни он не знали, когда увидимся в следующий раз — и увидимся ли вообще. Но одно я знал наверняка: Сэм всегда будет рядом, даже если нас разделят километры. Его присутствие в моей жизни было константой, якорем в бушующем море. Я выдохнул с облегчением, машинально осматривая пространство за его спиной. И тут мой взгляд зацепился за движение на втором этаже. Мимо лестницы пробегала группа охранников во главе с Джимом, их шаги эхом отдавались в мраморном холле. Внезапно они остановились, как по команде. Я нахмурился, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Джим. Он смотрел прямо на нас, и в его взгляде читалось что-то, от чего внутри всё сжалось. Казалось, что эти секунды растянулись в вечность, словно время замедлило свой бег. Я видел, как менялись эмоции на его лице — замешательство, узнавание, решимость и… сожаление? Ох, Джим… Пусть он и сын предателя, но я всё ещё надеялся, что он на нашей стороне. Что кровь не определяет выбор. Что он докажет свою верность, докажет, что он брат — пусть не родной, но брат по духу. Пожалуйста… Джим медленно, словно в замедленной съемке, поднял пистолет. Не успел он выстрелить, как его губы зашевелились, формируя беззвучное слово, а я, повинуясь инстинкту, с силой толкнул дядю за ближайшее укрытие. Прочесть послание по его губам было несложно — одно короткое слово, состоящее из шести букв. Слово, способное выразить всю глубину сожаления, но действия альфы кричали об обратном. Его «прости» повисло в воздухе, как дым от выстрела, который так и не прозвучал. Не прощу. Никогда. Мейсон среагировал молниеносно — его пистолет выплюнул пулю в сторону Джима, а сам он ушел в стремительный перекат, уходя с линии огня. Мы с Сэмом одновременно отползли за массивную стойку регистрации, где наткнулись на перепуганного бету из обслуживающего персонала. Его глаза, расширенные от ужаса, метались между нами и выходом, как у загнанного зверя. Воздух наполнился оглушительным грохотом выстрелов и отчаянными криками. Бета, не выдержав напряжения, вскрикнул и рванулся к выходу, игнорируя опасность. Я попытался схватить его за руку, пальцы скользнули по ткани униформы, но не удержали. «Стой!» — крик застрял в горле, превратившись в беззвучный хрип. Выстрелы сверху прошили его тело поперек, словно раскаленные иглы сквозь бумагу. Бета дрогнул, его тело изогнулось в неестественной позе, а из многочисленных ран брызнула алая кровь, забрызгав мраморный пол и стены. Он рухнул, как марионетка с обрезанными нитями, и больше не пошевелился. Под ним стремительно растекалась темная лужа, в которой отражались яркие огни люстр. Я поморщился, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, и с яростью ударил кулаком по стойке, ощутив острую боль в костяшках. Эти мрази стреляли по гражданским! По невооруженным людям, чья единственная вина заключалась в том, что они оказались не в том месте и не в то время. Внутри закипала ярость, горячая и всепоглощающая, смешанная с горечью бессилия. — Ты цел?! — голос Сэма прорезал грохот выстрелов, его руки с силой вцепились в мои плечи, встряхивая так, что зубы клацнули. В его глазах плескался неприкрытый страх, смешанный с яростью. — Надо уничтожить этих ублюдков! — Уходи! Сейчас же! — я рискнул высунуться из-за укрытия, чтобы оценить ситуацию. Мейсон прижимался к массивной бетонной колонне, которая содрогалась под градом пуль. Каждый выстрел откалывал кусочки бетона, создавая вокруг него облако серой пыли. — Но ты… — в голосе дяди звучало мучительное сомнение, его пальцы до боли сжали мое плечо, словно он боялся, что я исчезну, стоит ему отпустить. — Я найду тебя! Уходи! — я с силой толкнул альфу, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха за него. — Ты нужен Бруксу! Давай! Дядя колебался, и эти секунды казались вечностью. Его лицо исказилось, из уст посыпались такие забористые ругательства, что покраснели бы даже бывалые моряки. Но затем он пригнулся, словно готовящийся к прыжку хищник, и рванул к главному залу, петляя между укрытиями с ловкостью, удивительной для его возраста. Я махнул рукой Мейсону, привлекая его внимание. Наши взгляды встретились через пространство, заполненное летящими пулями и пылью. Чтобы дать ему шанс перебежать ко мне, я высунулся из-за стойки и открыл ответный огонь. Стрелял навскидку, не целясь, просто чтобы заставить противника пригнуться. Адреналин бурлил в крови, заставляя сердце колотиться как сумасшедшее. Рядом с моим ухом что-то просвистело с пронзительным звуком, и я рефлекторно дёрнулся, чувствуя, как по щеке скользнул горячий воздух. Сверху раздался пронзительный крик боли. Моя рука дрогнула, но я всё-таки попал! Самодовольная ухмылка непроизвольно растянула губы, но тут же исчезла, когда Мейсон, преодолев последние метры в отчаянном рывке, рухнул рядом со мной, тяжело дыша. — Бежим! Валим на улицу! — выпалил я, чувствуя, как пот заливает глаза. — Почему Джим стреляет?! — Мейсон перезарядил пистолет с отточенной быстротой, его пальцы двигались словно в каком-то гипнотическом танце. — Потому, что он такой же предатель, как и его