Я приду, когда будет дождь

2 года назад Джулия, выезжая на место происшествия с пустым желудком и чувством лёгкой дурноты из-за зачастившей бессонницы, и не подозревает о том, что умрёт в эту ночь. У неё нет потустороннего чутья, нет предчувствия. Она — обычный новичок-офицер в местном штабе полиции городка Утмир. Бегает под стук восходящего на небо солнца, точно огромного сердца мира, на рассвете. Рисует в скетчбуке в перерывах между заполнением папок с делами и отчётами и мечтает стать немного более женственной в глазах своего соседа-педиатра. Джулия маленькая, но крепкая, упрямая и выносливая. Коллеги шутливо называют её «Джуди», как бойкую, очаровательную крольчиху из мультика. Она на это почти не злится, ей даже немного приятно. Хотя бы не какой-нибудь «Халк», а вполне себе милый кролик. Джулии в душе очень хочется быть милой, хоть она этого фактора, этого открытия в себе до жути смущается. В эту ночь от Джулии пахнет тяжёлым табаком, смешанным со сладким клубничным вкусом леденцов, которыми она старается сбить запах, рассеивающийся по всему отделу, точно невыветрившаяся горькая дымка. Леденцы липкие, обёртка от них едва отдирается, они тают в горячих пальцах. Джулия, развернув одну конфетку, закидывает её себе в рот, пытаясь перестать думать о том, как завтра пригласит своего соседа — Робина — на ужин, как прогрессивная женщина, уверенная в себе. Её уверенность пока что равняется десяткам фантиков и чувству липкости в желудке с клубничным вкусом. Но до завтра её хватит как минимум леденцов на пятнадцать для храбрости. Этих конфет — полный рюкзак, так как Джулия почти всегда хоть в чём-то да сомневается. — Будешь? Смотрит на напарника из-под чуть опущенных ресниц, протягивая несколько леденцов в раскрытой ладони. Темень вокруг облепляет машину, заползает на окна, она густая и холодная. Внутри легковушки «Тойоты» концентрируется искусственный свет от ламп, от которого на душе немного легче. Её напарник Диксон ухмыляется в ответ, выпуская струйку дыма в приоткрытое переднее окно. Запускает промозглый холод, от которого начинает саднить в горле. Ночной ветерок развевает светло-каштановые волосы, выбивающиеся из её короткого, аккуратного хвостика. Джулия ёжится и вжимается в сидение, но не просит его прикрыть окно. Зная Диксона, она уверена: этот невежа начнёт дымить прямо в салоне, ничуть не стесняясь того, что они вполне себе могут задохнуться на пару. — Нет уж, не хочется как-то, чтоб моя задница слиплась. Что я скажу врачу? Подсел на конфетки? Напарница таким способом пыталась меня устранить и занять моё место на пару смен? Диксон чуть полноват, поэтому занимает большую часть пространства маленькой «Тойоты». Они с ним хорошо сочетаются: Джулия как раз занимает минимум места, Диксон в шутку говорит, что она «компактная» и «незаменимая», как аптечка или пачка сигарет, которую удобно носить в заднем кармане джинс. Темноволосый, вечно небритый и угрюмо-саркастичный. Джулия знает, что он старше её года на четыре, поэтому ей немного страшно смотреть в глубину его тёмно-карих, почти чёрных глаз. Это как смотреть в собственное будущее, в котором всё как-то безрадостно. От него вечно пахнет сигаретами и хмельным пивом. Этот запах не выветривается даже за часы их совместных смен, поэтому остаётся только предлагать ему конфетки и тайком пшикать на него из своего любимого флакончика с духами с ароматом вишни. Она идёт на такие жертвы, а Диксон даже не способен оценить её стараний по достоинству. — Я не пытаюсь тебя «устранить», я ведь сама их ем, — Джулия обидчиво прячет леденцы в кулачок и отодвигается от напарника, подчёркнуто хмыкая. — Ну так, у тебя иммунитет, ты их, небось, с рождения лопаешь. Удивительно вообще, как в тебя столько