Я приду, когда будет дождь

Уэнсдей

Декабрь напоминает вырезанный кусочек сахара: он хрустяще-белоснежный, а под зимним, бледным солнечным диском, в его прозрачных лучах — ещё и полумягкий, будто подтаявшее масло. Уэнсдей кутается в шарф, проводит по нему пальчиками, вдыхает полной грудью запах горьких чернил и гвоздичного чая с мятой и шалфеем, который сама заваривает в комнате почти каждый вечер, одалживая чайник у тётушки, вяжущей яркие свитера. Уэнсдей вдыхает гвоздику, шалфей и сладковатую мяту, пока перебирает пальчиками катышки на чёрном шарфе. Запах напоминает ей о вечернем маленьком ритуале с чаепитием и о разговорах с комендантшей, которая, несмотря на свой возраст, так живо всегда и искренне реагирует на её провокации. Это почти весело. Выпавший за ночь снег отдаётся тоненьким чавкающим хрустом, проламывается под подошвами коротких ботинок. Заползает в обувь, оседает на шерстяных чёрных колготках в мелкий белый горошек. Уэнсдей расплывается в улыбке в тот момент, когда снег уже буквально хлюпает в её ботинках, а щиколотки пробирает холодом. Морозный воздух крошится вокруг мелкими летающими хлопьями, затягивает в свой омут из запахов лесной свежести и чистой, не размещённой сладости зимы. Декабрь густой, приторно-сладкий и холодный, как тошнотворно-приятные ванильные шарики с мороженым в запотевшем стеклянном стаканчике в кафе недалеко от центра её родного городка. Там всегда было тихо и уединённо, а стены, выложенные из лазурной плитки, мягко переливались на солнце. Там было особенно хорошо промозглой, сырой осенью с её висящими неделями над городом тучами и зимой, когда солнце через превратные окна практически до боли светило в глаза, ослепляя. У Уэнсдей немеют от холода уши, будто застывают во льду. Тело под пиджаком и рубашкой мелко, судорожно дрожит, плечики дёргаются, а походка из-за снега в ботинках становится деревянно-важной. Как у солдата, марширующего в строю. Уэнсдей сегодня утром проснулась с мыслью, что хочет перестать проигрывать. Что слабость — это порок, который нужно из себя выбивать всеми способами. Мертвецы ушли, будто хотели только её подразнить, плюнуть в душу, указать, где ей на самом деле место. Что она не всесильна, она человек, дьявол, у неё даже нет столько сил, чтобы сопротивляться наплыву мёртвых, чтобы попросить их уйти. Во-первых, это будет значить, что Аддамс испытывает дискомфорт (близкий к страху) от постоянно присутствия призраков рядом с собой. А она может позволить себе только равнодушную небрежность: если мертвецы почуют хоть на мгновение её слабость, то с радостью отведают её черной, ведьмовской крови, поняв, что на самом деле она не такая уж и способная колдунья. Во-вторых, если она попробует приказать им «исчезнуть», то только разозлит их и без того не особо дружелюбных. В-третьих, что-то её с ними держит, будто связана она по рукам и ногам невидимой цепью. Хватает за душу, щемит в груди, заставляет проваливаться в их печальные или страшные воспоминания снова и снова. Её часть мёртвого мира, неудобный багаж, который не выкинуть из своей жизни, поддавшись тёплому и человеческому, всё ещё с ней. А значит, она не имеет права проигрывать собственным жалким человеческим порывам! С этого утра у неё вызов самой себе. И начать она решила с непримиримостью с холодом. Подумаешь, мороз, не собирается она своё размякшее за последнее время тело кутать в тёплые свитера и пальто. Ещё чего, не заслужила. Прошло шесть дней, а Уэнсдей до сих пор не оставляет то происшествие в столовой. Будто невиданный сахарный городок треснул, а оказалось, что внутри этой пряничной радости — заплесневевший сахар и расползающиеся черви. Первый месяц в «Неверморе» тянулся медленно, порой невыносимо. Уэнсдей за это время даже умудрилась в один из дней «отработки» сжечь часть кухни одной из столовых, а Тайлер — списать всё на поваров, которые забыли выключить ковшик с кипящим молоком. Честно говоря, Аддамс ничего такого и не планировала. Просто её нетерпение сыграло с ней злую шутку, а в итоге кухня задымилась, в