папаша! — выкрикнул я, чувствуя, как горечь обжигает горло. — Вперёд! Надо спасти Микки! Мы выждали момент, когда в стрельбе наступила короткая пауза — предатели ушли на перезарядку — и рванули к выходу. Каждый шаг отдавался болью в ушибленных рёбрах, но я заставлял себя двигаться, игнорируя протесты тела. Выбежав на улицу, мы оказались в настоящем аду. Бронированные машины были хаотично сдвинуты, образуя импровизированные баррикады. Из-за них выглядывали люди в чёрной форме, их оружие извергало смерть в нашу сторону. Местная охрана и мои ребята укрывались за другими автомобилями, отстреливаясь с отчаянной решимостью. Между этими двумя линиями обороны лежали тела — охранники в изорванной форме, гражданские в праздничных нарядах, какие-то неизвестные в странной униформе без опознавательных знаков. Их кровь смешивалась на асфальте, образуя жуткие узоры. На земле виднелись воронки от гранат — чёрные шрамы на сером асфальте. Воздух был наполнен запахом пороха, крови и страха. Мы с Мейсоном, пригибаясь, рванули к моим ребятам — они были ближе, чем команда альфы, и, судя по всему, держали оборону лучше. Внезапно над головой что-то просвистело — граната, выпущенная из подствольника, пролетела мимо нас и ушла куда-то в кусты. Мимо, но направление они выбрали верное. Если сейчас пристреляются, нам конец. Нельзя оставаться на одном месте. Кто-то из моих людей заорал о приближающейся гранате, и я, повинуясь инстинкту, рухнул лицом в землю, ощущая, как острые камешки впиваются в кожу. Руки взметнулись, защищая голову. Граната не долетела до цели — взорвалась раньше, в воздухе. Нам повезло — массивный корпус машины принял на себя большую часть осколков, которые с металлическим звоном впились в броню. Пока охрана и моя группа обменивались выстрелами с противником, я обернулся, оценивая обстановку в целом. Гостей мероприятия спешно эвакуировали на огромных автобусах — их лица, искажённые страхом, мелькали в окнах. Следом между ними вклинился конвой правителя — чёрные бронированные машины с тонированными стёклами. Я оскалился, чувствуя, как внутри поднимается волна горечи. Ну да, конечно — если что, удар на себя примут гражданские. Живой щит из невинных людей. Им всем повезло, что на случай стрельбы у нас рядом было безопасное место, куда можно было эвакуировать гостей. Когда я повернулся обратно к линии огня, какой-то охранник — молодой парень с рассечённой бровью, из которой сочилась кровь — сунул мне в руки автомат и пару магазинов. Я тут же присоединил один, ощущая знакомую тяжесть оружия. Кивнув в знак благодарности, я подполз к Тони, который вздрагивал каждый раз, когда пули противника ложились рядом с ним, взрывая асфальт фонтанчиками осколков. — Что за чертовщина происходит?! — Харт резко высунулся из-за укрытия, выпустил короткую очередь и тут же спрятался обратно. Его лицо было покрыто потом и копотью, а в глазах читалось смятение. — Видели Микки?! Или Нельсона?! — я постарался перекричать оглушительный шум боя. Где-то совсем рядом взорвалась граната, и в ушах раздался пронзительный писк, словно кто-то включил высокочастотный сигнал. — В машину сели! По ней не стреляем! — выкрикнул Тони, указывая куда-то в сторону. Микки ещё здесь. Есть шанс. Ребёнок не должен быть замешан в этом кровавом перевороте! Нельсон — подлая тварь! Как можно втягивать в такое дерьмо невинного ребёнка?! Я сжал челюсть так сильно, что зубы заскрипели, и посмотрел на Харта. Его глаза блестели от непонимания и волнения — а может, он просто переживал за Салли, который прятался за соседней машиной, периодически высовываясь, чтобы выпустить очередь по противнику. Я схватил Тони за рукав пиджака, уже изорванного и испачканного, и подтянул к себе так близко, что мог видеть капельки пота на его лбу и расширенные от адреналина зрачки. — По моей команде — все в атаку! — мой голос звучал хрипло, но твердо. Я сжал плечо Тони с такой силой, что наверняка оставлю синяки. — Если я сдохну, ты должен будешь следить за Фредом и Салли, понял?! — Что ты, черт возьми, задумал?! — Тони вцепился в меня, опускаясь на колени. Его глаза, обычно спокойные и насмешливые, сейчас были полны неприкрытого ужаса. Пот струился по его лицу, смешиваясь с грязью и кровью из мелкой царапины на щеке. — Совсем из ума выжил?! Это верная смерть! — Приказ! — отрезал я, вкладывая в это слово всю силу командного голоса. Я рванулся в сторону, готовый броситься в самое пекло, но не сдвинулся ни на миллиметр. Тони продолжал держать меня за рукава рубашки, его пальцы впились в ткань с отчаянной силой утопающего. Я поджал губы, чувствуя, как внутри борются два противоречивых желания — выполнить задуманное и не бросать своих ребят. Но выбора не было. Порывисто наклонившись, я обнял Харта, ощущая, как его тело дрожит от напряжения. Похлопал по спине — жест, который мы всегда использовали перед опасными миссиями. Молчаливое обещание вернуться. — Вернись к нам, — донеслось мне в спину, когда я уже отползал. В этих трех словах было столько эмоций — мольба, приказ, надежда. Я полз к Мейсону, прижимаясь к земле так плотно, словно