влезает. Диксон затягивается и с ухмылкой выдыхает дым в её сторону, игнорируя пространство открытого окна. Ему явно интереснее его напарница — маленькая, хрупкая, немного вредная, рюкзак которой набит леденцами, а взгляд всегда серьёзный и решительный. Джулия как фея в розовой пачке, в руках которой вместо палочки заряженный «Глок». И стреляет она метко, редко промахиваясь. — Я всё жду тот день, когда какая-нибудь роковая красотка пронзит стрелой любви твоё сердце и ты перестанешь быть такой вредной задницей. Куда-то между рёбер, прямо в гулко бьющееся под формой сердце. — За дорогой давай следи, чтоб мы какого-нибудь оленя не сбили или кролика. Ты ж не хочешь, чтобы пострадал твой родственник? Смотри, потом успокаивать не буду. — Да больно надо, — Джулия затихает, фыркает и переключается на дорогу, которую разрезает желтовато-мутный свет, идущий от фар. Ещё пара миль, и они достигнут точки аварии, вбитой в навигатор. Ночь удивительно хороша и спокойна. На дороге нет ни одного автомобиля, полная луна высоко в небе глядит единственным всевидящим, мудрым оком, бледная как призрак. Воздух, льющийся из приоткрытого окна, наполнен дождливой свежестью и запахом скошенной травы. Лето в Вермонте хоть и холодное, но всегда полно своих красок и оттенков запахов. Медовых цветов, свежестью озера, ароматом сладкого кленового сиропа и часто идущих в августе дождей. По обеим сторонам от дорожной ленты тихо, убаюкивающе шумит тёмными кронами лес. Джулии хочется думать о выборе платья, которых в её шкафу и без того не так много, о том, что нужно будет сделать кудри перед «приглашением» и несильно яркий макияж, чтобы Робин не догадался, как она готовилась к этому дню. Хочется что-то сделать со своими ногтями с отколотым синим лаком. Мыслями Джулия уже дома, эта суточная смена выматывает её до путающихся мыслей и сильного желания оказаться где угодно, только не на пустынной дороге в направлении к аварии. Любая авария — это про повреждения. Человека и транспорта. Это про хрупкость и незащищённость человека. Вообще вся её работа про это: про изнанку жизни, в которой есть место дебоширству, кражам, убийствам и порокам. К счастью, Утмир — спокойный, тихий город в самом маленьком штате США, где не происходит ничего ужасного. Никаких случаев убийств за последние тридцать лет. Тут нет преступных группировок, не бывает крупных грабежей. Да и красть особо не у кого, не считая парочки зажиточных богачей. Вчера днём Джулия снимала с дерева кота для импозантной старушки в цветастой шляпе с огромными, широкими полями, за которыми не было видно и её маленького бледного лица. А сейчас они едут на место аварии, где по данным очевидцев произошло столкновение легкового автомобиля с грузовиком. Редко когда такие происшествия заканчиваются чем-то хорошим и обходятся без жертв. — Устала? Диксон выбрасывает окурок в окно и закрывает его, чуть вздрагивая, будто свежесть ночи даровала ему немного бодрости. Он поворачивается к ней, в ожидании поглаживая пальцами руль. — Наша смена закончилась десять минут назад. — Скажи спасибо старику Уильяму, на ферме которого мы проторчали до ночи и остались единственными, кто оказался поблизости. — Ну, бегство кур в лес это весьма вопиющий случай, — Джулия чуть приподнимает уголки губ, стараясь избавиться от неприятного чувства, скребущего внутри. Их бы здесь не было, если бы не ферма и не эти куры, которых выпустил на свободу самый младший сын старика ради забавы. Быть может, она бы сейчас нежилась под душем, смывая усталость этого суматошного дня, проведённого за ловлей «беглецов». — У меня до сих пор перья в волосах, чувствую себя индейцем из племени пайют. Осталось только раздеться и напялить на себя набедренники из кусков оленьей дублёной