Туман. 2509

Мутило не по-детски. Тошнота накатывала волнами, заставляя сглатывать горькую слюну и дышать через рот. Всё тело ломило, словно каждую кость по отдельности выкручивали невидимые руки. Озноб бил с такой силой, что зубы стучали, а пальцы дрожали, как осиновые листья на ветру. Больничная простыня, жёсткая и пахнущая хлоркой, липла к влажной от пота коже. В просторной больничной палате, залитой безжалостным флуоресцентным светом, лежало много наёмников — мужчины разных возрастов, объединённые одним: все они были сломаны войной, которая даже не имела официального названия. У каждого ранения были страшнее, чем у соседа — словно жуткое соревнование, в котором никто не хотел побеждать. Кто-то с ампутированными конечностями, замотанными в толстые слои бинтов, кто-то с обожжённой кожей, блестящей от мази, кто-то с пустыми глазницами, прикрытыми марлевыми повязками. Не мне жаловаться на сотрясение мозга, когда рядом те, кто потерял части тела, те, кто погиб в бою, те, кто умер на операционном столе, не приходя в сознание. Неделя восстановления была мерзкой, тяжёлой, как бесконечный кошмар, от которого нельзя проснуться. Постоянные капельницы с прозрачной жидкостью, которая медленно, капля за каплей, вливалась в вены. Уколы, от которых на ягодицах и руках образовались синяки размером с кулак. Таблетки — горькие, как поражение, которые приходилось глотать горстями. Строгий постельный режим, превращавший каждый поход в туалет в настоящее испытание. Жрать приходилось по строгой диете — безвкусная каша, разваренные овощи, пресные супы. Тьфу. Первые два дня после Собрания я помню отрывками, как фрагменты разбитого зеркала — острые, болезненные, не складывающиеся в целостную картину. Вспышки сознания среди моря боли и лекарственного тумана. Но в памяти сохранился один момент, настолько яркий и чёткий, что до сих пор при его воспоминании сердце сжимается от тревоги и боли, словно в тиски. Когда ребята привезли меня и Мейсона в госпиталь, врачи, облачённые в белые халаты, похожие на саваны, сразу схватили нас и определили на каталки — холодные, металлические, с тонкими матрасами, пропитанными запахом антисептика. Несмотря на боль, пронзавшую каждый сантиметр тела, я не мог оторвать взгляда от Мейсона. Его лицо было белее мела, губы посинели, а грудь едва вздымалась. Врачи долго откачивали его на моих глазах — сцена, которая теперь преследует меня в кошмарах. Я поморщился от этого воспоминания, словно от физической боли, откинул тонкое больничное одеяло, пахнущее стиральным порошком и болезнью, и сел на краю кровати. Ноги, бледные и исхудавшие за неделю, коснулись холодного линолеума. Было страшно смотреть на то, как врач, с лицом, искажённым от напряжения, спасал его. Как он запускал сердце, которое успело остановиться — электрический разряд заставлял тело Мейсона выгибаться дугой, а потом безжизненно опадать. Снова и снова, пока монитор не запищал, показывая слабый, но устойчивый пульс. Мне никогда в жизни не было так страшно — ни в детстве, когда отец впервые взял меня на задание, ни во время первого боя, ни даже когда я сам был на волосок от смерти. И из-за этого я чувствовал себя отвратительно, словно предал кого-то. Даже тогда, когда Тони, мой верный друг и соратник, чуть не погиб, подорвавшись на мине, мне не было так плохо. Эта мысль грызла меня изнутри, как голодная крыса. Я глубоко выдохнул, чувствуя, как воздух со свистом проходит через лёгкие, и потёр шею, на которой всё ещё виднелись синяки от чьих-то пальцев. Хотелось покинуть общую палату, где пахло болью, мучениями и смертью — тяжёлый, удушающий запах, который, казалось, пропитал даже стены. Не один боец за эту неделю умер во сне, уйдя тихо, без борьбы, словно сдавшись. Несколько трупов обнаружил я сам, проснувшись среди ночи от тишины — слишком глубокой, слишком окончательной. Парочку нашли врачи при утреннем обходе — их лица, привыкшие к смерти, всё равно на мгновение темнели от скорби. Запах крови словно отпечатался на слизистой носа, въелся в неё, как въедается запах табака в одежду курильщика. Я не мог перестать его чувствовать — металлический, солёный, напоминающий о том, насколько хрупка человеческая жизнь. От этого постоянно тошнило, словно желудок пытался избавиться от воспоминаний. Я медленно поднялся с кровати, стараясь не потревожить заживающие раны, и, шаркая как старик, вышел в мрачный коридор, освещённый тусклыми лампами. Стены, выкрашенные в бледно-зелёный цвет, напоминали о плесени и болезни. Я обнял себя руками, чувствуя под пальцами выпирающие рёбра — за неделю я похудел так, что одежда висела на мне, как на вешалке. Хотелось домой — в тишину собственной квартиры, в тепло собственной постели, подальше от этого места, пропитанного страданием. Радовало только то, что пару дней назад Мейсон пришёл в себя — маленький лучик света в беспросветной тьме. До этого мне о нём ничего не говорили, лишь отмахивались с раздражением, мол, лучше думать о себе, о собственном выздоровлении. А как, когда этот человек влез под кожу, проник в самое нутро, стал частью меня? Как можно не думать о нём, когда каждый удар сердца отдаётся его именем? Дойдя до поста медсестры, я поздоровался с молодым медбратом, чьё лицо выражало бесконечную усталость, и грузно опустился на пластиковое кресло рядом с ним. Его щёки и глаза были впалыми, как у человека, не спавшего несколько суток, кожа бледная, с сероватым оттенком, как у покойника. Устал — это слово было написано на каждой черте его лица, в каждом движении его рук, перебирающих медицинские карты. Я осторожно зевнул, стараясь не делать резких движений, чтобы не вызвать очередную вспышку боли, пронзающую голову, и прикрыл глаза, чувствуя, как веки тяжелеют от усталости. — Когда я могу уйти? — мой голос звучал хрипло, как у старого курильщика. — Мне ничего нового не дают, кроме обезболивающих. Я здесь просто место занимаю. — Вы ни разу не соблюдали наши рекомендации, — бета устало вздохнул, и в этом вздохе было столько смирения, что мне стало неловко. — Чего вы ожидали? Прошлые недолеченные ранения всё усугубили. Вы должны быть благодарны, что вообще живы. — И? Я ж не в реанимации. Жив, цел, орёл, — я открыл глаза и скептически поднял бровь, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствовал себя на самом деле. Внутри всё ещё ныло от боли, а голова кружилась при каждом резком движении. — Ваш организм не сможет вечно выдерживать такой стресс и нагрузки, — медбрат произнёс это с такой усталой убеждённостью, словно повторял эту фразу сотни раз разным пациентам, таким же упрямым, как я. Его пальцы, с коротко остриженными ногтями и сухой кожей от постоянного мытья рук, нервно постукивали по столешнице. — Даже у военных есть длительные отпуска, а Вы не брали свой уже пару лет. Организм не машина, он изнашивается. Он недовольно покачал головой, и в этом жесте читалось искреннее беспокойство, а не просто профессиональная обязанность. — О выписке Вам надо с лечащим врачом говорить. Я лишь исполнитель, не принимаю таких решений. — Ладно, — я кивнул, чувствуя, как от этого простого движения в висках начинает пульсировать тупая боль. — Скажите, как там Мейсон? Он поправляется? Вопрос вырвался сам собой, хотя я обещал себе не показывать, насколько меня это волнует. Но беспокойство о нём грызло изнутри, не давая покоя ни днём, ни ночью. Бета улыбнулся — впервые за весь разговор его лицо смягчилось, морщинки в уголках глаз стали глубже. Он хмыкнул и подпёр голову кулаком, глядя на меня с каким-то новым пониманием, словно разгадал секрет, который я пытался скрыть. — Да. Удивительно, но на мистере Диасе всё заживает как на собаке, — в его голосе звучало профессиональное восхищение. — Уже порывается идти в бой, рвётся из палаты. Приходится чуть ли не привязывать. Я улыбнулся, чувствуя, как тяжесть, давившая на сердце последние дни, немного отступает. Жив и почти здоров. Эта мысль согревала, как глоток горячего чая в морозный день. — Когда я смогу с ним увидеться? — я с надеждой глянул на бету, не в силах скрыть отчаяние в голосе. — Вы ему ни муж, ни родственник, — его лицо снова стало профессионально отстранённым, как маска. — Не положено по правилам больницы. Я скрипнул зубами, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения. Уже третий раз спрашиваю, а ответ тот же — сухой, формальный, безжалостный. Можно же было войти в положение, проявить человечность, хотя бы на минуту пустить! Но нет же. Правила важнее человеческих чувств. Я глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться, и медленно поднялся, стараясь не делать резких движений, чтобы не спровоцировать новый приступ головокружения. Направился к кабинету лечащего врача, чувствуя, как каждый шаг отдаётся болью в теле. Хочу домой, тянет — сил нет. Больница высасывала последние крупицы энергии, словно вампир. Коридоры были пусты и гулки, как заброшенные туннели. Из-за закрытых дверей кабинетов доносился тревожный шёпот врачей, перемежающийся с монотонным писком медицинских аппаратов — звуковая дорожка к фильму ужасов. Холодный, безжалостный свет от флуоресцентных лампочек заставлял ёжиться от сосущего чувства тревоги, которое не отпускало ни на минуту. Вроде и должно было быть тепло в здании, но нет — холодно, словно сама смерть дышала в затылок. И этим самым мерзким, пробирающим до костей холодом отдавал каждый квадратный метр здания, каждая плитка на полу, каждая дверная ручка. В каждом углу, во всех комнатах витал стойкий запах боли и смерти — смесь антисептика, лекарств, пота и того неуловимого, но безошибочно узнаваемого аромата, который сопровождает уход человека из жизни. Запах, который невозможно смыть, сколько бы хлорки ни использовали уборщицы. Я прошёл мимо поворота к лестнице на второй этаж, где находилась реанимация — святая святых больницы, куда допускались только избранные. Сидящий около двери охранник, широкоплечий альфа с каменным лицом, даже не посмотрел в мою сторону, словно я был призраком, невидимым для живых. Дойдя до нужного кабинета, я коротко постучал костяшками пальцев по деревянной двери и осторожно заглянул внутрь, словно вор, боящийся быть пойманным. Доктор сидел за массивным столом, заваленным бумагами и медицинскими картами, а напротив него — Салли и Тони, мои верные друзья, которые тут же повернулись ко мне, услышав скрип двери. Их лица выражали смесь облегчения и тревоги. — Проходите, Итан, мы как раз о вас говорили, — доктор махнул рукой, приглашая войти. Его седые волосы и глубокие морщины вокруг глаз говорили о годах, проведённых в борьбе со смертью — борьбе, в которой не всегда удавалось победить. Я проследовал к столу и сел на свободный стул, рядом со своими ребятами. Они переглянулись между собой — быстрый, почти незаметный обмен взглядами, в котором читалось беспокойство. Салли опустил глаза, избегая моего взгляда, и это заставило тревогу внутри разгореться с новой силой, словно кто-то плеснул бензина в тлеющие угли. Они не раз приходили ко мне, пока я даже встать с постели не мог — сидели рядом, рассказывали новости, старались поддержать. Но на все мои расспросы о происходящем за стенами больницы они молчали, потому что доктор строго-настрого запретил мне волноваться, опасаясь осложнений. До сих пор я не видел Фреда и не знал, где правитель. Да и о дяде ничего не известно — эта неизвестность грызла изнутри, как голодная крыса. — Итан, — доктор — не помню его имени, хотя он представлялся не раз — привлёк моё внимание, постукивая ручкой по столу. — Я Вас выписываю, но не потому, что вы здоровы. Вижу, что нахождение здесь только угнетает вас, а психологическое состояние сейчас не менее важно, чем физическое. Дома Вам будет комфортней, а уж мистер Харт и мистер Диас проследят за вашим состоянием. — Мне не нужны няньки, — слова вырвались резче, чем я намеревался, но мысль о том, что кто-то будет контролировать каждый мой шаг, вызывала глухое раздражение. — А я Вас не спрашиваю, — доктор снял очки в тонкой металлической оправе и нахмурился, его взгляд стал жёстким, как у командира, отдающего приказ. — Если будут ухудшения, то, хотите Вы или нет, я притащу Вас обратно, даже если придётся связать и везти на носилках. Я слишком долго наблюдаю за Вами и мне категорически не нравится, как Вы относитесь к своему здоровью. Вы не бессмертны, молодой человек, хотя, кажется, в это искренне верите. Мне оставалось только кивнуть, признавая поражение. Я упёр локти в колени и спрятал лицо в ладонях, чувствуя, как усталость накатывает новой волной. Руки были приятно холодными на горячей коже лица, словно компресс. — Так, ну по поводу лекарств я вам всё рассказал, — доктор обратился к моим друзьям, его голос стал деловитым. — Постарайтесь проследить, чтобы он хорошо питался, крепко спал и побольше бывал на свежем воздухе. И, прошу вас, как минимум семь-десять дней абсолютного покоя. Чтобы никаких заданий, никаких тренировок, никаких стрессов. — Да, хорошо, — голос Тони звучал необычно серьёзно, без привычной иронии. — Что насчёт еды? Есть какие-то запреты? — Алкоголь и табак категорически нельзя, — доктор поднял палец, подчёркивая важность этих слов. — Жирную пищу нежелательно, много сладкого тоже. В умеренных количествах — пожалуйста. На этом всё. Можете забирать больного. Я поднял голову, чувствуя себя вещью, о которой говорят в третьем лице. Врач тяжело вздохнул, словно сбрасывая с плеч невидимый груз, провёл рукой по усталому лицу. Сменную одежду, таблетки в пластиковых оранжевых баночках с белыми крышками и зубную щётку с потрёпанной щетиной я аккуратно сложил в рюкзак Тони — чёрный, с множеством карманов и потёртостями на лямках. Переобулся с больничных тапок, которые шаркали по полу при каждом шаге, в свои старые кроссовки — они показались неожиданно тяжёлыми, словно к подошвам привязали свинцовые грузила. Направился к выходу, чувствуя странную смесь облегчения и тревоги. Напоследок обернулся и пожелал другим раненым наёмникам скорейшего выздоровления — их лица, бледные и осунувшиеся, с глазами, в которых застыла боль, отпечатались в памяти, как фотографии. На улице было сыро и грязно, словно мир оплакивал что-то невосполнимое. Прошедший днём ливень, яростный и безжалостный, сменился редкими каплями, которые падали с неба, как последние слёзы выплакавшегося ребёнка. Серое, в каких-то местах чуть ли не чёрное небо, затянутое тяжёлыми тучами, заставило поморщиться — оно давило, словно низкий потолок в тесной комнате. Благо, что от госпиталя до нашего дома минут десять максимум — я не был уверен, что выдержу долгую дорогу. Дорога, по обочинам которой росли деревья и кустарники — когда-то ухоженные, а теперь растрёпанные ветром и дождём — больше не казалась знакомой и родной. Всё стало… чужим, словно я вернулся в город, где вырос, но обнаружил, что за время отсутствия он изменился до неузнаваемости. Желание любоваться порядком, которое раньше наполняло меня гордостью за наш Сектор, пропало, потому что не было этого порядка. Что в душе, что здесь — всё вверх дном, всё перевёрнуто и искажено, как в кривом зеркале. — Вы знаете что-нибудь о Мейсоне? — я засунул руки в карманы кофты, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, и не надеясь на ответ. Вопрос, который я задавал десятки раз за последние дни, и каждый раз натыкался на стену молчания. — Всё нормально с ним, если не считать простреленного плеча и сломанных рёбер, — с долей раздражения, которое он даже не пытался скрыть, послышался голос Салли. Его обычно мягкие черты лица заострились, а в глазах читалось что-то, похожее на обвинение. Что я уже сделал не так — не знаю, но Салли отчего-то злится. И, возможно, на меня. Я поглубже вздохнул, чувствуя, как холодный воздух наполняет лёгкие, принося с собой запах мокрой земли и прелых листьев. — Я не хотел, чтобы всё так получилось, — слова прозвучали жалко и беспомощно, как оправдание ребёнка, разбившего вазу. — Не бери в голову, — отрезал Салли, и в этой короткой фразе было столько невысказанного, что она повисла между нами, как тяжёлый занавес. Я заскрипел зубами от грызущего чувства вины, которое разъедало изнутри, как кислота. Больше говорить не хотелось — каждое слово казалось лишним, неуместным. Да и к дому уже подходили — трёхэтажное здание из красного кирпича, с потемневшими от времени и дождя стенами. Я ненадолго остановился, окидывая его взглядом, как путник, вернувшийся после долгого отсутствия. Хоть и тянуло сюда все эти дни, но радости от возвращения не было. Дом казался пустым и таким же холодным, как коридоры госпиталя — безжизненная оболочка, лишённая души. Поджав губы, я пошёл внутрь, чувствуя, как каждый шаг даётся с трудом, словно ноги налились свинцом. Диваны в холле так и стояли на своих местах, покрытые тонким слоем пыли — молчаливые свидетели прошлого. Сейчас они напоминали тот день, когда Мейсона поставили ко мне в команду — его напряжённую фигуру, скептический взгляд, сдержанное рукопожатие. Я мягко улыбнулся этому воспоминанию и махнул рукой, приглашая