хотел врасти в нее. Мне нужна была его помощь, и я заранее знал, что он не откажет. Но рисковать не хотелось — не его жизнью. Стоило банально спросить, есть ли у него желание помочь. Да и если сегодня мне суждено умереть, нужно показать, что он мне не безразличен. Чтобы не думал, что я эгоист, готовый жертвовать другими. Добравшись до него, я крепко взял его за руку, ощущая шершавость его ладони. Заглянул в глаза — серые, как грозовое небо, с расширенными от адреналина зрачками — и, повинуясь внезапному порыву, поцеловал его. Это был не страстный поцелуй любовников, а скорее отчаянный жест человека, который может больше никогда не увидеть рассвет. Я отстранился, продолжая держать его руку, чувствуя, как сердце колотится о ребра, словно птица в клетке. Пусть поймет, что он важен мне. Что в этом хаосе и безумии есть что-то настоящее. — Ты со мной? — мой взгляд метался между его глазами, пытаясь прочесть ответ раньше, чем он будет произнесен. Внутри бушевал ураган противоречивых эмоций — я и хотел, чтобы он пошел со мной, и одновременно молился, чтобы он отказался. В таком аду умереть недолго, а я только начал привыкать к мысли, что он стал частью моей жизни. Он кивнул, не колеблясь ни секунды, и сжал мою руку в ответ. В этом жесте было больше, чем могли выразить любые слова. Мы двинулись вдоль линии машин, пригибаясь и используя каждое возможное укрытие. Стрельба постепенно стихала — раненые уже переставали стонать и звать на помощь, а у обеих сторон заканчивались боеприпасы. Воздух, еще недавно разрываемый выстрелами, теперь наполнился тяжелой, гнетущей тишиной, прерываемой лишь редкими одиночными выстрелами. Оказавшись в слепой зоне, я осторожно выглянул из-за покореженного капота и быстро оценил ситуацию. Около ближайшей машины — пятеро противников, их лица напряжены, движения скупы и точны. За машинами напротив — еще семь. Один из них внезапно дернулся, словно марионетка на нитях, и завалился на спину, раскинув руки. Кто-то из наших попал. Ладно, шесть. Я снова взял у Мейсона рацию, чувствуя ее тяжесть в руке. Глубоко вдохнул, считая про себя: один, два, три… И заорал что было сил, одновременно рванувшись к еще одной сохранившейся машине: — Огонь на поражение! Спасти Микки! Позади раздались крики охранников и наших групп — они поднялись из укрытий, открывая шквальный огонь по противнику. Воздух снова наполнился грохотом выстрелов и запахом пороха. Я бросил рацию на землю и одним прыжком оказался у машины. Дверца поддалась с легким скрипом, и я скользнул на сиденье. Ключ был в замке зажигания — маленькое чудо в этом хаосе. Мейсон, появившийся словно из ниоткуда, не успел даже полностью опуститься на водительское сиденье, а его рука уже повернула ключ. Двигатель ожил с рычанием раненого зверя. Машина с Микки сорвалась с места, оставляя за собой шлейф дыма и запах паленой резины. Наша рванула следом, как верный пес за добычей. Я опустил стекло и высунулся наружу, ощущая, как ветер бьет в лицо, смешиваясь с запахом пороха и бензина. Открыл огонь, стараясь целиться по колесам. Любую защиту можно было пробить, но если я раню ребенка… Эта мысль была невыносима. Я никогда не смогу простить себе такого. К тому же, меня убьют — и будут правы. — Залезь обратно, идиот! Сдохнуть захотел?! — Мейсон резко вывернул руль, уходя от встречной машины, и меня с такой силой бросило в сторону, что я чуть не выпал из окна. Я забрался обратно в салон, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Черт. Мы гнали под сто семьдесят километров в час, но этого было катастрофически недостаточно. Машина, на которой уходил Нельсон, была намного мощнее нашей — ее задние огни постепенно превращались в маленькие красные точки на горизонте. Я с силой прикусил нижнюю губу, ощущая металлический привкус крови. Мысли лихорадочно метались в поисках решения. Время утекало сквозь пальцы, как песок, а вместе с ним таяла надежда спасти Микки. — Нечем стрелять. Таранить их нельзя, — я лихорадочно оценивал ситуацию, чувствуя, как паника холодными пальцами сжимает горло. — Остаётся только перекрыть дорогу, но мы их не обгоним. — Пригнись! Сзади! — голос Мейсона прорезал воздух, как удар хлыста. Я рефлекторно упал лицом в колени, вжимаясь в сиденье всем телом. В ту же секунду мир вокруг взорвался оглушительным звоном — заднее стекло разлетелось на тысячи сверкающих осколков, которые дождём осыпали салон. Пули просвистели над моей головой, словно разъярённые осы, и тут же пробили лобовое стекло, оставляя в нём аккуратные дыры с паутиной трещин. Холодный ветер ворвался в салон, принося с собой запах пороха и страха. В каком месте эта рухлядь бронированная?! Я резко обернулся, чувствуя, как осколки стекла впиваются в кожу шеи, и увидел за нами ещё одну машину — чёрный внедорожник, который мчался за нами, как демон из преисподней. Я прищурился, пытаясь разглядеть водителя сквозь тонированное стекло. Чёрт, да это же Блейк! — Гони! Гони! — мой крик прозвучал почти истерично. — Да я и так педаль полностью вжимаю! — Мейсон оскалился, его руки побелели от напряжения, с которым он сжимал