кожи. — Тебе бы надо меньше помогать миссис Молли в музее, а то, боюсь, окружающих хватит удар при виде тебя в подобном образе. — Тётка вечно боится, что кто-то похитит её коллекцию шапок индейцев, и жмёт на кнопку при каждом «подозрительном» посетителе. — И ты прибегаешь к ней на помощь, как бравый рыцарь в набедренной повязке и с перьями в волосах. Джулия тихо усмехается, чувствуя себя немного лучше. Во время поиска сбежавших кур они с Диксоном немного повздорили, так как тот упрямо намеревался спрятать парочку в багажник и увезти, чтобы зажарить на ужин, сказав, что несколько экземпляров просто потерялось. Джулия едва отбила несчастных птиц из его рук, удивляясь, как это он со своей слабостью к острой курочке ещё может насмехаться над её любовью к леденцам. Да Джулия и не удивится даже, если Диксон за куриную ножку и родину продаст. — О, Сайлас, держи свою фантазию при себе, а то я ведь могу, как нефиг делать, хоть голышом ходить… Диксон неожиданно затихает и давит резко на тормоз, отчего шины жалобно скрипят по асфальту, а их обоих чуть бросает на лобовое стекло. Джулия успевает только вскрикнуть: «Осторожно» — перед тем как автомобиль замирает перед вереницей других машин с выключенными фарами. Видимо, из-за аварии образовалась пробка с обеих сторон дороги, так как автомобили плотным рядом тянулись вглубь темноты без всяких признаков движения. Джулия чуть подаётся вперед, чтобы выцепить несколько автомобилей, подсвеченных светом фар. Дверцы их на удивление оказываются настежь раскрыты, а внутри, на водительских и пассажирских сидениях, — пусто. — Не нравится мне это, — Диксон не глушит двигатель до сих пор, что означает одно: в любой момент он готов сорваться с места, ему действительно не по себе. — Давай-ка ты посидишь здесь, а я погляжу, что там да как. — Это с чего бы? Опять все лавры хочешь себе забрать? — Джулия упрямо поджимает губы, прожигая напарника встревоженным взглядом, выдававшим в ней нежелание оставаться одной. — Не до твоих дурацких предъяв сейчас. — Слушай, может они все ринулись помогать пострадавшим? — Всем скопом? Ой, не думаю, странно это всё. — Не недооценивай добросердечие окружающих. — Ну, таких дурочек, как ты, помогающих всем подряд на свете белом больше не сыщешь, так что я спокоен за здравомыслие остальных, — Диксон хлопает её по макушке легонько и ерошит волосы, отчего те выбиваются из зализанного хвостика и некрасиво начинают торчать. — Ты думаешь, нам не стоит туда идти? — Именно, но ты же всё равно не сможешь тут просто сидеть и ждать подкрепления, так? Как здравомыслящий представитель человечества, ибо ты — из вымирающего вида добряков. — Мы первые, кто прибыл на место происшествия, конечно же, мы не можем просто сидеть сложа руки! Полиция мы или кто? — Или кто? Диксон криво ухмыляется, передразнивая её, в то время как его руки достают из пачки в кармане рубашки новую сигарету; щёлкает зажигалка, вспыхивает танцующий рыжий огонёк, и Диксон затягивает в лёгкие дым, пытаясь оставаться внешне непоколебимым и равнодушным. Джулия не отвечает, вглядывается вперёд, крутит головой, точно пытается найти в окружающем пейзаже изъян, маленький дефект, который бы ей помог убедиться, что действительно творится что-то странное. Но нет, за окном стелится бархатной мглой тихая беззвёздная ночь, верхушки крон треплет лёгкий ветерок, а луна всё так же нежится в разлитых чернилах на небе, ничуть от них не пачкаясь. Полная, круглобокая и прекрасная, как ночное солнце, которое совсем не греет. Внутри «Тойоты» не мигают лампочки, свет в салоне приглушённо-тёплый, тени скользят по сосредоточенному круглому лицу Диксона, прячут блеск его серых глаз. В салоне пахнет сладкими леденцами, но чуть больше — терпким никотином и