лёгкие забился удушливый запах гари, а лицо покрылось колючей чёрной копотью. Уэнсдей с опустошенным выражением лица пару минут взирала на устроенный хаос со сковородкой в руке. Будто огонь — дракон, от которого нужно отбиваться, а не тушить. А затем прибежал Тайлер и ещё несколько учеников из временного класса, которые мыли полы в зале. Поаплодировали ей, Тайлер фривольно поклонился и восторженно присвистнул: — Аддамс, ты просто ходячий человек-приключение. В следующий раз, если решишь что-то сжечь, зови меня, я подберу подходящую цель. — Моей целью было за короткий срок уничтожить жир на плите. — Поздравляю, Аддамс, отлично справилась: чуть не уничтожила половину кухни. Теперь нет ни жира, ни самой плиты, круто, ты, конечно, придумала. Тайлер её не осуждал, в его глубоком, хрипловатом голосе танцевали азартные нотки, щекотали рёбра своим неподдельным весельем. Уэнсдей плохо умела различать эмоции, но точно стала их чуть лучше понимать, когда вместо холодных однотонных мертвецов вдруг оказалась среди тёплого шумного окружения сверстников. Ярких, взбалмошных, грубоватых и громких. Особенно, в период отбывания во временном классе бок о бок с будущими «изгоями». Уэнсдей вспомнила, как Тайлер мягко разжал её судорожно сомкнутые на рукоятке сковороды пальцы, а затем торжественно вручил ей в руки красный огнетушитель с лёгкой усмешкой, произнося: — Уэнсдей Аддамс, вы можете дать бой огню, на счёт три, два… — Мне не требуется обратный отсчёт, я всегда вступаю в сражение немедля, — Уэнсдей, чуть сморщила лоб, фыркнула а затем горделиво выплеснула белоснежную пену в пасть кусачему рыжему пламени, жаром дышащим в лица всех присутствующих. Послышались аплодисменты и улюлюканья парней, а Уэнсдей даже немного обрадовалась тому факту, что в кои-то веки её боевые навыки оценил хоть кто-то кроме её дядюшки Фестера, научившего её приёмам разных боевых искусств, и толпы призраков. А через секунду после её победы над огнём проснулись датчики, замигали под потолком красным и брызнули резкими струями ледяной воды, окатив их от макушки до самых ног. Тот день определённо можно было гордо внести в список «кошмарных». Холодный душ в одежде Уэнсдей ещё не принимала и получила новый, бодрящий до самых костей опыт. Проведённые в «Неверморе» дни оказываются вполне себе терпимыми. Правда, Уэнсдей полагала, что всё это время проведёт в одиночестве и будет редко видеться даже с Торпом. Но, по чьей-то злой насмешке, она не смогла остаться одна и в собственной комнате общежития. Но всё же… Уэнсдей зябко ёжится, холод лижет ступни, царапает при дыхании горло. От намерений, посещающих её, в душе разбивается лампочка, липкий мрак ползёт по артериям, затапливает сердце густой смолой. Уэнсдей ускоряет шаг, сворачивая с каменной дорожки. Ботинки вязнут в ухабистых сугробах, на макушку с голых веток сыплется снег, иголочками впивается в кожу. Солнце над головой застывает янтарным глазком, вплавленным в стеклянную синь небосвода. Сладкий воздух приторно оседает в пазухах носа вместе с мелкой снежной крошкой, переливающейся в лучах солнца. Безмятежное декабрьское утро напоминает пытку. Готический чёрный замок с его решётчатыми окнами остаётся за спиной, а часть высокого забора скрывают деревья, образуя небольшой лесок внутри территории академии. Если бы не внутреннее чувство загнанности в угол, то этот белоснежный тихий вид мог бы лишить некоторой бдительности. Наслать морок из чувства покоя и даже заставить с удовольствием втянуть холодный воздух, наполняя его до боли крошащейся чистотой лёгкие. Но за этим миниатюрным миром, спрятанным внутри высоких, внушительных стен, начинается густой, непроходимый лес, нависающий над узкой дорогой, полный волков (Уэнсдей иногда слышит их приглушённый голодный вой по ночам, когда выбирается на самую крышу через люк в чердаке, чтобы проветрить голову) и других, не менее опасных хищников. А ещё в таких лесах наверняка блуждают мертвецы. Среди непроходимых троп легко спрятать труп, запутать след, навсегда похоронить свой секрет. «Невермор» со