Салли и Тони к себе. Одному быть не хотелось — тишина пустой квартиры казалась пугающей. Да и поговорить надо было — прояснить ситуацию, понять, что происходит за стенами больницы. Улыбка сошла на нет, словно стёртая невидимой рукой, когда я зашёл внутрь своей квартирки. Всё было перевёрнуто, словно здесь пронёсся ураган или бушевала стая диких зверей. Моя одежда и личные вещи валялись на полу в беспорядочных кучах, кровать разворочена, словно кто-то искал что-то в матрасе. Я нахмурился, чувствуя, как внутри поднимается волна гнева, и прошёл дальше, осторожно ступая между разбросанными вещами. Зеркало в ванной было разбито — осколки усеивали пол, как острые звёзды, отражая тусклый свет лампы. Банки из-под шампуней и кондиционеров разбросаны по всей комнате, некоторые разбиты, их содержимое растеклось по кафельному полу липкими лужами. На кухне творился такой же бардак — шкафчики распахнуты, посуда выброшена из ящиков, словно кто-то в ярости искал что-то конкретное. — Итан? — Тони обеспокоенно схватил меня за плечо, его пальцы впились в ткань куртки с такой силой, что я почувствовал это даже сквозь онемение от лекарств. — Даже не спрашивай, я ни черта не понимаю, — мой голос звучал глухо, словно из-под воды. Быстрый обыск не дал никаких результатов. Всё было на месте, да и ценного у меня нет — наёмники не привыкли обрастать имуществом, зная, как быстро всё может измениться. У нас в Секторе грабитель? Очень сомневаюсь — здесь каждый знает друг друга, а система безопасности такая, что муха не пролетит незамеченной. Пока я продолжал искать, что пропало, методично проверяя каждый уголок квартиры, Тони и Салли молча прибирались на кухне и готовили ужин — звуки их деятельности, такие обыденные и домашние, странно контрастировали с хаосом вокруг. Мои награды — блестящие медали в потёртых футлярах — были на месте, деньги за контракты тоже лежали там, где я их оставил. Вряд ли кому-то понадобились мои таблетки — и так уже все всё знают о моём состоянии здоровья, это не секрет. Постелив новое постельное бельё — свежее, пахнущее лавандой — я сел на кровать и задумался, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой. Что могли украсть у человека, являющегося наёмником? Что ему действительно нужно для работы и жизни? Оружие, деньги и… документы. Я бросился к столу, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле, чтобы проверить тайник — маленькую нишу, о которой знал только я. Достал последний ящик, вскрыл двойное дно и прикрыл глаза, чувствуя, как внутри всё обрывается. Ни документов, ни специального пропуска, позволяющего перемещаться по Секторам без проблем и лишних вопросов. Закрыли мне дорогу, твари. Заперли, как зверя в клетке. Отбросив ящик в сторону с такой силой, что он ударился о стену и разлетелся на куски, я поднялся и пошёл на кухню, на манящие запахи домашней еды, которые пробуждали воспоминания о лучших временах. Тони наливал чай в потрескавшиеся кружки — горячий пар поднимался над ними, как утренний туман над рекой. Салли накладывал суп по тарелкам — его движения были точными и экономными, как у человека, привыкшего к походной жизни. Я сел к столу, сложил руки в замок, чтобы скрыть их дрожь, и уставился на светлую жижу перед собой — куриный бульон с лапшой и овощами, простая еда, которая сейчас казалась пиром королей после больничной баланды. — Они документы и пропуск утащили, — произнес я, чувствуя, как горечь поднимается к горлу. Салли замер, словно статуя. Его глаза, широко распахнутые, метнулись к Тони, а затем снова ко мне. Рука, держащая половник, застыла над тарелкой, и несколько капель супа упали на стол. Он медленно закончил наливать, опустил половник и тяжело опустился на стул, будто ноги внезапно отказались его держать. Тони присоединился к нам, аккуратно ставя кружки на стол. Керамика тихо стукнула о деревянную поверхность. — Уверен? — голос Салли звучал напряженно, как натянутая струна. — Да, — ответил я, ощущая, как это короткое слово повисает в воздухе тяжелым грузом. — Тоже мне — новость! — пробурчал младший Диас, резко зачерпывая суп ложкой. Его лицо исказилось от плохо скрываемого гнева. — Чего ещё ожидать от предателей, которые скрываются. Аромат супа, обычно такой аппетитный, сейчас казался чужим и неуместным. Я смотрел на плавающие в бульоне кусочки овощей, чувствуя, как желудок сжимается от тревоги. — Салли, мне правда очень жаль. Я не виноват в том, что произошло, — произнес я, механически поднося ложку ко рту. Суп был безвкусным, несмотря на все старания Салли. — Хватит, — отрезал Тони. Он положил руку на бедро омеги, нежно сжимая, пытаясь отвлечь. Даже не будучи связанным с ними, я чувствовал, как напряжение исходит от Салли волнами. Его плечи были напряжены, а пальцы слишком крепко сжимали ложку. Мы продолжили есть в тяжелом молчании. Суп, безусловно, был вкусным — насыщенный, с ароматными травами и свежими овощами — но каждый глоток давался с трудом. Я вяло ковырялся в тарелке, наблюдая, как маленькие круги расходятся по поверхности бульона. В голове стояла звенящая пустота, прерываемая лишь гулом тревожных мыслей. Не хватало двоих рядом. Один из них Фред. Его отсутствие ощущалось физически, словно пустое место за столом кричало о себе. — Кстати, где Джонсон? Я его не видел с Собрания, — спросил я, поднимая взгляд от тарелки. Тони и Салли обменялись быстрыми взглядами — тот тип взглядов, который бывает только между людьми, разделяющими тяжелую тайну. Мое сердце пропустило удар, а брови невольно сошлись на переносице. — Давай ты, — Диас кивнул Харту, его голос звучал тише обычного. Салли сглотнул, его кадык дернулся. — В общем, мы не знаем. Он пропал. Мы не видели его с тех пор, как по рации с тобой говорили. Я аж подавился, суп пошел не в то горло. Прокашлявшись до слез на глазах, я уставился на ребят, чувствуя, как в груди одновременно закипают злость и страх — гремучая смесь, от которой кровь стучала в висках. — Вы почему мне сразу не сказали? — мой голос прозвучал хрипло и обвиняюще. — Не хотели волновать, — Тони виновато опустил голову, его широкие плечи поникли. — Молчанием вы сделали только хуже, — я резко отодвинул тарелку, звук скребущей по столу керамики прорезал тишину. Запустил руки в волосы, сжимая их у корней до боли. Пропал. Сразу после нападения. Блейк тогда говорил, что Фред следующий. Неужели поймали? Чёрт! Перед глазами пронеслись картины того, что могли сделать с Фредом, и от этого к горлу подступила тошнота. Я вскочил с места, стул с грохотом отлетел назад, и подошёл к открытому окну. Прохладный ветер коснулся лица, но не принес облегчения. Фред ведь даже ещё не вылечился полностью. Его рана… Он не смог защититься? Вполне возможно. Столько времени потеряли… Вдруг он уже мёртв?! Я глубоко вдохнул и выдохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Спокойно. Нужно мыслить рационально. Блейк хотел, чтобы я мучился? Да. Значит, Фред ещё жив. Блейк сто процентов хочет, чтобы я наблюдал за мучениями Джонсона. А если это так, то время ещё есть. Эта мысль принесла странное, извращенное облегчение. — Правитель где? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — В штабе запрятался, — Салли хмыкнул, его губы скривились в презрительной усмешке. — Уехать не может, боится за сына. Ну, и то, что на него по дороге в Сектор 4 нападут. — Известно что-нибудь о Микки? — я повернулся к ним и облокотился о подоконник. Солнечный свет падал мне на спину, создавая длинную тень на полу. — Ждут, когда Брукс отдаст своё место, — ответил Тони, его темные глаза блеснули тревогой. — О нет, я точно не хочу, чтобы одна тварь сменилась на более кровожадную тварь, — я хихикнул, но смех вышел нервным и пустым. Покрутил головой, чувствуя, как напряжение сковывает шею. — Ребёнка пытались вызволить? — Да, уже две группы отправили, — Салли опустил взгляд на свои руки, — но ни одна не вернулась. Я нахмурился и закрыл глаза, ощущая, как холодок пробежал по позвоночнику. Всё складывалось как нельзя хуже. Если уж группы элитных бойцов не вернулись, то мне и моей команде однозначный конец. Мы не супергерои, не обладаем сверхспособностями или неуязвимостью. Главное, чтобы с теми группами не ушёл мой дядя. Надеюсь, он остался при правителе. Эта мысль была единственным слабым лучом надежды в окружающей тьме. — Итан. Я открыл глаза, моргнув от яркого солнечного света, и уставился на приближающегося Тони. Его массивная фигура отбрасывала длинную тень на деревянный пол. Лицо альфы было напряжено, губы плотно