запахом пота от них обоих. — Сайлас, у нас один из самых безопасных округов, уверен, что им просто надоело тут торчать и все пошли по своим домам пешком. — Или в ближайшую пиццерию заесть стресс, — поддерживает Джулия, пытаясь проглотить спутанный комок нервов, мешающий сглотнуть. Они переглядываются синхронно, соприкасаются взглядами, Диксон мнёт губами тлеющую сигарету и хлопает Джулию по плечу. Небрежно, но вполсилы. Джулия успевает его изучить, поэтому понимает, что этот жест значит: «Мы должны помочь пострадавшим, ты ведь знаешь». Она только кивает в ответ, думая о том, что единственное, чего ей хочется, несмотря на все вдохновляющие речи, это оставаться внутри машины и ждать. — Ладно, Сайлас, уломала меня, пошли, — Диксон ворчит, вздыхает наигранно тяжко, а затем распахивает дверь и достаёт из-за спины припрятанный «Глок», снимая его с предохранителя. — Мы должны помочь, — чеканит Джулия, язык чуть заплетается, а во рту вместе со сладостью разливается свинцовая горечь. Три маленьких вдоха через нос, стук собственного сердца в ушах и ощущение тошноты, что подбирается к гортани. Внутри тепло и комфортно, тело за сутки смены успевает налиться тяжестью от усталости, и нести себя в ночь, выталкивая из салона, — тяжело. Джулия тоже берёт в руки «Глок»: он неприятно холодит пальцы, а в воздухе точно разливается запах свинца. Ночь вне пространства «Тойоты» стылая и холодная, пробирается под тонкую песочно-бежевую рубашку с коротким рукавом, лижет шершавым языком чуть выступающие рёбра. Диксон идёт впереди, и Джулия замечает, как удивительно этот парень может измениться по щелчку невидимого переключателя в его голове. Его вечно шаркающие, тяжёлые шаги сейчас кажутся осторожными и лёгкими, весь он подобрался, распрямил плечи и кажется даже немного мужественным в свете фар, пока прячет её в своей огромной тени. Где-то за спиной вспархивает птица, шелест крыльев смешивается с тихими шагами и шумом покачивающихся, точно в трансе, веток. «Сосредоточься, не время смотреть на очередного парня. Это непрофессионально, глупая» — Джулия одёргивает себя и переключается на автомобили, только сейчас замечая, что их слишком много. Сообщение об аварии и пострадавших пришло к ним чуть менее сорока минут назад. А количество машин такое, будто они стоят здесь с полудня. Может, завтра какое-то торжество и все ринулись в их городок для празднества? Ярмарка там или же день рождения мэра. Джулия не следит за датами: шумные сборища людей, с весёлыми криками, толкающие и пихающие друг друга локтями — это лишь очередной повод выставить их, полицейских, для урегулирования созданного праздничного хаоса. — Чувствуешь что-нибудь? Диксон оказывается рядом, покровительственно кладёт руку на плечо — «я рядом» — его взгляд в свете фар кажется разлитым кипящим свинцом. Взволнованно-озадаченным. — Ты о чём? — Обо всём. Что ты чувствуешь, слышишь, ну? Может, у меня уши заложило… Джулия замирает, ощущения пропадают вовсе. Ей хочется усмехнуться и сказать что-то саркастичное, но вместо этого чувствует только, как по позвоночнику ползёт холодная дрожь, капает на кожу мелкими мурашками, точно ледяная морось. Джулия прислушивается, но больше не слышит ни шелест ветра, ни птицу, ни успокаивающий шум леса. Ничего. Воздух вокруг теперь кажется густым и плотным, ветер куда-то исчезает. Больше не холодно, разве что почти заметно, как изо рта вырывается облачко дыхания, слышно, как сердце в груди оглушительно колотится о рёбра, будто в запертые наглухо ворота. Без паники, но с ощущением того, что его загоняют в ловушку. — Нет… Я тоже ничего не чувствую, — Джулия нервно облизывает губы, внутри всё звенит от каждого нового маленького шага вперёд. Указательный палец медленно, чуть