всех сторон окружает лес, нескончаемый и, кажется, бесконечный. Лишь где-то вдали мелькают башенки и красные крыши маленького, захолустного Джерико. А рядом с академией, в паре миль от её территории неподвижно лежит огромное озеро, отражая в своей тихой глади свинцовое, тяжёлое небо. Уэнсдей мысленно отсчитывает, сколько миль ей придётся пройти, чтобы остаться незамеченной. Но сначала, конечно, нужно перебраться через стену, благо, ботинки — с удобной резиновой подошвой, а в кармане форменного пиджака — кожаные перчатки с открытыми пальцами. А за спиной небольшой походный рюкзак. Нужно будет успеть вернуться до темноты или же не возвращаться вовсе, потому как вряд ли у беглецов бывают третьи шансы. Сейчас главное — найти то место, где много лет назад деревья пожирал огонь, а хрупкие девушки и женщины в белом безвольно висели с переломанными шеями. «Я решу вашу проблему, разберусь с причиной смерти, а вы, получив желаемое, надеюсь, больше не сунетесь в академию. И уж точно не пожелаете отобедать её учениками, договорились?» Уэнсдей произносит это мысленно, посылает сигнал невидимой прерывающейся волной в землю, под снежные завалы, к промёрзшей потрескавшейся земле. А затем — ещё глубже, туда, где всегда темно и холодно. Мёртвые прячутся в утробе земли, как кроты, не терпящие живой, солнечный свет. Прячутся в стены домов и толстые стволы деревьев, будто хотят почувствовать себя защищёнными. В броне из крошащегося сырого кирпича или пахнущего смолой дерева. Замуровывают себя в любую поверхность, лишь бы солнце не проходило их насквозь, лишь бы не напоминало им, что они — мертвы. Больше не принадлежат этому миру, не могут его почувствовать или коснуться. Едва различимые силуэты, похожие на туманную дымку. Покуда не чуют Ведьму и не вплетаются в её ауру, вытягивая из неё энергию, точно пьют её жадными глотками, изнывая от жажды. Это немного больно в первые секунды, будто сдирают кожу и выбивают из груди весь кислород. Холод, идущий от них, расползается по венам лихорадкой. Но вполне можно перетерпеть. Такова её связь с мёртвым миром: призраки отчаянно тянутся к её чёрной, ведьмовской душе и горячо бьющемуся в рёбрах сердцу, и что-то в них меняется. Они точно просыпаются от своего бессвязного блуждания по миру и превращаются в голодных чудовищ. Её сила — их кислород. Они наполняются им и перестают быть бледными тенями, обретают форму, очертания. Возвращаются в тот последний миг перед собственной гибелью. И застывают в нём, будто набросок художника. С трупной кожей, распоротым животом, выжженными кислотой глазами. Раздробленными костями позвоночника. Сломанными, со всегда пустыми лицами, на которых едва виднеются бесцветные, остекленевшие глаза (если они уцелели в момент смерти). Уэнсдей пытается с ними договариваться, они слышат её, но никогда не отвечают. Только скорбно клонят головы и тихо заползают вовнутрь её тела (вгрызаясь холодом в кости, парализуя), чтобы поведать свою историю, чтобы погрузить в их худший кошмар или же, в редких случаях, подарить Аддамс маленькое приятное воспоминание из своей ушедшей жизни. Года три назад Аддамс попала на семейное чаепитие в маленький уютный садик. К ней в душу просочилась мёртвая старушка в старинном вычурном тяжелом платье в пол. А в её воспоминаниях был цветущий, благоухающий сад, звонкий смех и она — совсем юная, ещё маленькая с золотистыми кудряшками, сидящая на коленях у своей матери. Весёлая улыбка, озорные голубые глаза и маленькие пухлые ручки, обнимающие маму за шею. — Матушка, а ты всегда со мной будешь? Даже когда я стану большая? Немолодая изящная женщина с точёным загорелым лицом и светящимися в лучах солнца глазами качнула головой, пряча грустную улыбку, а затем нежно погладила по спине малышку и прошептала ей в золотистую макушку: — Конечно буду, мой маленький цветочек. Я никогда тебя не оставлю. — Как хорошо с тобой, матушка, как хорошо… Уэнсдей пробыла в том воспоминании достаточно долго. Устроилась удобно на траве и наблюдала за тем, как маленькая девочка болтает