сжаты в тонкую линию, а в глазах читалось что-то тревожное, почти болезненное. — Что? Ещё что-то случилось? — мой голос дрогнул, предчувствие холодной змеей скользнуло по позвоночнику. — Не томи. Тони глубоко вздохнул, словно собираясь с силами. Его широкая ладонь опустилась на моё плечо — тяжелая, но странно утешающая. Он медленно кивнул, и этот простой жест показался мне зловещим. — Тебе надо это увидеть. Поехали, — произнес он тихо, почти интимно, как будто делился страшной тайной. — Ладно, — я настороженно убрал его руку и покосился на Салли. Омега стоял у стола, нервно кусая изнутри щеки — привычка, которая проявлялась у него только в моменты сильного стресса. Его пальцы беспокойно теребили край рубашки, а взгляд избегал встречи с моим. Что бы ни случилось, это было серьезно. Тони позвал Салли, и они вместе вышли из квартиры. Я же быстренько переоделся, натягивая свежую футболку и джинсы, которые нашел в шкафу. Затем заглянул в оружейную напротив моей квартиры. Комната встретила меня запахом металла и оружейной смазки. Под кофту надел легкий броник, ощущая его прохладную тяжесть на коже. Взял нож — отполированная рукоять удобно легла в ладонь — и пистолет, проверив магазин и предохранитель. Мало ли. В нашем мире лишняя предосторожность никогда не бывает лишней. В машине тихо играло радио — какая-то старая мелодия, которую крутили еще до Катастрофы. Голос певца, поющего о потерянной любви, казался неуместно меланхоличным в напряженной атмосфере салона. Тони держал руку на бедре у омеги, его пальцы нежно поглаживали ткань джинсов Салли — жест, призванный успокоить не столько партнера, сколько себя самого. Я сидел на заднем сидении, взволнованно переводя взгляд то на затылки сидящих впереди, то в окно, за которым проплывали знакомые улицы. Сначала мы ехали по направлению к месту, где проходило Собрание. Дорога петляла между полуразрушенными зданиями, мимо проносились редкие прохожие, спешащие по своим делам. Свернули прямо перед лесом, где деревья стояли плотной стеной, словно часовые, охраняющие границу. Я сглотнул, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Что-то было не так. Машина свернула на узкую дорогу, обсаженную старыми ивами, чьи ветви печально склонялись к земле, будто оплакивая кого-то. Мы ехали к местному кладбищу, где хоронили как наёмников, так и военных. Я вытер вспотевшие ладони о штаны, когда заметил первые кресты и надгробия, выступающие из-за каменной ограды. Сердце сжалось от недоброго предчувствия. Тони вырулил к небольшой стоянке, где одиноко стояла потрепанная машина охраны. Он вышел из машины, хлопнув дверцей громче, чем нужно, и подозвал местного охранника — пожилого мужчину с седой щетиной и усталыми глазами. — Он до сих пор здесь? — спросил Тони, его голос звучал напряженно. — Да, со вчерашнего дня, — ответил охранник, качая головой. — Не уходит. — Кто «он»? — я вмешался, выходя из машины и натыкаясь на хмурый взгляд охранника. Старик окинул меня оценивающим взглядом, в котором читалась смесь жалости и настороженности. Он покачал головой и, не говоря ни слова, пошёл к своей коморке, прихрамывая на правую ногу. — Иди за мной, Итан, — Тони положил руку мне на плечо, его прикосновение было тяжелым, как свинец. Не любил я кладбища. Никогда. Они всегда вызывали во мне смесь страха и отвращения. Видел много людей, которые в конечном итоге оказывались здесь. Да и убивал я достаточно — лица некоторых до сих пор преследовали меня в кошмарах. Здесь смерть ощущалась ярче, острее, словно она была живым существом, бродящим между могилами. Это место безжалостно напоминало, что никто не вечен, что все мы — лишь временные гости в этом мире. Я зябко поёжился, несмотря на теплый день, и пошёл следом за Тони. Салли остался ждать в машине, его бледное лицо виднелось за стеклом — он смотрел прямо перед собой, избегая взгляда на кладбище. Свежих могил было много — слишком много. Они выделялись темными прямоугольниками свежевскопанной земли среди более старых, уже поросших травой холмиков. Новые могилы были усеяны искусственными цветами и венками — яркими пятнами на фоне серой земли и камня. На многих крестах фотографии отсутствовали, а если и были, то старые, выцветшие, где люди улыбались, не зная своей судьбы, и от радости их глаза сверкали жизнью, которой больше нет. На некоторых могилах сидели люди — члены их команд и напарники. Они плакали, не стесняясь своих эмоций, или просто сидели в оцепенении, глядя в никуда. Кто-то тихо разговаривал с могилой, словно умерший мог услышать. Горе здесь было почти осязаемым, оно висело в воздухе, как тяжелый туман. Я старался не задерживать взгляд на них, проходя мимо. Начинало грызть чувство вины, хоть я и понимал умом, что не виноват. А ещё это место безжалостно напоминало о смерти моих родителей — о двух могилах, которые я не мог навестить, потому что они остались в другом секторе. Тони двинулся в сторону двух отдельно стоящих могил, расположенных под старым дубом, чьи ветви создавали естественный навес. Около них на корточках сидел человек в темной одежде, с глубоким капюшоном, скрывающим лицо. Его плечи были опущены, вся поза выражала глубокое, безутешное горе. Подойдя ближе, Тони на мгновение остановился, затем медленно, почти благоговейно погладил оба креста, словно прощаясь с теми, кто лежал под ними. Он похлопал сидящего человека по плечу — жест молчаливой поддержки — и развернулся ко мне. — Я буду ждать в машине, — сказал он тихо и ушел, оставляя меня наедине с незнакомцем и двумя свежими могилами. Я опустился на корточки рядом с человеком и повернул голову, узнавая в нем Джона. Капюшон сполз, открывая его осунувшееся лицо с запавшими глазами и щетиной, которая, казалось, отросла за несколько дней. Сразу всё встало на свои места, но я всё-таки посмотрел на надписи на крестах, чувствуя, как сердце сжимается от боли. Ребята из команды Мейсона теперь лежали глубоко под землёй. Их имена, выведенные на простых деревянных табличках, казались неуместно обыденными для людей, чьи жизни оборвались так внезапно и жестоко. Джон сжимал в кулаке землю с такой силой, что побелели костяшки. Под ногтями было грязно, словно он рыл яму сам, пытаясь физическим трудом заглушить душевную боль. На его щеках виднелись дорожки от слез, смешанных с грязью — свидетельство того, что даже самые сильные люди могут сломаться под тяжестью потери. Я поджал губы и осторожно дотронулся до его предплечья, ощущая под пальцами напряженные мышцы. Джон нервно дёрнулся, словно мое прикосновение обожгло его. Его взгляд оставался прикованным к свежим могилам, к земле, которая еще не успела осесть. — Знаешь, как они умерли? — спросил он хриплым голосом, будто не использовал его долгое время. В этих простых словах звучала такая боль, что у меня перехватило дыхание. — Как? — тихо спросил я, хотя часть меня не хотела знать ответ. — Достойно, — Джон медленно разжал руку, и комочки земли посыпались между его пальцами, как песок в часах, отмеряющий чью-то жизнь. — Пока я и твои ребята ехали за вами, они спасали заложников. Один умер сразу, от выстрела в голову. Даже не успел понять, что произошло. Он сделал паузу, и я видел, как дрожат его губы, как он пытается сохранить самообладание. — Другой же прикрыл собой заложников, отвёл в безопасное место и… — его голос сорвался, не в силах закончить фразу. Воображение услужливо дорисовало картину: раненый боец, ведущий группу испуганных людей, знающий, что каждый шаг может быть последним. — Мне жаль, Джон. Правда, — произнес я, чувствуя, насколько пусто и бессмысленно звучат эти слова перед лицом такой потери. Альфа медленно повернулся ко мне. В его покрасневших глазах стояли непролитые слёзы, делая радужку ярче, почти лихорадочно блестящей. Но за этой влагой я видел ненависть — острую, как лезвие ножа, готовую в любой момент обратиться против меня. — Если умрёт Мейсон, то вина будет на тебе, — каждое слово падало тяжело, как камень на могилу. — Я не представляю, как он воспримет новость о смерти половины команды. Его слова ударили меня под дых, выбивая воздух из легких. Я почувствовал, как внутри поднимается волна гнева — не на Джона, а на всю эту ситуацию, на несправедливость мира, в котором мы живем. — Ты думаешь, мне не тяжело? — я криво улыбнулся, чувствуя, как дрожат губы. — Мне не страшно? Да я до усрачки боюсь за него! Каждую минуту, каждую секунду! Мой голос становился все громче, эхом отражаясь от надгробий. — То, что Нельсон нас предал — не моя вина, а его, только его! Только этого чёртового Фрея! — Не кричи, здесь тебе не лес, — Джон устало утёр нос рукавом, оставляя на ткани грязный след. — Здесь люди покоятся. Повисло тяжелое молчание, нарушаемое лишь далеким карканьем ворон и шелестом листвы. Он снова отвернулся, сгрёб горсть земли и опять сжал ее в кулаке, словно пытаясь удержать что-то ускользающее. Я же опустил руку на холодную поверхность могильного холмика. Земля была влажной и прохладной под моими пальцами. Хоть и не знал близко его ребят, но было не легче. Потеря ощущалась как своя — еще две жизни, оборванные из-за этого безумия. Ветер усилился, принося запах приближающегося дождя. Небо затягивалось тяжелыми, свинцовыми тучами, словно природа готовилась оплакать погибших. — Он говорит по ночам, — внезапно произнес Джон, нарушая тишину. Его голос звучал глухо, будто доносился издалека. — Речи о тебе и предательстве Нельсона. Он хмыкнул, но в этом звуке не было веселья, только горечь. — А когда просыпается, то мучается от лютых головных болей. Кричит так, что стены дрожат. Мое сердце сжалось от этих слов. Я представил Мейсона, мечущегося в бреду, зовущего меня, и не находящего ответа. — Как его общее здоровье? Скоро на ноги встанет? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все переворачивалось от страха услышать ответ. — Ну, как тебе сказать, — Джон хмыкнул и посмотрел на серое небо, словно ища там ответы. Капля дождя упала на его щеку, смешиваясь со слезой. — Сломанные рёбра, огнестрельное ранение, сотрясение, множество синяков, ушибов и ран… Каждое слово было как удар ножа. Я представлял его тело, покрытое бинтами и синяками, его бледное лицо, искаженное болью. — Понятно, — я поспешил перебить его, не в силах слушать дальше. Каждая деталь его состояния отзывалась во мне физической болью. — Да перестань переживать, — Джон бросил на меня взгляд, в котором странным образом смешались раздражение и понимание. — Он просил позаботиться о тебе, если что-то случится. Всю плешь проел из-за тебя. Он грустно улыбнулся, и на мгновение я увидел в нем не грозного альфу, а просто уставшего человека, потерявшего друзей и боящегося потерять еще одного. — Пару месяцев незаметно таскался за тобой, как собачонка. А потом у Нельсона напрашивался на совместное задание. — Серьёзно? — я удивлённо посмотрел на альфу, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Дождь усиливался, но я едва замечал холодные капли, падающие на лицо и плечи. — Ага, — кивнул Джон. — Я до вчерашнего дня не понимал, а потом узнал, что ты омега. Он посмотрел мне прямо в глаза, и его взгляд стал жестким, почти угрожающим. — Так что не морочь ему голову. — В смысле? — я нахмурился, чувствуя, как внутри поднимается волна возмущения. — Причём тут то, что я омега? — Он сходит с ума из-за твоего запаха, разве не ясно? — Джон произнес это так, словно объяснял очевидное ребенку. — Если ты не питаешь к нему тех же чувств, то отвали от него. По-хорошему прошу. Его слова ударили меня, как пощечина. То есть, Джон считает, что я из выгоды с ним общаюсь? Из-за какой, отца за ногу, выгоды?! Я почувствовал, как кровь приливает к лицу, как внутри закипает ярость. — Знаешь что? А не пошёл бы ты на… — начал я, поднимаясь на ноги и сжимая кулаки. — Был. Не понравилось, — перебил меня Джон, тоже поднимаясь. Он был выше меня на полголовы, его фигура, казалось, заслоняла небо. Он бросил еще одну горсть земли на могилу, словно прощаясь. — Пока ты на нашей стороне, я буду помогать. Дождь теперь лил вовсю, превращая землю под нашими ногами в грязь. Вода стекала по нашим лицам, смывая слезы и грязь, но не могла смыть боль и страх, которые мы оба чувствовали. И ушёл, оставив меня в растрёпанных чувствах, словно ураган, пронесшийся через мою душу. Эмоции бурлили внутри, сталкиваясь и перемешиваясь — то ли я злился, то ли грустил, то ли боялся — непонятно, но плохо, невыносимо плохо. Дождь усилился, холодные капли барабанили по моим плечам, пробирались за воротник, стекали по спине. Нахмурившись и закрыв глаза, я покачал головой и медленно поднялся, чувствуя, как промокшие джинсы тяжело облепили ноги. Я бросил последний взгляд на могилы — два свежих холмика, которые дождь постепенно превращал в грязь. Мысленно попрощался с людьми, которых едва знал, но чья смерть теперь лежала тяжелым грузом на моей совести, и пошёл к машине, увязая ботинками в раскисшей земле. Что было бы, если бы я не бросился в погоню, захватив Мейсона? Эта мысль преследовала меня, как назойливая муха, жужжащая над ухом. Да ничего. Нельсон не станет убивать ребёнка, пока не добьётся цели — это было очевидно. Иначе это всё бессмысленно, весь его план рухнет. Я мог и не рисковать, учитывая этот факт. Тогда бы Мейсон был здоров, целый и невредимый. Возможно, были бы живы его ребята — те самые парни, чьи тела теперь навсегда останутся в этой холодной земле. Дождь смешивался с непрошеными слезами на моем лице, когда я шел между рядами могил. Вороны, потревоженные моим появлением, взлетели с ближайшего дерева, их черные крылья на фоне серого неба казались траурными лентами. Да только толку об этом думать сейчас, когда всё уже случилось? Вечно мучить себя угрызениями совести? Ну не виноват я в том, что Нельсон предатель! Не мог он за короткое время всё спланировать. Он долго проворачивал дела за нашими спинами, плел свою паутину лжи, а я, как муха, попался в нее. Я не мог на это повлиять! Хотя… мог догадаться, ещё после задания в Секторе 5, когда заметил его странное поведение, те тихие разговоры по рации, которые он прекращал при моем появлении. Прав был Нельсон, я глупый и слепой, как новорождённый котёнок. Доверчивый идиот, который не видел дальше собственного носа. Я добрался до машины, где меня ждали Тони и Салли. Их лица за запотевшим стеклом казались размытыми, нечеткими, как и мои мысли. Открыв дверь, я молча сел на заднее сиденье, оставляя мокрые следы на обивке. Никто не произнес ни слова, когда Тони завел мотор и мы тронулись с места, оставляя кладбище позади. Прошло несколько дней с момента посещения кладбища, но тяжесть в груди не уменьшилась — она лишь трансформировалась из острой боли в тупое, постоянное ощущение, как старая рана, которая ноет перед дождем. Я готовился ко встрече с правителем, перебирая в голове возможные сценарии разговора, не переставая думать о Мейсоне. Его образ преследовал меня — бледное лицо, искаженное болью, забинтованное тело на больничной койке. С Салли и Тони я говорил мало — лишь необходимый минимум слов, чтобы поддерживать видимость нормальных отношений. Они разделяли утрату Джона, и я часто ловил на себе взгляд Салли — не злой, но полный немого укора. Я понимал, что он винит меня, хоть и не говорит об этом вслух. Его глаза, обычно теплые и живые, теперь смотрели сквозь меня, словно я стал призраком. Мы ни разу не начинали разговор о том, что будет дальше. Эта тема висела между нами, как дамоклов меч, готовый упасть в любой момент. По сути, я ведь теперь человек правителя — его пешка, его инструмент. Салли и Тони больше не подчиняются моим приказам, как лидера команды. Команды нет — она рассыпалась, как карточный домик под порывом ветра. Я перерыл всю квартиру, заглядывая в каждый угол, проверяя каждый ящик и шкаф, но документы так и не нашёл. Сделать новые не так уж быстро, как хотелось бы — бюрократическая машина в нашем мире работает со скрипом, особенно когда дело касается пропусков и удостоверений. Да, я могу попросить правителя помочь с этим, но толку? Это ведь тоже время, которого у меня нет. Да и он попытается поиметь свою выгоду с этого. Как пить дать — правитель никогда не делает ничего просто так, каждая его услуга имеет свою цену, часто непомерно высокую. В день встречи я долго стоял перед зеркалом, разглядывая свое отражение. Темные круги под глазами выдавали бессонные ночи, проведенные в размышлениях и самобичевании. Расчесав непослушные волосы, я засунул пистолет в кобуру — его тяжесть на боку была странно успокаивающей — и вышел из квартиры, после поднимаясь на этаж к ребятам. В коридоре стояла непривычная тишина, давящая на уши, как перед грозой. Раньше было иначе, совсем иначе. Вечно играла какая-то музыка — чаще всего старый рок, который так любил Фред — слышались голоса и смех. Наша база была живым организмом, пульсирующим энергией и жизнью. Сейчас, без Фреда и с нынешней ситуацией, было тяжко на душе, словно кто-то выкачал весь воздух из этого места, оставив лишь пустую оболочку. Едва я постучал в дверь, как выглянул потрёпанный