руль. — Приготовься! Машина внезапно подскочила на какой-то выбоине, и меня подбросило вместе с ней, словно тряпичную куклу. Я с силой ударился головой о стекло двери и зашипел от боли, которая вспыхнула яркой звездой. Перед глазами на мгновение потемнело. Ненавижу наши дороги! Они словно специально созданы, чтобы убивать и калечить. Мы выехали из леса, оставляя позади тёмную стену деревьев. Мимо стали мелькать дома других наёмников — аккуратные коттеджи и старые постройки, которые сливались в размытое пятно из-за скорости. Мы мчались по дороге, ведущей к выезду из Сектора, и я, кажется, начинал понимать, куда направляется Нельсон. Сектор 5 — территория, где закон существует лишь на бумаге, а реальная власть принадлежит бандитам и наркоторговцам. Если Нельсон сотрудничает с ними, они легко укроют его и ребёнка в своих норах, и тогда мы потеряем их навсегда. — Давай! До них ещё немного! — я взволнованно и нервно ударил по сиденью, чувствуя, как адреналин бурлит в крови, заставляя сердце колотиться с бешеной скоростью. Я лихорадочно полез в бардачок, надеясь найти там что-нибудь полезное. К собственному удивлению, обнаружил внутри несколько магазинов для пистолета — маленькое чудо в этом хаосе. Бросив на заднее сиденье пустой автомат, я взял вторичное оружие в руки, ощущая его успокаивающую тяжесть. Мы действительно догоняли этого чёртового предателя — расстояние между нашими машинами сокращалось с каждой секундой. Как, впрочем, и расстояние между нами и Блейком, чей внедорожник неумолимо приближался, словно хищник к добыче. Я снова открыл окно, чувствуя, как ледяной ветер бьёт в лицо, заставляя глаза слезиться. Засунув пистолет за пояс брюк, я начал вылезать наружу. Безумный план сформировался в голове — зацепиться за их машину, перелезть на неё и… дальше я не продумал, но это был единственный шанс. Я вытянул руку, стараясь дотянуться до креплений для багажа на крыше их автомобиля, чувствуя, как мышцы напрягаются до предела. Неожиданный толчок сзади чуть не выбросил меня из машины — я повис на одной руке, чувствуя, как ногти другой скребут по гладкой поверхности крыши преследуемого автомобиля. Машина Блейка протаранила нашу с такой силой, что металл застонал. И ещё раз — безжалостно, методично. Рука Мейсона, сильная и надёжная, схватила меня за ногу и с силой втянула обратно в салон. Машину мотало из стороны в сторону, как лодку в шторм. Я мельком глянул в зеркало и увидел, что наше заднее правое колесо пробито — резина висела лохмотьями, а диск высекал искры из асфальта. Вот блин. Мейсон резко сместился влево, выжимая из раненой машины последние силы, и мы оказались почти вровень с автомобилем Нельсона. Я распахнул дверь, готовясь к прыжку, который мог стать последним в моей жизни. Сердце колотилось где-то в горле, во рту пересохло, а время, казалось, замедлило свой бег. Давай, Итан, сейчас или никогда. Жизнь ребёнка зависит от нас. Я спасу его. Мы спасём. Резко выдохнув, я примерился, напрягая каждую мышцу… Очередной безжалостный толчок сзади впечатал меня в сиденье с такой силой, что из лёгких вышибло весь воздух. Что-то в руке щёлкнуло, и вспышка боли, яркая и ослепляющая, вырвала из горла крик. Дверь захлопнулась сама, едва не отхватив мне нос. Мейсон чудом не впечатался в руль, но знатно приложился о дверь — на его виске мгновенно вздулась багровая шишка. Наша машина начала терять скорость, словно раненый зверь, выбивающийся из последних сил. — Ну же! — Мейсон с яростью треснул по рулю, его лицо исказилось от отчаяния. — Давай, старая сука! Ну! — Они уходят! — я почувствовал, как паника поднимается внутри, словно приливная волна, грозящая смыть остатки самообладания. — Сделай что-нибудь! — Я пытаюсь! — в его голосе звучало такое же отчаяние, какое бушевало во мне. В этот момент из окна машины, которую мы преследовали, высунулась знакомая фигура. Я нахмурился, вглядываясь в черты лица, которые когда-то считал родными. Джим. Его волосы трепал ветер, а на лице застыло выражение, которое я не мог разгадать — смесь решимости и… сожаления? Внезапная догадка озарила меня, и я невольно улыбнулся горькой улыбкой. Так вот почему Нельсон не уехал сразу — он ждал сына, который проскользнул после нас. Но почему? Он же сам говорил, что Джим размазня, недостойная его внимания. Что изменилось? Эта неизвестность жгла меня изнутри, разжигая пламя ярости и непонимания. Джим медленно, с какой-то зловещей грацией, вытащил из машины ручной гранатомёт и направил его прямо на нас. Время словно застыло в этот момент — внутри всё замерло, удары сердца, казалось, заглушили все звуки мира, превратившись в громовые раскаты, отдающиеся в ушах. Я видел его лицо с пугающей ясностью — каждую черту, каждую морщинку, каждую каплю пота на лбу. Глаза, которые когда-то смотрели на меня с братской теплотой, теперь были холодны и пусты, как у мертвеца. БАХ! Оглушительный удар сзади — Блейк снова протаранил наш багажник с такой силой, что металл смялся, как бумага. Меня бросило вперёд, затем резко в сторону, а потом с другую, словно тряпичную куклу в руках разъярённого