дрожа, ложится на курок. Хочется выстрелить в темноту, пробить её плотные тиски, через которые пробираешься будто через загустелое болото. — Чертовщина какая-то… Всё внутри кричит: «Остановись» — но Джулию гложет любопытство, страх — иррационален, чтобы тут ни случилось, нельзя ему поддаваться. Всему всегда рано или поздно находится объяснение. — Кажется, тут ещё кто-то побывал, надо будет тщательнее разобраться с этим делом. Джулия критически оглядывает чёрный седан, пристроившийся с самого краю. Дверцы распахнуты настежь, фары треснуты, с зеркал бокового и заднего вида мелкой крошкой осыпалось на асфальт стекло. Будто кто-то нарочно повредил автомобиль, но не вынес из него ничего. Заглядывая вовнутрь, Джулия обнаруживает сложенный плед, детские игрушки на заднем сидении и два картонных стаканчика с кофе в подставках впереди, которые оказываются на ощупь ещё тёплыми и практически нетронутыми. — Как странно, такое чувство, что машину покидали в спешке. — Может, тут землетрясение случилось или всё было спланировано, тогда это вполне могла сделать неизвестная нам преступная группировка. — Забрать всех людей, но оставить автомобили? — Вероятно, они вернутся за ними позже. — Тогда зачем было бить фары и стёкла? — Да не детектив я, не знаю, что на уме у всех этих типов, — Диксон злится, пихает ногой одно из колёс и разводит руками. Джулия только неопределённо дёргает плечом и просит его быть тише. Оба прекрасно понимают, что машин тут больше двадцати и, по всей вероятности, никто бы не смог такое большое количество людей вывезти незаметно. Дорога здесь одна и проходит через Утмир. И прямо сейчас, судя по поступившим сведениям, она перекрыта из-за аварии. Но так думать легче, двигаясь бесшумно вперёд, мимо вереницы брошенных автомобилей с расколотыми фарами. Впереди не раздаётся ни звука, но маячит слабый синевато-белый свет. Он прорывается через ночную загустевшую мглу, мелькает за застывшим во тьме кузовом грузовика с целой горой сельских овощей. Если есть вероятность того, что кто-то остался, спрятался от неведомой угрозы, значит они обязаны проверить. Джулия приближается к свету как к зажёгшейся во тьме лампочке, как к сигнальным огонькам, просящим о помощи. Он тускло льётся вдалеке, прорывается вверх и в стороны. Рассеивается, а затем вновь становится ярче и будто бы плотнее. Свет манит их, как живое извивающееся существо, танцующее гипнотический танец. Он белоснежный, с синими, ледяными прожилками. Завораживающий. — Держись за мной, — Диксон шепчет рядом, его голос густой и низкий, полный переживания и не свойственной ему серьёзности. Здесь каждый звук звучит стократно. Даже шёпот вибрирует в костях, пробирается в голову и заполняет сердце до краёв его следующим, совсем уж тихим: «Не боись, Сайлас, никому не дам обидеть свою напарницу». А затем Диксон преодолевает последний узкий отрезок между автомобилями и исчезает впереди, на мгновение окунаясь в лучи синеватого свечения. Джулия выходит следом, в оцепенении замирая. Застывший поперёк грузовик, перевёрнутый автомобиль с облезлым синим кузовом с помятыми боками, из капота которого сочится чёрный дым. Вырванное колесо, открутившееся в сторону. Едкий запах потёкшего масла и гари. А ещё горький, тяжёлый, растекающийся на языке, заполняющий лёгкие кислотой. Его ни с чем не спутаешь. Крови. — Диксон… Саймон… Как это возможно? Первое, что бросается в глаза, как огромный чужеродный осколок в треснувшей мозаике реальности, — человек, корчащийся от боли на асфальте. Худой, длинноногий с разорванной на груди футболкой. Его ноги неестественно вывернуты, джинсы подпалены, а из раны на животе сочится густая кровь. Он скребёт ногтями по асфальту, распластавшись на спине, будто пытается ползти. — П…по-мо-ги-те…п-ро-шу… — он