Тони. Его обычно аккуратно уложенные волосы были взъерошены, рубашка застегнута неправильно, пропуская одну петлю. Он жестом пригласил меня внутрь, избегая прямого взгляда. В квартире было душно, воздух казался густым и тяжелым. Пахло чем-то сладким, терпким — запах, который невозможно было не узнать. Я глянул на красного Салли, чьи щеки пылали румянцем, а глаза блестели лихорадочным блеском, и тихонько хмыкнул, понимая, что тут происходило. Омега стоял у окна, нервно теребя край своей футболки, его шея была покрыта свежими метками — следами страсти, которую я невольно прервал. На моих глазах они быстро собрались, при этом не произнося ни слова, словно разговаривали телепатически. Всё было в тишине, нарушаемой едва уловимой медленной музыкой из их спальни — мелодия, полная тоски и нежности, странно контрастировала с напряженной атмосферой в комнате. Салли избегал моего взгляда, его движения были резкими, нервными, как у загнанного зверя. Тони же, напротив, двигался с преувеличенной осторожностью, словно боялся что-то разбить — может быть, хрупкое равновесие, установившееся между нами. В их квартире было уютно, по-домашнему тепло — Салли определенно приложил к этому руку. На подоконниках стояли комнатные цветы — сочная зелень суккулентов соседствовала с нежными фиалками, чьи фиолетовые цветки тянулись к свету. На полках аккуратно расставлены разные фигурки — маленькие стеклянные животные, деревянные статуэтки, привезенные из редких вылазок за пределы сектора — и рамки с фотографиями, запечатлевшими редкие моменты счастья в нашем суровом мире. На одном из снимков я заметил нас всех — команду в полном составе, включая Фреда, чья широкая улыбка теперь казалась призраком из другой жизни. Царил лёгкий, уютненький беспорядок — не хаос, а именно та степень неидеальности, которая делает дом живым. Книга, оставленная раскрытой на подлокотнике кресла; плед, небрежно брошенный на диван; чашка с недопитым чаем на журнальном столике. На кухне у них вечно были фрукты в плетеной корзине — яркие пятна цвета среди серых будней — и печенье, которое Салли сам готовил время от времени, наполняя квартиру ароматом ванили и корицы. Когда они наконец-то закончили со сборами — Тони сменил рубашку, а Салли попытался пригладить непослушные волосы и спрятать следы на шее под воротником куртки — мы вышли из дома. Салли дважды проверил замок, прежде чем мы направились ко штабу. Решили пройтись пешком, несмотря на то, что небо затягивали тяжелые тучи, предвещая дождь. Улицы были непривычно пустынны. Редкие прохожие спешили по своим делам, опустив головы и избегая смотреть по сторонам. Напряжение в секторе ощущалось физически — оно висело в воздухе, как запах перед грозой. — Сал, тебе известно что-нибудь о Мейсоне? — я нарушил молчание, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно, хотя сердце забилось чаще при одном упоминании его имени. — Джон ничего не говорил? Салли бросил на меня быстрый взгляд, в котором читалась смесь раздражения и сочувствия. — Всё относительно нормально для человека, у которого сломано шесть рёбер и дыра в плече, — фыркнул он, крепче сжимая руку Тони, словно ища поддержки. Его пальцы переплелись с пальцами альфы в жесте, говорящем о глубокой связи между ними. Я закусил губу и кивнул, ощущая горечь во рту, словно проглотил что-то несвежее. Заслужил такое отношение? Может быть. С какой стороны посмотреть. Обидно? Безусловно — Салли всегда был мне другом, а теперь между нами словно выросла стена. Страшно? Разумеется — страх потерять еще одного близкого человека грыз меня изнутри. — Пожалуйста, скажи нормально, — мой голос дрогнул, выдавая эмоции, которые я пытался скрыть. — Ты же знаешь, что мне очень жаль. Я умоляюще глянул на Салли, который закатил глаза, но в его взгляде что-то смягчилось. Он вздохнул, словно сдаваясь. — Завтра выписывают, — произнес он тише, без прежней резкости. — Мейсон написал отказ от госпитализации. Идиот. — Правда? — я не смог скрыть волнения, которое прозвучало в моем голосе. — Во сколько? Джон будет его забирать? — Не знаю! — отрезал Салли, и я понял, что исчерпал его терпение. Я поспешил заткнуться, опустив взгляд на потрескавшийся асфальт под ногами. Но в душе стало на порядок легче, словно тяжелые тучи внутри меня начали рассеиваться. Радостная улыбка непроизвольно тронула мои губы, как будто я сбросил тяжелый балласт, тянувший меня ко дну. Может, встретить его завтра? Неважно во сколько по времени, я и подождать с раннего утра могу. Увидеть бы глаза его — эти невозможные серые глаза, меняющие цвет в зависимости от настроения; почуять запах — терпкий, с нотами хвои и чего-то неуловимо дикого; ощутить тепло его кожи, дотронуться до рук с длинными пальцами и мозолями от оружия… Я облизнул пересохшие губы, вспоминая момент в туалете — его горячее дыхание на моей шее, сильные руки, прижимающие меня к стене. Это было нихрена не романтично — грубо, почти отчаянно. Зато я понял каково это, когда хочешь другого человека так сильно, что готов забыть обо всем на свете. Впереди показался штаб — массивное серое здание с узкими окнами, напоминающее крепость. Сейчас оно было оккупировано со всех сторон военными в полной боевой выкладке. Их черная форма резко контрастировала с серыми стенами, создавая впечатление роя насекомых, облепивших камень. Удивительно, давненько их в нашей половине Сектора не было. Вроде и бок о бок живём, но нет, они редкие гости — обычно предпочитают держаться своей территории, не смешиваясь с гражданскими. В окнах виднелись снайперы, их винтовки поблескивали на солнце, когда редкие лучи пробивались сквозь тучи. Прямо у входа расположились пулемётчики, их тяжелое оружие было направлено на площадь перед зданием — явное предупреждение любому, кто осмелится приблизиться с недобрыми намерениями. Я усмехнулся, чувствуя, как внутри поднимается волна презрения. Боится правитель за свою грязную шкуру. Скотина. Прячется за спинами солдат, пока обычные люди страдают от его решений. Военный на входе — молодой парень с каменным лицом и холодными глазами — выставил передо мной ладонь, преграждая путь. Его форма была идеально выглажена, каждая пуговица блестела, словно он собирался на парад, а не стоял на посту. Глубоко вздохнув, я оглянулся на Салли и Тони, ища поддержки. Они лишь пожали плечами, их лица выражали смесь сочувствия и беспомощности. — Итан Флорес, командир элитного батальона омег, — произнес я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и властно. — Пропусти. — У правителя на сегодня не назначены встречи, — от монотонного голоса часового захотелось лечь и уснуть прямо на ступенях. Он смотрел сквозь меня, словно я был призраком. — Предоставьте удостоверение элиты. Я открыл было рот, но не смог выдавить и слова. Горло сжалось, словно невидимая рука схватила меня за шею. Вот ведь сука. Я не принял значок. Оставил у Брукса, когда в ярости выбежал из его кабинета. Теперь этот кусок металла, символизирующий мой статус и власть, лежал где-то в ящике стола правителя, а я стоял перед его дверью, как нищий, просящий подаяния. Дверь позади военного открылась с тихим скрипом, и на пороге показался его коллега. Только полос и звёзд на его погонах было больше — золотые нашивки сверкали в тусклом свете, говоря о высоком звании. Его лицо, испещренное морщинами и шрамами, говорило о долгих годах службы и множестве битв. Я глянул на него с немой мольбой, чувствуя, как сердце колотится о ребра. Капля пота скатилась по виску, несмотря на прохладный ветер. Этот человек мог либо открыть мне дорогу, либо захлопнуть дверь перед носом — и от его решения зависело слишком многое. — Васкес, пропусти их, — голос старшего офицера прозвучал неожиданно мягко, с легким акцентом, выдающим его южное происхождение. Он окинул нас внимательным взглядом, задержавшись на моем лице. — Запомни, они единственные, кому здесь можно доверять. В его словах прозвучала странная уверенность, будто он знал нас лично, хотя я был уверен, что никогда прежде не встречал этого человека. Морщины вокруг его глаз углубились, когда он слегка улыбнулся — улыбка, не затрагивающая глаз, профессиональная вежливость солдата. Тот, кого назвали Васкесом, подвинулся с видимой неохотой и кивнул, его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то похожее на раздражение. Я махнул рукой своим ребятам, приглашая следовать за мной, и зашёл в здание, чувствуя, как напряжение в плечах немного отпускает. Штаб за время оккупации военными внешне никак