ребёнка. Мейсон отчаянно крутил руль то вправо, то влево, его лицо исказилось от напряжения, вены на шее вздулись, но выровнять машину не получалось. Нас занесло, как на ледяном катке — колёса визжали по асфальту, оставляя чёрные следы резины. Джим не стрелял, и я понял почему — мы петляли по дороге, как раненый заяц, и он боялся попасть по машине Блейка. Видимо, у предателей был свой кодекс чести, или, что вероятнее, Нельсон не хотел терять ценного союзника. — Держись! — заорал Диас с такой силой, что вены на его шее вздулись, и стал удерживать руль в одном положении, пытаясь стабилизировать машину. Очередное столкновение — Блейк таранил нас с методичностью и точностью хирурга, знающего, куда именно нанести удар. Я почувствовал, как машина начинает крениться, как её правые колёса отрываются от земли, и понял — мы переворачиваемся. Время растянулось, как резина, каждая секунда превратилась в вечность. Меня бросило вверх, к потолку машины, с такой силой, что из лёгких вышибло весь воздух. Потом в сторону — плечо врезалось в дверь с хрустом, который я скорее почувствовал, чем услышал. Затем вниз — спина встретилась с чем-то твёрдым, возможно, с рулём или приборной панелью. И снова вбок — голова ударилась о стекло, которое разлетелось на тысячи осколков. Боль была везде — она пульсировала в каждой клетке тела, словно живое существо, пожирающее меня изнутри. В руках, которые я инстинктивно выставил, пытаясь защититься. В ногах, которые бились о металл и пластик. В голове, которая, казалось, вот-вот расколется, как переспелый арбуз. Я почувствовал режущую боль в ладонях — словно тысячи бумажных порезов или стеклянных осколков, впивающихся в кожу. Мир вокруг превратился в калейдоскоп боли, шума и мелькающих образов. Последнее, что я запомнил — хлёсткий, оглушительный удар, от которого машина заскрипела, как раненый зверь, и Мейсон, словно тряпичная кукла, вылетел через окно, его тело описало в воздухе жуткую дугу.

***

Даже попытка открыть глаза отозвалась такой болью, что я был готов заплакать, как ребёнок. Каждая ресница казалась свинцовой, каждое движение век — пыткой. Я лежал в перевёрнутой машине, которая теперь напоминала смятую консервную банку. Сколько прошло времени — минуты, часы? — я не знал. Мир вокруг казался размытым, нечётким, словно я смотрел на него сквозь мутное стекло. С неимоверным усилием я перевернулся с бока на живот и чуть не взвыл от пронзившей тело боли. Стёкла под моим телом хрустели, как тонкий лёд на весенней луже, повсюду валялись патроны, гильзы и какие-то бумаги — остатки прежней жизни, разбросанные, как конфетти на похоронах. Я закусил губу до крови и позволил себе простонать, а потом и зарычать — животный, первобытный звук, выражающий чистую агонию. Я перебирал ногами и руками, как новорождённый, пытающийся ползти, стремясь выбраться из искорёженного металлического гроба. Моя одежда была изорвана так, что впору было ходить голым — лохмотья, едва прикрывающие тело. Она была пропитана кровью — моей и, возможно, Мейсона — и неприятно липла к коже, как вторая, мокрая и холодная кожа. Руки внезапно подогнулись, словно сломанные спички, и я распластался по асфальту, ощущая его шершавую поверхность щекой. Левая нога отнималась от боли, которая пульсировала в ритме сердцебиения. Было ощущение, будто кость сломана — острые края впивались в мягкие ткани при каждом движении. Я с трудом повернул голову, чувствуя, как шея протестует против этого движения. Мейсон! Он лежал в паре десятков метров от меня, неподвижный, как брошенная кукла. Я видел кровь на его белой рубашке — яркие алые пятна, расползающиеся, как цветы на снегу. Моё сердце ухнуло куда-то вниз, по вискам побежал холодный пот. Или это была кровь из раны на голове? Он не двигался — ни малейшего признака жизни. Я приподнялся, рыча от боли в руках и ногах, которые, казалось, были сломаны в нескольких местах. Полз на четвереньках, как раненое животное, оставляя за собой тёмный след крови. Хоть бы живой… Молитва, мантра, заклинание — я повторял эти слова снова и снова, как будто они могли защитить его от смерти. У нас ведь только всё начало развиваться. Я только признал, что он мне нравится! Только начал понимать, что чувствую к нему что-то большее, чем просто симпатию. Живи, пожалуйста. Эта мысль пульсировала в голове, заглушая боль и страх. Я остановился, чтобы перевести дыхание, чувствуя, как лёгкие горят от нехватки кислорода. Воздух был наполнен запахом бензина и гари — тяжёлым, удушающим ароматом катастрофы. Внезапно тишину разорвал звук хлопнувшей двери, а потом — смех, холодный и жестокий, как зимний ветер. — Смотри-ка, живой! — голос Блейка звучал почти восхищённо, словно он наблюдал за особенно живучим тараканом. Я продолжил ползти, игнорируя его присутствие. Плевать мне на Блейка. Пусть смеётся. Ничего против не имею. Только бы добраться до Мейсона, только бы убедиться, что он дышит… — Стоять, полу-труп! — приказ, сопровождаемый жестоким пинком. От его толчка я завалился на бок и зажмурился от новой волны боли, которая прокатилась по телу, как