захлёбывается, голос звучит слабо, булькающе. Человек давится и судорожно закашливается, с уголков рта сочится тёмная, почти чёрная кровь. — М-не…м-не…т-т-так…бо…боль…но… Джулия застывает, внутри неё всё содрогается от ужаса и беспокойства. Сердце испуганно замирает в рёбрах, в лёгких не хватает воздуха. — Нет! Не подходи к нему, не смей! Диксон предупреждающе качает головой, наставляя дуло пистолета на умирающего человека. Решительный и напряжённый, каждая мышца наверняка в его теле гудит сейчас. Джулия нервно сглатывает, чувствуя, как ноги перестают её слушаться, слегка подкашиваются. — Как это… Может быть? — Джулия запинается, собственный голос подводит её, становясь тоненьким и пискляво-испуганным. Её лёгкие — лопнувший шарик, который не может наполниться кислородом, сколько ни вдыхай. Второе, что бросается в глаза, что закрадывается под кожу, — это свечение, которое идёт вовсе не от фонарика или машинных фар. Оно льётся потусторонним, жутким холодным, белым с синими всполохами из пустых глазниц раненого, прорывается, точно вдохами из его открытого, искривлённого гримасой боли рта. — С-па-си…те…от… — Надо уходить, сейчас же. Диксон решительно берёт её за руку, сжимая ладонь почти до хруста, но Джулия не чувствует боли, её будто поглощает танцующее свечение, разливающееся вокруг, прорывающееся, вопреки любым известным законам, изнутри живого человека. Это не похоже на действие преступного синдиката. Сколько ни притворяйся, мозг не переубедить: он в панике звонит во все колокола — а сердце, переполненное ледяным ужасом, отдаётся в тело колкой болью. Диксон буквально оттаскивает её назад, чертыхаясь и матерясь, перехватывает под локоть, а сам не может повернуться спиной: у самого поджилки трясутся от мысли, что случится, если он отвернётся от этого. Джулия замечает и тоже не обрывает зрительный контакт с человеком, которого изнутри точно разрывает потусторонний свет. Если бы страх не поработил её разум, она могла бы его запомнить. Он как на ладони — спутанные в крови курчавые волосы, совсем юное лицо, покрытое, точно гримом, мертвенной белизной. Футболка с какой-то рок-группой и потёртые джинсы с кедами. Но в лицо умирающему смотреть слишком больно и страшно, а в лицо тому, кто, может, и не человек вовсе, — жутко вдвойне. Поэтому Джулия смотрит на его губы, из которых всё сочится тонкой струйкой неестественная чёрная кровь. «Это всё сон… Сон… Проснись, глупая, проснись же!» — …от…от…неё… Всё, что успевает Джулия, это сложить его слова в кучу: «Спасите от неё» — перед тем как услышать за спиной тихий гул многочисленных крыльев и почувствовать, как под кожу прокрадывается студёный холод. Медленно, порциями. Сначала немеют руки, затем теряют чувствительность пальцы на ногах, а холод медленно оплетает щиколотки, забивается в мышцы, лижет коленные чашечки и вгрызается в бёдра. Холод пробивает насквозь. Джулия не оборачивается, они с Диксоном замирают. Не видят, но их накрывает такое сильное ощущение чужого присутствия, что теряется контроль над телом и разумом. Их точно выбрасывает в чёрное безжизненное пространство. Первым прорывается через наваждение Диксон, заслоняет её собой, оборачивается с криком и выпускает несколько пуль, что оглушительно разрезают воздух. Джулия судорожно хватает ртом воздух и тоже поворачивает голову, трясущимися руками держа оружие наготове. А потом время точно застывает. Всё происходящее делается до смехотворного ненастоящим, как детская поделка из картона. Такую легко сломать, если немного постараться. Джулия задыхается, путается в ногах и падает, не в силах оторвать взгляд от тысячи чёрных мотыльков, кружащихся вокруг женщины в белом больничном одеянии. Она невесомо парит над землей, в её