не изменился — те же серые стены, потертый линолеум на полу, тусклые лампы под потолком. Лишь людей прибавилось, и значительно. На квадратный метр человек пять, не меньше — военные в форме, гражданские в строгих костюмах, все с напряженными лицами и быстрыми, нервными движениями. Тьфу. Ни чихнуть, ни вздохнуть свободно. Воздух был спертым, пропитанным запахом пота, оружейной смазки и страха — да, страх имеет свой запах, кислый и резкий. — Привет, Итан, — военный, который сказал меня пропустить, широко улыбнулся, обнажая ровные белые зубы, и протянул руку. Его улыбка казалась искренней, в отличие от большинства людей в этом здании. — Я Дэвид Мёрфи. — Привет, — я пожал крепкую, горячую и мозолистую руку, ощущая силу его хватки. Его ладонь была сухой и теплой, с мозолями в тех же местах, что и у меня — от оружия. — Мы можем поговорить с Бруксом? — Конечно, я проведу вас, — Мёрфи кивнул, его темные волосы, коротко стриженные по военному уставу, блеснули под светом ламп. — Столько случилось, пока ты приходил в себя! Я внимательно оглядел черноволосого военного и нахмурился, пытаясь понять, почему его лицо кажется смутно знакомым. Почему он говорит со мной, как с закадычным другом? Я его не помню, уверен, что мы не знакомы. Нос этот с горбинкой, узкие глаза с легкой раскосинкой, шрам, пересекающий левую бровь… Кто это? Память упорно отказывалась подсказывать. — Скажу так: дела обстоят плохо, — Мёрфи поджал губы, образуя тонкую линию, и пошёл к лестнице, его ботинки тяжело стучали по полу. — Правитель из норы не выходит. Его муж слезами обливается, говорит, чтобы Брукс без Микки не возвращался в Сектор 4. Мы начали подниматься по лестнице — узкой, с потертыми ступенями, хранящими следы тысяч шагов. Стены здесь были покрыты облупившейся краской, местами обнажая бетон — никто не заботился о ремонте в эти тревожные времена. — Пф, будь у меня дети, я б тоже так сказал, — пробурчал Салли позади меня, его голос звучал приглушенно, словно он боялся, что его услышат. — Брукс не знает, что делать, — продолжил я, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в ехидной усмешке. — Отдаст место или нет — умрёт. Сможет вернуться домой с Микки или без — муж прикончит. Мы свернули к бывшей берлоге Нельсона — я помнил эту дорогу наизусть, сколько раз приходил сюда с отчетами, не подозревая, что каждый шаг приближает меня к предательству. — Вот и я о том, — кивнул Мёрфи, его лицо стало серьезным. — Сэм говорит, что вы сможете разобраться с этим. Типа, дольше всех знакомы с Нельсоном. — Сэм здесь? Флорес? — я воодушевился, чувствуя, как сердце подпрыгнуло от радости. Мысль о том, что дядя рядом, что он в безопасности, наполнила меня неожиданной силой. — Ага, — Мёрфи остановился около знакомой двери, за которой раньше располагался кабинет Нельсона. — Сутки напролёт проводит с Бруксом. Его это изрядно уже достало. Сколько прошло? Неделя? Я покачал головой, не удостоив его ответом, и, не стучась, зашёл в бывшую квартиру Нельсона. Комната, когда-то бывшая образцом порядка и минимализма, теперь напоминала поле боя — бумаги разбросаны по столу, пустые чашки из-под кофе, смятые одноразовые тарелки. Мой взгляд тут же наткнулся на правителя, сидевшего на диване. При нашем появлении он вскочил, как ужаленный, и буквально вжался в угол, его лицо исказилось от страха. Я хихикнул, качая головой в притворном изумлении. Вот уж кому «смелости» не занимать. Правитель, гроза Сектора, сейчас напоминал загнанного кролика — бледный, с кругами под глазами и трясущимися руками. — Итан? — раздался знакомый голос сбоку, глубокий и теплый, как летний вечер. Я резко повернулся и увидел его — своего дядю, Сэма Флореса. Он стоял у окна, высокий и прямой, как всегда, но я заметил новые морщины на его лице, седину в темных волосах, которой, казалось, стало больше за эти дни. Его правая рука была перевязана, бинты выглядывали из-под закатанного рукава рубашки. Не сдержавшись, я бросился к нему, преодолев разделяющее нас расстояние в несколько широких шагов. Обхватил его руками, сжал до хруста в локтях, чувствуя, как внутри разливается тепло — тепло дома, безопасности, семьи. Я потерся щекой о его разгрузочный жилет, вдыхая знакомый запах — порох, кожа, едва уловимый аромат одеколона, который он использовал с тех пор, как я себя помню. Тут же почувствовал ласковое прикосновение его здоровой ладони к моим волосам — нежное, почти невесомое, словно он боялся, что я исчезну. Я знал, что сейчас на его лице самая нежная улыбка на свете — та, которую он приберегал только для меня, своего племянника, последнего оставшегося родного человека. — Как ты, малыш? — его вкрадчивый шёпот над моей головой послал мурашки по спине, голос звучал хрипло, словно он долго молчал или кричал. — Прости, что не смог навестить в больнице. — Я скучал, — признался я, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Поднял голову, встречаясь с его взглядом — карие глаза, точно такие же, как у меня, смотрели с любовью и беспокойством. — Как ты тут? В его глазах читалась усталость — глубокая, выматывающая усталость человека, который слишком долго держится на одном упрямстве. Но за ней скрывалась сила — та самая сила, которая всегда восхищала меня в нем, которая помогла ему выжить и вырастить меня после смерти моих родителей. — Честно? Бесит уже, хочу в отпуск, — выдохнул я, чувствуя, как напряжение последних недель давит на плечи. Сэм подмигнул, его глаза блеснули озорным огоньком. Я медленно разжал объятия и отступил на шаг, прокашливаясь, словно пытаясь вернуть себе самообладание. Улыбка сползла с моего лица, как маска, уступая место холодной серьезности. Воздух в комнате казался густым, наполненным невысказанными угрозами. Брукс восседал на диване с показным спокойствием, но его глаза, настороженно следящие за каждым моим движением, выдавали внутреннее напряжение. Его пальцы нервно сжимали стакан с тёмно-красной жидкостью, похожей на загустевшую кровь. Нога беспокойно отбивала ритм по полу — тук-тук-тук — как метроном отсчитывающий время до неизбежного конфликта. Я с неприятным скрипом придвинул стул и сел напротив, морщась от резкого запаха, исходящего от правителя — смесь кислого пота и едкого перца, от которой першило в горле. Салли встал рядом, его присутствие ощущалось как надежный щит за спиной. Тони же, демонстративно игнорируя всю ситуацию, с показной ленью направился в спальню, словно происходящее было недостойно его внимания. Скрестив руки на груди, я впился взглядом в Брукса. В голове пульсировал один вопрос: какую игру он ведет? Что скрывается за этим визитом? — Здравствуй, Итан, — Брукс растянул губы в улыбке, фальшивой, как пластиковые цветы. Он медленно покачивал стаканом, заставляя жидкость гипнотически кружиться. — Как здоровье? Как Мейсон? — На чистоту, — я подался вперед, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости. — Вам глубоко насрать на нас, особенно на самочувствие, — мои губы растянулись в оскале, обнажая зубы, как у загнанного в угол зверя. — А мне насрать на ваши правительственные делишки. — К чему ты клонишь? — в голосе Брукса прорезались стальные нотки. Он резко поставил стакан на пол, звук стекла о паркет прозвучал как выстрел в тишине комнаты. Его щеки покрылись неровными красными пятнами, брови сошлись на переносице, а пальцы начали выбивать нервную дробь по обивке дивана — тревожный сигнал, предвещающий бурю. — Я под ваше командование никогда не встану, ясно? — каждое слово падало тяжело, как камень. — Чтобы подчиняться кому-то ещё? Да никогда в жизни, по горло хватило. — Это от тебя теперь не зависит, — отрезал Брукс, его голос звенел от едва сдерживаемого гнева. — Вы думаете, что я не разберусь с вашими вояками? — я медленно хрустнул пальцами, наслаждаясь тем, как расширились зрачки Брукса от этого звука. — Ну, может и нет, зато вы сейчас передо мной. Безоружный, — низкий рык вырвался из моего горла, заставив воздух в комнате завибрировать. — Напуганный… — Ты мне угрожаешь? — Брукс вскочил на ноги, его лицо исказилось от ярости, кулаки сжались так сильно, что костяшки побелели. — Нет-нет, что Вы! — я поднял руки в притворно-миролюбивом жесте, чувствуя, как уголки губ дергаются в сдерживаемой усмешке. — Просто предупреждаю. — А ты не забыл, что скрывал свой класс целых восемь лет? — Брукс прищурился, его глаза превратились в узкие щели, полные холодного расчета. — Не боишься, что я тебя, твою команду и Мейсона посажу надолго? Не боишься, что и Сэма с вами отправлю, а? Думаешь, ты