цунами. Всё тело болело так, словно по мне проехался танк — каждая клетка кричала от агонии. Это было чувство, не похожее ни на что, испытанное ранее — словно меня разобрали на части и небрежно собрали обратно. Открыв глаза с неимоверным усилием, я посмотрел на лицо, нависшее надо мной. Его ехидная ухмылка, обнажающая идеально ровные зубы, вызывала только отвращение и жгучее желание треснуть по ней со всей силы. Я облизнул пересохшие, потрескавшиеся губы, ощущая вкус крови и пыли. — Что? Нет твоих дружков? Не спасут командирчика! — Блейк наклонился ближе, его дыхание, пахнущее дорогим виски и сигаретами, обожгло мою кожу. Он дотронулся пальцем до моего носа, начиная сюсюкаться, как с маленьким ребёнком или раненым животным. — А ты раненый, бедненький. Больно, да? В его глазах плясали дьявольские огоньки — он наслаждался моей беспомощностью, упивался ею, как изысканным вином. Солнце било ему в спину, превращая фигуру в зловещий силуэт, окружённый ореолом света — ангел смерти в дорогом костюме. — Что ты… хочешь? — я прохрипел, чувствуя, как каждое слово царапает горло, словно наждачная бумага. Приступ кашля скрутил меня, заставляя держаться за грудину, которая, казалось, вот-вот разломится на части. — Твоей смерти, — Блейк улыбнулся, обнажая идеально белые зубы — улыбка акулы, почуявшей кровь. — Но это дело времени. Ты думаешь, я оставлю твоих ребятишек в живых? — он наклонился ещё ниже, его голос стал интимным, почти ласковым. — Сейчас с тобой разберёмся, а потом и с Фредом, и с Тони, и с Салли. Имена моих друзей в его устах звучали как приговор, каждое — как удар ножа. Я почувствовал, как внутри поднимается волна ярости — горячая, всепоглощающая, дающая силы даже в этом разбитом теле. — У тебя кишка тонка. Они тебя в два счёта размотают, — я слабо засмеялся, чувствуя, как от этого движения трескаются губы, и свежая кровь смешивается с засохшей. — Да? Ну, это мы посмотрим, — Блейк выпрямился, его лицо исказилось от злости — моя дерзость задела его за живое. Он свистнул и махнул рукой своей группе — четверым мужчинам в чёрной форме, которые стояли у машины, словно стервятники, ожидающие пира. — Эй, парни! Он ещё жив и пока тёплый! Развлекайтесь! Они двинулись к нам, их тяжёлые ботинки хрустели по битому стеклу и гравию. Я видел их лица — безразличные, пустые, как у манекенов. Для них это была просто работа, ещё одно тело, которое нужно закопать. — Стоять! Властный окрик разрезал воздух, как хлыст. Я облизнул пересохшие губы, чувствуя металлический привкус крови, и с трудом повернул голову в сторону нового, но до боли знакомого голоса. К Блейку стремительно шёл Джим, его фигура казалась напряжённой, как натянутая струна. В руке он держал пистолет с глушителем — чёрный, матовый, смертоносный. — Тебе нужны ещё проблемы? — Джим говорил резко, отрывисто, словно каждое слово стоило ему усилий. — Он теперь человек правителя, а значит, тебе это ой как аукнется! — он всплеснул руками, его брови сошлись на переносице в гневной складке. — А тебе жалко меня стало? — я скривил лицо в подобии усмешки и приподнялся на локтях, чувствуя, как каждая мышца протестует против этого движения. Боль пронзила тело, но я заставил себя не показывать её — не перед ними. Блейк медленно встал, его движения были ленивыми, почти кошачьими. Он поднял брови в притворном удивлении и улыбнулся — улыбка, не затрагивающая глаз, холодных, как лёд. Он ещё раз посмотрел на меня — взгляд, полный презрения и обещания боли — а потом перешагнул через моё тело, словно через мусор на дороге. Теперь я видел только его затылок, но уловил резкое движение. Блейк толкнул Джима в плечо с такой силой, что тот пошатнулся, и в тот же момент выхватил пистолет из его руки с ловкостью фокусника. — О себе позаботься, малыш Джимми, — его голос сочился ядом, когда он вытянул руку с оружием, целясь прямо мне в лицо. — Нам всем будет лучше, если он сейчас сдохнет. Я смотрел в чёрное дуло пистолета, ощущая странное спокойствие. Смерть, которая столько раз проходила мимо, наконец решила забрать меня. Что ж, я встречу её с открытыми глазами. — Вспомни условия наших, кхм, друзей, — голос Джима звучал напряжённо, словно натянутая до предела струна. — Хочешь в золоте купаться? Тогда опусти пистолет. Смотреть за их препираниями было скучно и утомительно. Я осторожно покосился в сторону Мейсона и почувствовал, как сердце пропустило удар от внезапного облегчения. Альфа зашевелился, медленно, с видимым усилием перевернулся на бок. Он был жив! Эта мысль наполнила меня новой силой, словно глоток свежего воздуха в душной комнате. — Ты смотри, — гортанный смех Блейка вернул меня к реальности, — да он о себе вообще не думает. Сердце громко стукнуло о рёбра, когда я вновь повернулся к Блейку и увидел, как его рука с пистолетом медленно, словно в кошмарном сне, сместилась в сторону Мейсона. Время растянулось, как резина, каждая секунда превратилась в вечность. — Блейк! — Джим подлетел к альфе и тряхнул его за плечо с такой силой, что тот пошатнулся. В его голосе звучало отчаяние, почти мольба. — Остановись! Он ведь… Прогремел