Я приду, когда будет дождь

Уэнсдей

Уэнсдей тяжело, хрипло втягивает холодный загустевший воздух, напитанный запахом сырости от прошедшего ливня. Тело ломит так, точно её кости неестественно выгнулись, прорывая плоть, создавая внутреннее кровотечение. Изнутри бьёт озноб — точно кто-то просверлил дыру в её груди и напустил туда холодные сквозняки. А, быть может, выкрал из него почти всё необходимое тепло. Рука, цепляющаяся за чужую руку, как за якорь, помогающий не терять связь с реальностью, нащупывает одеревеневшими, едва подрагивающими пальцами лишь пустоту да шуршащую гниющую листву, смешанную с комьями рыхлой земли. Реальность теряется на несколько коротких судорожных вдохов, распирающих грудь, а затем возвращается обратно. Там, в лесу, среди горящих деревьев и полыхающих в страшном, траурном танце тел, подвешенных к веткам, её кто-то нашел и вытолкнул обратно. Буквально силой выдернул из видения, вцепившись в неё мёртвой хваткой. «Что же там произошло, что?» Уэнсдей силится вспомнить, но боль свинцовым обручем стягивает череп до вспышек в глазах. Под веки забираются только смазанные, подсвеченные танцующим рыжим пламенем кадры: перекошенные от боли лица с выпученными белками глаз, безвольно болтающиеся тела с отслаивающимися ошмётками палёной кожи. Пронзительный крик, помноженный на дробящееся эхо. Точно сам лес кричал, точно сам лес выл раненым зверем и молил о спасении. Здесь же всё тихо. Ночь раскачивает кривые ветки, где-то взмахивает своими тяжёлыми крыльями птица, рассекая загустевший влажный воздух. Тучи расползаются друг от друга, точно уставшие от объятий родственники, и теперь на неё глядит щербатая жёлтая луна. Заливает лес блёклым, рассеянным светом. Никакого огня и удушливого дыма, заползающего в лёгкие вместе с летящими искрами. Никакого жара, голодно набрасывающегося на неё, желающего вцепиться танцующим, диким огнём в бледные тонкие руки, в лодыжки, в угольно-чёрные растрепавшиеся косички. Настолько тихо, что всё увиденное кажется всего лишь кошмаром. Только ломота в теле, привычная, выкручивающая кости внутренняя боль после «прыжков» служит доказательствами того, что это действительно случилось. Было. И огонь, разъедающий с трещащим чавканьем лёгкие, и женщины в траурно-белых платьях, подвешенные к деревьям. Их тонкие, ломкие шеи перетягивала верёвка, их кожа полыхала так, точно изнутри их пожирал демон. Всё это было. И сильные руки, что прижали её к себе, оторвали от огня, который уже лизал её ступни, как голодный зверь, как хищник, играющийся с жертвой, тоже были. «Это невозможно, ведь никто кроме меня… А вдруг он…» — мысли Уэнсдей путаются, цепляются друг за друга острыми эмоциональными гранями, погружают её в холодный омут переживаний. — «Вдруг он там застрял, не выбрался со мной?» Её здравый смысл словно погружается в пепелище из видения, вспыхивает от спутанных мыслей, трещит по швам, оставляя после себя пепел. Уэнсдей не готова думать, обруч из свинца, давящий на череп, не располагает к мыслительным процессам. Остаются только обнажённые эмоции, спрятанные под бронёй из плоти, кожи и костей. Уэнсдей морщится, закусывает губу и чуть группируется, запуская непослушные пальцы себе в волосы, пытаясь успокоить разгорячённый разум, унять хоть как-то пульсирующую внутри черепной коробки боль. Бесполезно. Тошнота подкатывает к горлу и хочется вырвать на себе парочку прядей волос от мыслей, что она просчиталась. Тишина давит на рассудок, как пытка, и Уэнсдей почти желает вновь услышать раздражающе мягкий баритон с хриплыми нотками крошащегося льда. Как его там? Тайлер вроде бы. Как бы он её ни раздражал или ни будил в ней странные, не поддающиеся контролю чувства своими дьявольски мягкими прикосновениями и