год-два отсидишь? Его слова ударили меня под дых, выбивая воздух из легких. Сердце забилось как пойманная птица, разгоняя адреналин по венам. — Вы этого не сделаете, — мой голос предательски дрогнул. — Вам не выгодно терять такого человека, как мой дядя. — Ты думаешь, он такой один? — Брукс усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Вы либо будете сидеть лет пятнадцать, либо всей кодлой будете обвиняться в сговоре — а это казнь. Я сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как зубы скрипят от напряжения. Мысль о том, что из-за меня могут пострадать близкие, вонзилась в сознание острым лезвием. Выбора не было, и Брукс это знал. Он удовлетворенно кивнул, выдохнул с облегчением и щелкнул пальцами — короткий, властный звук. В ту же секунду дверь распахнулась, и в квартиру ворвался Мёрфи, держа автомат наготове. Дуло смотрело прямо мне в грудь, но в глазах солдата читалась вина, смешанная со страхом. Он виновато улыбнулся, словно извиняясь за то, что вынужден делать. Я медленно поднялся, каждая мышца наливалась свинцовой тяжестью. Расправив плечи, я шагнул к Мёрфи, намеренно прижимаясь грудью к холодному металлу дула. Почувствовал, как оно упирается между ребер, прямо напротив сердца. Вояка напрягся, его лицо покрылось испариной, а руки, держащие оружие, едва заметно задрожали. Салли рванулся ко мне, его пальцы впились в мое плечо, пытаясь оттащить назад, но я стоял неподвижно, как статуя, не отрывая взгляда от расширенных зрачков Дэвида. — Итан, отойди, — голос дяди прорезал тишину, в нем слышался неприкрытый страх. — Итан! Но я продолжал стоять, чувствуя, как каждый удар сердца отдается в металл оружия, прижатого к моей груди. Один неверный шаг, одно неосторожное движение — и все закончится. Но я не боялся. Не сейчас. — Ну? Давай, стреляй. Вы ничего не потеряете, — мой голос прозвучал неожиданно спокойно, почти отрешенно, хотя внутри все сжималось от напряжения. — Ах, чёрт! — резкий рык Сэма разорвал тишину комнаты. В одно молниеносное движение дядя выхватил пистолет и приставил холодное дуло к виску Мёрфи. Металл впился в кожу солдата, оставляя красный след. — Прости, брат, — в голосе Сэма смешались решимость и сожаление. Воздух в комнате, казалось, загустел и звенел от напряжения, словно натянутая до предела струна. Каждый вдох давался с трудом. Сердце колотилось о рёбра так яростно, что его стук отдавался в ушах оглушительным барабанным боем. Я стоял, не шевелясь, ощущая, как капли пота медленно стекают по спине. Умирать не хотелось, но показать слабость было бы хуже смерти. Свобода стоила дороже всего — известности, денег, даже собственной жизни. Но всегда было это чёртово «но» — цена, которую придётся заплатить другим. Мёрфи побледнел, его зрачки расширились от страха, но рука, держащая оружие, оставалась твёрдой. Профессионал до мозга костей. Брукс застыл на диване, его лицо превратилось в восковую маску, только желваки ходили под кожей. — Эй, смотрите что я нашёл! Тут целая коллекция фигурок из мультиков! — голос Тони, беззаботный и звонкий, ворвался в напряжённую тишину как порыв свежего ветра. Он вышел из спальни, держа в руках потрёпанную картонную коробку, и остановился, недоуменно оглядывая застывшую сцену. — А что у вас тут происходит? Его появление подействовало как волшебство. Мёрфи медленно опустил оружие, его плечи заметно расслабились. Сэм, помедлив секунду, последовал его примеру, но пистолет не убрал, держа наготове. Я незаметно выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает сведённые мышцы, и вернулся к стулу. Ноги подкашивались от пережитого адреналина. «Спасибо, Тони,» — мысленно поблагодарил я. Его неуместное вторжение разрядило обстановку лучше любых слов. — Серьёзно? Спустите это на тормозах? — возмутился Мёрфи, его голос дрожал от недоверия и остаточного страха. — Предлагаю сделку, — Брукс тяжело провёл рукой по лицу, стирая выступивший пот. Морщины на его лбу стали глубже, а под глазами залегли тёмные тени. — Вы спасаете Микки, а я снимаю все обвинения, позволяю вернуться к наёмникам и вообще вас не замечаю. Он поднял взгляд, и в его глазах я увидел то, чего никогда не ожидал увидеть у правителя — отчаяние отца, готового на всё ради сына. — Но помни: вернёшься без моего сына — я посажу тебя за сотрудничество с бандитами, предательство и обман, — его голос снова обрёл стальные нотки. — На данный момент мне нужен пропуск, — я скрестил руки на груди, стараясь выглядеть уверенно. — Нельсон и его шестёрки спёрли мои документы. — Возьми, — Брукс с неохотой вытащил из кармана брюк значок батальона. Металлическая бляха тускло блеснула в свете ламп, когда он протянул её мне. Я принял значок, ощущая его тяжесть — не только физическую, но и символическую. Это был не просто кусок металла, а ключ к спасению ребёнка и, возможно, моей собственной свободы. — Отлично. Что Нельсон просит за Микки? Брукс молча кивнул Мёрфи. Тот, бросив на меня настороженный взгляд, удалился в спальню. Тишина, повисшая в комнате, казалась осязаемой. Через минуту, показавшуюся вечностью, вояка вернулся с тонким серебристым ноутбуком. Не говоря ни слова, он открыл крышку, пальцы быстро забегали по клавиатуре, и включил запись. Хриплый, искажённый помехами голос Нельсона заполнил комнату. От его самодовольных интонаций по спине пробежал холодок. Требования были ожидаемо наглыми: пост правителя для себя, место заместителя для сына, полное подчинение Брукса и пожизненное заключение для всей его семьи. В противном случае — смерть Микки, подтверждённая отрезанными пальцами мальчика. Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Ничего удивительного в этих требованиях не было, но от хладнокровной жестокости к ребёнку внутри поднималась волна ярости. Однако что-то не давало мне покоя. Я нахмурился, пытаясь уловить ускользающую мысль. — Где Харрис? — вопрос вырвался сам собой. — Неужели Нельсон не сотрудничает с ним? Тогда где Фрей прячется, если весь пятый Сектор под контролем бандитов? Брукс и Мёрфи обменялись быстрыми взглядами, но промолчали. Это не укрылось от моего внимания, но я решил не давить. Пока. — Сроки выполнения? — я перешёл к делу, чувствуя, как внутри разгорается решимость. — Желательно вчера, — горько усмехнулся Брукс. — Но так как это невозможно, то максимум три дня. Время на подготовку дам. — Отлично, — я кивнул, мысленно уже составляя план. — Из ваших я никого брать не буду. Пойдут только наёмники, только добровольцы. Я обернулся к Тони и Салли, вопросительно подняв бровь. Они синхронно кивнули, в их глазах читалась та же решимость, что и у меня. Тепло разлилось в груди — я знал, что могу на них положиться. — Я с тобой, — голос дяди прозвучал твёрдо и непреклонно. Он шагнул вперёд, и я открыл рот, чтобы возразить, но Сэм поднял руку, останавливая меня. — Это не обсуждается. Мёрфи прекрасно ладит с правителем. Да и пора бы дать парню шанс проявить себя. — Сэмюэль, я тебя никуда не отпускал, — в голосе Брукса прозвучали властные нотки, но они казались блеклыми, неубедительными. — Считайте, что я воспользовался своим законным отпуском, который вы мне обещали, — парировал дядя с лёгкой усмешкой, но в его тоне чувствовалась сталь. Я внимательно всмотрелся в лицо Сэма. Морщинки в уголках глаз стали глубже, седина на висках заметнее, но в глазах горел тот же огонь, что я помнил с детства — смесь уверенности, азарта и непоколебимой решимости. Это был взгляд человека, готового идти до конца. Я не мог не улыбнуться в ответ. Развернувшись, я направился к выходу, чувствуя, как с каждым шагом во мне крепнет решимость. У двери я остановился, оглянувшись через плечо. — Мёрфи, проветри помещение, — мои губы изогнулись в ироничной усмешке. — Я не удивлюсь, если Брукс скопытится от вони раньше, чем мы спасём его сына. Мёрфи фыркнул, пытаясь скрыть улыбку, а Брукс бросил на меня испепеляющий взгляд, но промолчал. — Можно я фигурки заберу, а? — жалобный голос Тони заставил меня обернуться. Он стоял, прижимая к груди коробку, как величайшее сокровище, глаза сияли детским восторгом. — Они ж коллекционные! Я не смог сдержать смешок и кивнул, чувствуя, как напряжение последних минут отпускает. Тони тут же просиял, как ребёнок на Рождество, схватил ящик и с довольным видом направился к выходу, напевая под нос какую-то весёлую мелодию. Его беззаботность среди всего этого хаоса казалась почти сюрреалистичной. Я покачал головой и глубоко вздохнул, ощущая, как адреналин постепенно уступает место холодной решимости.