ножками на коленях у матери, они вместе пьют чай и звонко смеются. Как выбегают из небольшого приземистого двухэтажного дома с колоннами ещё трое мальчишек, носятся по саду, а затем вовлекают в свою игру и девочку, тыкнув ей в лопатку палкой. — Скотт, что я говорила насчёт хороших манер? Джентльмены так не поступают с дамами! — Но я хочу, чтобы Сьюзи с нами поиграла! Мама уговаривает малышку, а когда та спускается с её колен в расстроенных чувствах, мама гладит её по волосам и ласково говорит: — Ступай, цветочек, я никуда не денусь и всегда буду с тобой, помнишь? А затем её выбрасывает из воспоминания обратно на поверхность реальности. Только в груди невыносимо колет, будто это она, а не мёртвая старушка никак не может воссоединиться со своей матерью даже после смерти. Потому что застряла на земле и не может увидеть свою давно ушедшую в загробный мир родительницу. Уэнсдей прищуривается, жадно глотает стылый воздух, замечая за тёмными стволами деревьев серую громадину стены. Она точно вырывается из-под земли, сплетаясь гранями, и тянется ввысь, за голые верхушки деревьев. Сегодня она проведёт разведку и попытается найти хотя бы одну лазейку, брешь в стене. Должен же быть отсюда и другой выход, помимо кованых ворот, тщательно охраняемых суровыми охранниками по всему периметру. А если удастся, то и вовсе выберется наружу и постарается как можно быстрее расправиться с проблемой мёртвых девушек. Выведать больше сведений, вновь слившись с их обжигающими холодом душами. — Учебные классы в противоположной стороне, куколка, — Аддамс замирает, насмешливый, хриплый голос звенит в ушах до боли знакомым тембром. — Уроки уже начались, так что же здесь забыла умница из класса: «Разойдитесь, плебеи, эта земля принадлежит только нам»? Уэнсдей думает, что нужно просто проигнорировать, представить, что ей почудилось и просто идти дальше, не сворачивая. Тот случай в столовой создал трещину в её груди, и теперь, сколько бы она ни отгораживалась от друзей, сколько бы ни старалась оградить других от себя, из этой трещины тянуло холодом отчаяния, и тело прошибал озноб. Оставалось только до боли сжимать кулаки, впиваясь ногтями в мягкие ладони до красных полумесяцев, кусать в кровь губы и штудировать библиотеку в поисках хоть каких-то зацепок по делу массового сожжения женщин в лесу приблизительно, судя по их одеждам, несколько столетий назад. Но никаких зацепок, кроме сведений о том, что в 1864–1925 годах лес часто вспыхивал ужасными пожарами. Ничего о женщинах в белых платьях. О казнях. Убийствах или же ритуальном подношении. Чем бы это ни было, воспоминания о тех страшных событиях можно было отыскать только в памяти не обрётших покой призраков. А значит, выход теперь только один: вернуться на место, где всё произошло. Уэнсдей с усилием старается не отвечать, не смотреть. По коже бегут мурашки от желания впиться своей уставшей тьмой в глазах в безмятежную бесконечную синеву. Выдохнуть хоть на пару минут. «Ты не имеешь права, слышишь? Множество людей чуть не погибли от твоей беспечности! Хочешь, чтобы было, как в тот раз?» Мысли охлаждают нагревшееся в груди сердце, а от нахлынувших картинок воспоминаний начинает мутить. В глазах так резко темнеет, что Уэнсдей невольно останавливается и делает неустойчивый шаг назад. — Правильно, Аддамс, ты ж теперь одна из элиты, зачем обращать внимание на какого-то отброса из «изгоев». Хриплый голос звучит обезоруживающе мягко, точно сдавленно. Уэнсдей рвано глотает ртом воздух, силясь не повернуться. Хочется прошептать, что он ошибается, что всё не так, что она пытается их всех от себя оградить, потому что она опасна. Потому что даже хрупкая теория связи Тайлера с мотыльками не делает его тем, с кем бы Аддамс не стала общаться. Кто знает, может, эти мотыльки всё понимают, знают о ее чувствах и хотят его забрать, поглотить? Может, они — порождение зла, а Тайлер — жертва, и эти твари только и ждут подходящего момента, чтобы наброситься? — Только не зазнавайся, коротышка, у твоего обожаемого Принца полно девчонок для