улыбками, забирающимися под кожу, всё же Аддамс не хотела бы, чтобы он застрял там. Застрять в видениях, искажённых эмоциональной субъективностью мёртвых, это как окунуться с головой в оживший кошмар, что будет сдирать с тебя кожу до мяса снова и снова, который будет сводить с ума до тех пор, пока ты не начнёшь мечтать о собственной смерти. Попасть в их видения, быть может, хуже того, чтобы провалиться в ад. Бесконечный круговорот кошмара, чередующийся с разрывающей тело на куски болью. «Т-Тайлер…» В сердце Аддамс непривычно вонзается тонкая игла, заставляя сильнее впиться ногтями в кожу на макушке, запутаться пальцами в растрёпанные волосы. Уэнсдей зажмуривается, готовая начать тихо рычать от безысходности и невозможности вернуться обратно (мёртвые, как обычно, взяли с неё слишком большую плату, почти полностью опустошив изнутри). Оставив лишь холодную, едва живую оболочку. Как ни странно, её магия под названием — закрыть глаза и пожелать увидеть наглого парня с кудряшками — срабатывает. Когда Уэнсдей вновь открывает потяжелевшие веки, то её взгляд натыкается на ярко-режущий свет фонарика и пару ног, обутых в разношенные чёрные кроссовки с белой полоской. А затем над ней раздаётся немного нервно-напряжённый голос с ноткой нескрываемого ехидства: — Аддамс, ты решила прилечь отдохнуть? Что, листва больно удобная? Или ты захотела заранее определить удобную позу, в которой встретишь смерть от руки убийцы в лесу? Свинцовый обруч разламывается под натиском её мысленных проклятий, посланных тут же в адрес парню, которого она уже успела чуть ли не похоронить и не предаться по поводу такого поворота событий весьма тёмным, минорно-грустным чувствам как «Лунная соната» Бетховена. — У меня анемия, — сухо бросает Уэнсдей первое, что приходит в голову, даже не думая объясняться. — Просто оставь меня и иди дальше. Уэнсдей переворачивается с тихим шипением на спину и опускает руки на грудь, скрещивая пальцы. В позе покойника ей всегда лучше думается, приходит какое-то внутреннее умиротворение. Каждую мышцу всё ещё ломит от боли, но хотя бы отпускает головная боль. Видимо, вызванная напрасными переживаниями о не совсем желанном новом знакомом. — О, как трагично, Аддамс, — Тайлер вопреки всем её надеждам просто исчезнуть, садится рядом на грязную землю, крутя в руках зажённый фонарик, отчего тот хаотично выжигает тьму вокруг, кромсая её на кривые полоски света. А затем смотрит на неё, чуть склонив набок голову — щёки его в чём-то чёрном, точно в копоти, а в волосах запутались ветки. Смотрит пристально, изучающе и вдруг, приглушив голос, нараспев произносит: «Оставь меня, но не в последний миг, Когда от мелких бед я ослабею. Оставь сейчас, чтоб сразу я постиг, Что это горе всех невзгод больнее.» Уэнсдей от неожиданности вновь распахивает глаза, которые успела утомлённо прикрыть, чтобы восстановить силы. Их взгляды встречаются — его мечтательно-грустный и её колюче-недоверчивый. — Любишь Уильяма Шекспира? — Я люблю трагедии, Аддамс, — Тайлер расслабленно кладёт фонарик себе на колени и зарывается ладонями в рыхлую землю, удобнее устраиваясь. — В них спрятан кусок настоящей жизни, понимаешь? Только с болью человек может познать настоящего себя и увидеть, что его жизнь — всего лишь жалкая, дурацкая декорация. — Довольно мрачно, — Уэнсдей одобрительно вздыхает, одаривая его спокойным взглядом, из которого медленно исчезают острые шипы. Вместе они приходят к смятому, скомканному выводу о том, что «крик» им померещился, иначе предположительный убийца давно бы их вычислил. Или же они не нашли жертву, блуждая по лесу не один час. Уэнсдей не поднимает, конечно же, тему со своим видением, когда один из мертвецов забрался ей в грудь, когда завладел её телом и