светлых волосах путаются чёрные крылышки, а её лицо представляет собой потёкшую восковую маску, с которой исчезли все человеческие очертания. У Джулии из груди вырывается нервный смех, он раздирает до боли связки. Из глаз капают крупные слёзы, оседают на дрожащих губах жгучей солью. Женщина без лица протягивает костлявую, тонкую руку с белоснежной кожей к шее Диксона, что пятится от неё, пытаясь перезарядить пистолет. В его глазах — свинцовая пустота, безмолвие. Потерянность мыслей. Костлявый палец с длинным ногтем проводит по выступающей жилке почти с заботой, голова чуть наклоняется вбок. Воздух вокруг вибрирует от многочисленных взмахов крыльев мотыльков, кружащихся вокруг неё маленьким живым смерчем. Всё выглядит таким абсурдным, даже после того как ряд пуль летит в её прозрачно-хрупкое тело, после того, как они проходят насквозь, не оставляя на теле ни одного повреждения. Картонную декорацию не получается сломать, она прорастает жуткой реальностью, холодом вгрызается в кости. — Оставь его, оставь… Джулия жалобно молит, смаргивает слёзы, задушенно пытается втянуть воздух. Но пахнет теперь не свежестью ночи, пахнет удушливой гарью и сладковатой гнилью, как от разлагающегося трупа. Всё происходит в мгновение ока, на полувздохе. С мокрых ресниц капает слеза, застилает видимость на один глаз, всё расплывается, двоится точно. Но Джулии всё равно удаётся разобрать каждое действие, точно через мутное, запотевшее стекло. Вот костлявый палец заострённым ногтем протыкает шею Диксона, и его мятая рубашка пачкается в крови. Вот женщина без лица хватает его за горло, сдавливая так, что слышен треск позвоночника. Диксон издаёт последний задушенный хрип, руки и ноги его безвольно повисают, но костлявая рука не позволяет ему рухнуть на землю. Не отпускает до сих пор. На пустом лице женщины — Джулия вытирает с криком и мольбой трясущимися ладонями глаза, поэтому видит уже отчётливо — тонким, хирургическим разрезом проявляется рот. Бескровная, будто нарисованная линия раскрывается, и женщина принимается что-то произносить на непонятном языке. Голос её не звучит снаружи, он скребётся внутри черепной коробки. Свистящий, сухой, точно выжженная на поле трава от палящего солнца. Джулия закрывает уши руками, голову сдавливает свинцовый обруч невыносимой боли, из ушных раковин начинает сочиться кровь. Кровь идёт у неё и из носа, и из глаз, будто из неё этот потусторонний голос достаёт все жизненные силы разом, обесточивая. Мотыльки же, принимая слова чудовища в обличии женщины за какой-то приказ, срываются со своего внутреннего ритма и набрасываются на Диксона. Когда женщина заканчивает разрывать словами изнутри череп Джулии, а боль мутнит рассудок и даже не хватает сил на крик, она замечает, как из её груди вылетает маленький белоснежный комочек с крылышками. Замечает перед тем как испустить последний тихий вздох. Джулия не успевает подумать о доме, о маминых оладушках по утрам. О том, как уютно шуршит гравий под подошвами кроссовок во время утренних пробежек, как красиво в улыбке изгибаются губы соседа, когда их взгляды встречаются. Она не успевает даже проститься с близкими. Просто в один миг всё, что от неё остается, — хрупкий белоснежный мотылек, что присоединяется к ещё одному, покрупнее, и медленно опускается в тело корчащегося и хрипящего от боли парня, точно лёгкое, невесомое пёрышко. Ни тел, ни следов их ужасной с напарником гибели. Только оставшийся ключ в зажигании в машине да рюкзак, набитый шуршащими сладкими клубничными леденцами. Застоявшийся запах никотина, въевшийся в сидения, да разлитый аромат вишнёвых духов. Будто они ушли на прогулку и вот-вот вернутся. Как и десятки пропавших, бросивших свои автомобили с настежь распахнутыми дверцами.