развлечения. Голос Галпина непривычно ломается, воздушная мягкость застывает, покрывается корочкой льда, а её проламывают острые шипы. Уэнсдей не знает, что режет её сильнее — тон Тайлера или обидные прозвища? — Г-Галпин… — Уэнсдей проглатывает ком, мешающий сглотнуть, оцепенение после давнего болезненного воспоминания, набросившегося на неё внезапно тёмным вихрем, всё ещё не до конца отпускает. — Тебе жить надоело? Снег хрустит совсем рядом, повторяя его вкрадчивые шаги. Аддамс так старалась почти неделю избегать его, что сейчас, застигнутая врасплох, вся внутренне сжимается. Ей не хочется причинять боль, но она сделает это, если он приблизится. Сделает всё, чтобы он держался от неё подальше. Сделает же? — Это, видимо, тебе надоело, раз ты связана с Торпом и его приспешниками, а всё равно почему-то проводила со мной время. Я думал, ты не из таких, — Тайлер останавливается за её спиной, Уэнсдей ощущает его присутствие колючим теплом под рёбрами. — Какое…Разочарование. Аддамс едва не задыхается от непонимания. Причём здесь Ксавьер? Тайлер ведь о нём? Это совпадение, что призраки напали в первый же её официальный день в «особом классе». — Не имею представления, о чём ты говоришь. Я весьма великодушно решила оказать тебе услугу и перестала с тобой контактировать. Может, ты не до конца сумел осознать, но я не лучший компаньон для твоих игр. Я странная, мрачная, грубая и… — И? Тайлер дышит ей в затылок, чуть склонившись, несмотря на мороз, кончики ушей Уэнсдей начинают гореть. А когда его руки едва ощутимо касаются спины и плеч, стряхивая с них прилипший к пиджаку снег, по телу разливается приятная дрожь. Да что ж это такое? Волнение? — И опасная, — практически шепчет Аддамс, прикусывая губу. Если он знает её секрет, то и так всё это должен понимать. Если же нет…То в любом случае ей лучше держаться подальше от всех, пока не случилось нечто ужасное. — Малыш, ты, конечно очень грозная барби с кинжалом под юбкой, но… — Тайлер обходит её, останавливается напротив и внимательно заглядывает в глаза, словно хочет просчитать её намерения, найти брешь, опознать ложь. — Ты дрожишь. — Это всё незначительные мелочи, ничто не помешает мне при желании сломать тебе несколько рёбер, — Уэнсдей озадаченно цедит, выгнув бровь, её это даже задевает — неужели он не верит её словам? — Уэнсдей, — Тайлер, выдыхая её имя, слегка улыбается, отчего на правой щеке проступает маленькая ямочка. Похоже, между ними опять что-то неумолимо переменилось, Уэнсдей больше не слышит в его голосе колючих нот, невольно колющих её сердце. — Выключи свой смертоносный режим хоть на секунду, ладно? — Не собираюсь позволять себе нечто столь безответственное, как ослабление бдительности. Я не намерена повторять вышесказанное, Тайлер, держись от меня подальше. И не отнимай моё время, меня ждёт важная миссия. — Собралась за стену? — Тайлер проницательно ухмыляется, а в холодных глазах мелькают весёлые золотистые искорки. — Моя миссия слишком сложна, чтобы твой крохотный мозг был в состоянии объять всю её важность и величие, — Уэнсдей нервно дёргает уголком губ, важно задирая голову, упрямо и непоколебимо смотря ему в глаза. — Так что не задерживай меня своими странными разговорами о Торпе и расспросами. Я не люблю попусту тратить свое время. — Ясно, значит собралась, — Тайлер фыркает, с насмешливой снисходительностью выдерживает её тяжёлый взгляд и вдруг делает шаг к ней, оказываясь так близко, что Уэнсдей накрывает запах сладкого кофе с примесью чего-то крепкого, горчащего на языке. — Отсюда нет выхода, Уэнсдей. Лучше брось эту затею, лишнее внимание тебе ни к чему. Тайлер усмехается, наклонившись к ней, отчего кончик его холодного носа касается её. Галпину точно хочется поймать Аддамс в момент его собственного триумфа, уловить каждую её эмоцию. Становится душно, Уэнсдей буквально задыхается в его сладко-горьком запахе и всё равно никак не может им надышаться. — Если ты не смог найти выход, Галпин, это не значит, что мне не удастся. Позволь тебе напомнить, мои оценки были