проник в разум. Обычно в таких случаях она теряет на какое-то время сознание, и зрелище это не самое приятное. Но Тайлер, на её удивление, ни о чём таком и не спрашивает, точно они по пути разминулись друг с другом, и он обнаружил её лежащей на земле среди опавших листьев лишь совсем недавно. А между этими событиями — вырезанный кадр, пустой экран, наполненный непроницаемым чёрным цветом. Правда ли его не было рядом, когда всё случилось, или он только делает вид? Кто же тогда был с ней там вместе, в видениях, внутрь которых буквально невозможно попасть? Она всегда оказывалась там одна с самого детства. Только она и призраки, показывающие ей искажённые воспоминания своей жуткой смерти. Или же милую сценку из прошлого, наполненную их трепетными чувствами печали, смешанной с радостью возможности прожить через неё этот момент счастья заново. Так был устроен её дар. Быть может, ей всё померещилось и она сама выбралась из видения? — «Я лёг на траву, и глаза мои наполнились звездами» — Тайлер запрокидывает голову и с мягкой полуулыбкой произносит цитату из романа Айрис Мердок, вгоняя Аддамс во второй раз в лёгкий ступор — оказывается, этот демон с кудряшками в человеческом обличии может не только скалиться и выпускать когти. — Ты пытаешься меня сейчас удивить своей начитанностью, Тайлер? Думаешь, меня могут впечатлить подобные вещи? — Уэнсдей держит оборону, она — панцирь с шипами, непробиваемая стена, на которой проступает совсем маленькая трещинка принятия. — Что? — Тайлер вскидывает брови, неловко моргая, а затем тихо смеётся, чуть смущённо (впрочем, Аддамс не сильна в распознавании человечного спектра эмоций, поэтому, может и ошибаться) опуская взгляд. — Нет, Аддамс, у нас с тобой тайм-аут, пока ты не в боевой форме. Просто… Моя мама любила читать. Её комната практически состоит из одних книг… То есть… Уэнсдей, готовится слушать — она всегда хранит в своём сердце чужие тайны, хороня их заживо в склепе своей памяти — чуть привстаёт на локтях, чувствуя, как тепло начинает возвращаться в тело, а практически замершее сердце всё быстрее принимается разгонять по телу нагревающуюся кровь, вызывая в конечностях приятное болезненное покалывание. Уэнсдей замирает в оцепенении (а вдруг его история хорошо впишется в сюжет новой главы?), но Тайлер замолкает резко, опускает голову и даже выключает фонарик, отправляя их обоих обратно в руки ночной мгле, затопившей их в тот же миг. — Не смотри на меня так, Аддамс, — Уэнсдей замечает даже при свете тусклой луны, как Тайлер поднимает руки и поворачивает к ней голову, его кудряшки на чёлке треплет сонный прохладный ветерок. — Тебе же нравится темнота, вот, наслаждайся. — Твоё поведение крайне подозрительно. — А что, Уэнсдей, тебе больше понравилось, когда я к тебе приставал, ммм? Уэнсдей сохраняет паузу, привычно погружая свой взгляд в топкий мрак, что облепляет их со всех сторон, едва разгоняемый ночным светилом. Если так подумать, то да, по крайней мере, тогда у неё между ребер сверлом проходило желание его придушить и подвергнуть пыткам. Её новый знакомый представлялся среднестатистическим манипулятором с обманчиво-смазливой внешностью. Такие парни обычно играют с человеческими чувствами, а затем комкают их и выбрасывают в ближайшую мусорку. Такие парни заслуживают разряд электричества в шею или, по меньшей мере, истязания в виде сломанных пальцев. Но её новый знакомый отличается от остальных. Он полон опасных колюще-режущих углов, его не запугать обещанием боли, а ещё его мысли наполнены прозаичной поэзией Шекспира и цитатами из литературных произведений. Поэтому сейчас… — Нет, но твоё злое, развратное обличье было для меня более понятным и простым, — Уэнсдей вздыхает, притягивая к своей груди острые