выстрел — оглушительный в тишине, наступившей после их слов. Мейсон вздрогнул всем телом, словно от удара электрическим током, а затем обмяк, как марионетка с обрезанными нитями. Я замер, словно забыл, как дышать, как двигаться, как существовать. Мир сузился до одной точки — до тёмного пятна, которое стремительно расползалось под телом Мейсона, превращая серый асфальт в блестящую чёрную лужу. — Так будет с каждым, кто дорог тебе, — Блейк вернулся ко мне, его пальцы, холодные и жёсткие, ухватили меня за подбородок, вынуждая смотреть ему в глаза — бездонные колодцы, в которых не было ничего человеческого. — Следующий будет Фред. — Не смей, — слова вырвались из моего горла хриплым, надломленным шёпотом. От страха за Мейсона было тяжело говорить, словно невидимая рука сжимала горло, перекрывая доступ воздуха. — Ты будешь умолять меня о смерти, омега, — Блейк произнёс это с такой холодной уверенностью, что по моей спине пробежал ледяной ток. Его глаза, бездонные и пустые, как у акулы, смотрели сквозь меня. — Передай господину Бруксу, что мы вернём Микки только в том случае, если он отдаст своё место Нельсону. Разговор окончен. С этими словами Блейк отшвырнул меня, как надоевшую игрушку. Я упал на асфальт, чувствуя, как новая волна боли прокатывается по телу. Он скривился, словно увидел что-то отвратительное, и плюнул рядом со мной — маленькое, но унизительное действие, призванное показать, насколько я ничтожен в его глазах. Затем он поднялся во весь рост и отвернулся, его широкая спина в дорогом пиджаке постепенно удалялась. За ним, как тень, следовал Джим, иногда оборачиваясь на меня — в его взгляде читалось что-то, похожее на сожаление или вину. А может, мне просто хотелось так думать. Внезапно они сорвались на бег, словно почуяв опасность. Воздух разорвали множественные выстрелы — резкие, оглушительные в тишине, наступившей после их ухода. Не теряя драгоценных секунд, я пополз к Мейсону, чувствуя, как каждое движение отзывается пульсирующей болью во всём теле. Он всё так же лежал без движения, его фигура казалась неестественно застывшей. Мне было не интересно, кто пытался спасти меня, кто стрелял в Блейка и его людей. Меня волновало только одно — жив ли Мейсон. Я подполз к нему, оставляя за собой тёмный след крови на сером асфальте, и дрожащими пальцами попытался нащупать пульс на его шее. Ничего. Я не чувствую биения жизни под кожей. Не могу прощупать или… Нет, никаких «или»! Он должен жить! Должен! Я сел рядом, не обращая внимания на то, как брюки и ладони пачкаются в крови альфы — тёплой, липкой, пугающе обильной. Его бледность ужасала — он был почти белым, как первый снег или мел, которым рисуют контуры тел на месте преступления. Я коснулся его щёк — они были горячими, словно в лихорадке, и это дало мне крошечную искру надежды. Я начал трясти его, сначала осторожно, потом всё сильнее. — Мейсон, — хрипло позвал я, чувствуя, как имя застревает в горле. — Мейсон, прошу, посмотри на меня. Ноль реакции. Его лицо оставалось неподвижным, как маска. Я принялся бить по щекам сильнее, отчаянно пытаясь вызвать хоть какой-то отклик. Затем прислонился ухом к его груди, в надежде услышать сердцебиение — тихое, слабое, но всё же присутствующее. Нет, он жив, не может быть мёртв. Чёрт! Пытаясь унять трясущиеся руки, я оторвал рукав его рубашки — белой, теперь покрытой пятнами крови и грязи — и повязал им его раненое плечо. Кровь пропитала ткань моментально, превращая её из белой в алую. Я утёр непрошеную слезу, оставляя на щеке кровавый след, и осторожно, почти благоговейно, поцеловал его холодеющие губы. — Прошу тебя, — моя слеза упала на его ресницы, делая их влажными, словно он тоже плакал. — Я ведь… я… Слова застряли в горле, непроизнесённые признания повисли в воздухе. Я поднял голову, услышав приближающиеся шаги, и увидел бегущих ко мне Тони, Салли и Джона. Мои верные друзья, моя семья… Они мчались со всех ног, их лица искажены тревогой и страхом. Я опустил голову, продолжая гладить Мейсона по щекам, ощущая под пальцами колючую щетину, которая раньше так раздражала меня, а теперь казалась бесконечно дорогой. — Молю, сделаю всё, что попросишь, — мой голос осип от сдерживаемых рыданий, нос заложило от слёз, которые я не мог остановить. — Ты же жив, да? Просто молчишь. Неужели я никогда больше не увижу ту искру в его глазах, которая появлялась, когда он смотрел на меня? Не почувствую его крепких рук, обнимающих меня с такой силой, что становилось трудно дышать? Не услышу его голос, низкий и бархатистый, который заставлял меня и злиться, и сходить с ума от желания, и смущаться, как подросток? Я закусил губу до крови и всхлипнул, не в силах сдержать рвущиеся наружу эмоции. Надеюсь, ещё не поздно. Пожалуйста, пусть будет не поздно. Я несколько раз надавил на его грудную клетку, вспоминая уроки первой помощи, которые когда-то казались такими скучными и ненужными. Прильнул к его губам, вдыхая жизнь. И ещё раз. И ещё. Ничего. Никакой реакции. Салли над моей головой тихонько всхлипнул, его обычно жизнерадостное лицо было искажено горем. Джон