коленки и оплетая лодыжки замёрзшими руками, пытаясь по привычке рационализировать и искать выход из смятения, растёкшегося в её груди практически сладковатой отравой. — Но вот сейчас, я не могу понять, как на тебя реагировать. Уэнсдей слышит, как тёмное полотно мрака тихо трещит по швам, когда из груди парня с кудряшками вырывается тёплый, непривычный смех. — А ты забавная, Аддамс, так меня ещё никто не называл, — Тайлер вновь включает фонарик, когда тот подсвечивает его лицо с застывшим наигранным оскалом, стеклянной широкой улыбкой и синими-синими глазами (ни грамма тьмы). — Я злой, свирепый серый волк… Уэнсдей встречает его выпад короткой призрачной улыбкой, не готовая подыгрывать его ребячеству. Так они и смотрят друг на друга в окружении сумерек, пока Тайлер, не получив нужной реакции (ты могла бы хотя бы притвориться, что испугалась, Аддамс? Ты слишком жестока!) не убирает от своего лица фонарик и не поднимается с холодной земли. — Ладно, Уэнсдей, давай я провожу тебя обратно к остановке, — Уэнсдей два раза моргает, пока пытается понять, чудится ей или и правда этот мучитель в обличье ангела протягивает ей руку, чтобы помочь подняться. — Ты, кстати, кого там ждала? — Тайлер вновь ёжится, оказываясь на растерзании ветра, что задувает из щелей в кронах деревьев, негромко кашляет и шмыгает носом, а Уэнсдей про себя отмечает, что ему бы не помешал курс специального закаливания от дядюшки Фестера. Аддамс качает головой, отклоняя его жест помощи и кое-как поднимаясь с земли. Чувствует, как задеревенели её конечности от того, что слишком долго оставались неподвижны. Уэнсдей потягивается, вытягивая вверх руки, хрустя позвонками почти что с наслаждением, а затем, отряхнув комья земли со своего платья, спокойно произносит с задумчивыми нотками в голосе: — По всей вероятности, полицейских. — Ха-ха, очень смешная шутка, Аддамс. Я запомню, что ты способна на юмор всё-таки. Но Уэнсдей, конечно же, не шутит. Можно сказать, что юмор в принципе не является её любимым инструментом для ведения беседы. Как и сами разговоры в частности. Ей куда приятнее пребывать наедине со своими мыслями в одиночестве. Когда же они выходят из леса к остановке, ещё издалека оба замечают, как сквозь ветки деревьев к ним прорывается мигающий синий свет от шашечки полицейской машины. Уэнсдей на изумлённо вытянувшееся лицо Тайлера лишь невозмутимо пожимает плечами, почти горделиво расправляя плечи и вскидывая подбородок. — Тебе ведь нужно в Джерико, да? Так и быть, позволю тебе поехать со мной. Уэнсдей выскальзывает из леса первой, попадая в яркие лучи от фар двух полицейских автомобилей маленькой чёрной дрожащей точкой. Мертвецы больше не подают никаких сигналов, точно исполнив свою миссию, уползают обратно под землю и больше её не беспокоят. Её новый знакомый выходит вслед за ней с нагловатой ухмылкой плохого мальчика, который покорно тащит огромный футляр с виолончелью, скрепя по асфальту маленькими колесиками. Когда они оба замирают у полицейской машины, к ним навстречу выходит невысокий худой мужчина с лёгкой небритостью на лице, глаза которого почему-то сразу впечатываются не в Уэнсдей, а в парня, стоящего чуть позади неё. — Тайлер, — мужчина произносит имя её нового знакомого с тяжёлыми, металлическими нотками, подходя к ним ближе с суровым выражением на лице, как надзиратель к сбежавшим узникам. — Ты же под домашним арестом. — Упс, сюрприз, Донован, — копируя манеру мужчины-полицейского, Тайлер хмурит так же брови и криво, дурашливо ухмыляется. «Видимо, я не одна, кто не ладит с законом в этом городке» — Уэнсдей в это мгновение почти чувствует связь со своим случайным встречным, с парнем, что в эту секунду становится для неё на ещё пару процентов интереснее.