тяжело опустился рядом со мной и положил именное оружие Мейсона — пистолет с гравировкой — на асфальт, словно отдавая последнюю дань уважения. Лицо заместителя Мейсона было обречённым, как у человека, потерявшего смысл жизни. Он прикрыл глаза и сжал кулаки с такой силой, что костяшки побелели. — В-вы чего? — я насторожился, чувствуя, как внутри всё холодеет от страшной догадки. — Сочувствую, — Тони прикрыл глаза, словно не мог смотреть на моё горе, и прижал рыдающего Салли к себе, обнимая его за плечи. Я снова посмотрел на Мейсона. Или на то, что осталось от него. Нет, это невозможно. Этого не может быть. Мои губы задрожали, как у ребёнка, готового расплакаться, руки тоже тряслись, словно у старика. Я не верю. Не могу поверить. — Нет… Умоляю, Мейсон, посмотри на меня, — мой голос сорвался на крик, полный такой боли, что птицы взлетели с ближайших деревьев. — Да хоть пальцем пошевели, если ты слышишь! Не бросай меня! — я вцепился в его рубашку с такой силой, что ткань затрещала, и начал трясти его, словно мог вытрясти жизнь обратно в это неподвижное тело. — Я не хочу без тебя. В этот момент, словно отвечая на мою отчаянную мольбу, Мейсон громко и жадно вздохнул — звук, похожий на хрип утопающего, вырвавшегося на поверхность. Я в шоке отпрянул, не веря своим глазам. Альфа с видимым усилием перевернулся на бок, закашлялся так, словно пытался избавиться от воды в лёгких, и снова лёг на спину, его грудь тяжело вздымалась. Он живой! Живой! Я рвано захихикал — звук, больше похожий на всхлип, — размазывая по своим щекам смесь слёз и его крови. Затем взял его лицо в ладони, словно величайшую драгоценность, и коснулся губами его носа — маленький, интимный жест, полный невысказанной нежности. Мейсон снова закашлялся, его тело содрогнулось от усилия. — Грузите их в машину, живо! — первее всех опомнился Джон, его голос звучал резко, командно. — Срочная госпитализация! Рука Мейсона, тяжёлая и слабая, накрыла мою. Его пыльное и грязное лицо, покрытое засохшей кровью и потом, медленно повернулось ко мне. Я был готов снова разреветься, но теперь от облегчения. Живой… Спасибо, Святые, спасибо за это чудо. Я уже было подумал, что никогда не увижу его карие глаза, тёплые и глубокие, как осенний лес, не почувствую его трепетных прикосновений, от которых по коже бежали мурашки. Мейсон опять принялся кашлять, да так надрывно, что его тело сотрясалось, словно в лихорадке. Каждый вдох давался ему с видимым усилием, каждый выдох сопровождался хрипом, от которого холодело сердце. Казалось, он готов выплюнуть собственные лёгкие — настолько мучительным был этот кашель. А потом из его потрескавшихся губ по небритому подбородку сбежала тонкая струйка крови — ярко-алая, пугающе яркая на фоне его бледной кожи. Она медленно прочертила дорожку вниз, к шее, оставляя за собой блестящий след, как улитка. Я в ответ сжал его руку — холодную, но всё ещё живую — и попытался улыбнуться, чтобы придать ему сил, показать, что всё будет хорошо. Но даже это простое движение лицевых мышц принесло такую острую боль, что перед глазами заплясали чёрные точки. Моя улыбка, должно быть, больше походила на гримасу боли, чем на выражение поддержки. Внезапно голова зазвенела с удвоенной силой, словно внутри черепа кто-то ударил в огромный колокол. Звон нарастал, заполняя всё пространство сознания, вытесняя все другие звуки — голоса друзей, шум ветра, даже собственное дыхание. Дышать становилось всё тяжелее, будто невидимая рука сжимала грудную клетку, не давая лёгким расправиться полностью. Каждый вдох был борьбой, каждый выдох — маленькой победой. Моментально возникшая жажда иссушила горло, превратив его в пустыню. Язык казался распухшим и шершавым, как наждачная бумага. Но самым странным и пугающим было то, как окружающий мир внезапно изменился — яркие краски летнего дня выцвели, словно старая фотография, оставив лишь чёрно-белые тона. Лица друзей, склонившихся надо мной, стали похожи на маски из старого немого кино — контрастные, с резкими тенями. Это вызвало во мне волну удивления, смешанного с нарастающим страхом. Что-то происходило со мной, что-то неправильное и опасное. Конечности, ещё недавно пронзаемые болью, теперь стали ватными и непослушными, словно принадлежали кому-то другому. Я пытался пошевелить пальцами, но они отказывались подчиняться, как будто связь между мозгом и телом была нарушена. Голова, казалось, наполнилась свинцом — тяжёлая, неподъёмная. Я чувствовал, как она медленно опускается, хотя изо всех сил пытался держать её прямо. Мир вокруг начал вращаться, сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее, превращаясь в размытый водоворот серых теней. Последнее, что я увидел перед тем, как тьма поглотила сознание, были глаза Мейсона — открытые, смотрящие прямо на меня с такой тревогой и нежностью, что сердце сжалось. В них читалось безмолвное обещание, клятва, которую не нужно было произносить вслух. «Я вернусь к тебе,» — казалось, говорили они. — «Держись.» А потом мир исчез, растворился в бесконечной черноте, и я упал в эту пустоту, как камень в бездонный колодец.