безупречными, и я с первого дня должна была учиться с, как ты сказал, «элитой»? Всё верно, мои навыки и знания намного превосходят возможности обычных подростков, вроде тебя. Аддамс вздрагивает, пытаясь сбросить с себя наваждение. Делает несколько шагов назад и самодовольно задирает подбородок, пытаясь казаться хоть немного внушительнее. Ей это почти необходимо, особенно с рядом стоящим высоким, широкоплечим Галпиным, который даже сейчас смотрит на неё с чувством собственного превосходства. Дьявол! Она так напряжена, что мышцы в теле гудят, наливаясь тяжестью, а он стоит совершенно спокойный и невозмутимый, будто её слова — пустой звук! — Нет, мне не показалось, ты и правда дрожишь. Замёрзла? — Ты меня хоть слушаешь? — Уэнсдей странно задавать подобный вопрос, губы опаляет перечная острота возмущения, такого ей не свойственного. Аддамс уверена, что будь на месте Тайлера кто-то другой, она бы даже не остановилась. Разорвала бы связь и просто бы стёрла человека из памяти. А тут стоит, расстроенная, возмущённая, а взгляд едва не умоляет отнестись к ней серьёзно. Но руки так и не поднимаются сделать захват, повалить на снег и с яростью обжечь его это невыносимо довольное, улыбающееся лицо метким ударом кулака. Руки не поднимаются причинить боль парню, которого она до сих пор совершенно не понимает. Ни его мотивов, ни его действий. Не знает, из-за чего он может неожиданно разозлиться, а затем вдруг стать отстранённым и чужим. Не понимает, отчего проваливается в летнее небо его глаз, когда он редко, но открыто смеётся. Понятия не имеет, отчего её так волнует его присутствие рядом, а прикосновения ошпаривают бледную кожу кипятком. Из-за чего её сердце в груди почти подпрыгивает от смятения, от непонятной вспышки адреналина, когда Тайлер снимает свою парку песочного цвета и с серьёзным выражением на лице неожиданно набрасывает ей её на плечи. Неужели она ему всё-таки проиграла? Да быть такого не может! Её сердце давно мертво… — Ты… Ты всё ещё желаешь разбить моё сердце? — Уэнсдей недоуменно хмурится, косясь на верхнюю одежду, что давит приятной тяжестью и обнимает теплом с запахом кофе. Надо признать, она его недооценила. Тайлер оказывается первоклассным игроком, который чуть больше, чем за месяц, пленит её мысли и что-то делает с пульсом под кожей, заставляя его сходить с привычной траектории. Аддамс не привыкла ни к чему подобному и происходящее её… Пугает. Она с ужасом осознает, что не хочет его потерять ещё в тот самый ноябрьский день, когда впервые видит в его волосах белоснежных мотыльков с янтарными глазами, проникающими своим потусторонним свечением под кожу. Уэнсдей избегала этого осознания до этого момента, но теперь оно вонзилось в разум подожжённой стрелой и не оставило ничего, кроме выжженного пепелища. Хоть Уэнсдей и задаёт вопрос, волнующий её с невозмутимым видом, внутренние органы скручиваются в узел от охватившего страха. Что, если он скажет «да»? Она гордо признает поражение, а потом без всяких сожалений скормит его признакам? Пожалуй, что так. Или задушит. Истязает его сердце так же, как он истязал и её. Проклятый Галпин! — Что? Разбить твоё сердце? — Тайлер переходит на шёпот, Уэнсдей смотрит в его глаза и готова загрызть себя заживо за то, что плохо распознаёт живые человеческие эмоции, путается в них, потому что ей кажется, что его взгляд наполнен чем-то очень тёплым и бесконечным, что в нём сейчас — одно солнце, разлитое на синем небе. — Нет, гильотинка, я этого явно больше не хочу. Нежность в его хрипловатом голосе режет без ножа, и Уэнсдей замирает, оглушенная болезненным внутренним трепетом. — И чего ты тогда хочешь, какой мотив твоей хитроумной игры? Где подвох, Галпин? — О, Аддамс, ты же у нас «элитная» девочка-гений, ты забыла? Наверняка такая мелочь, как мой «мотив» будет тебе по зубам, да? Уэнсдей вспыхивает, радуясь, что её щёки не поддаются красноте. Мираж рушится, а на голову точно выливается ушат со студёной водой. Галпин, явно чувствуя перемену в её настроении, широко, кривовато улыбается, отпрыгивая в сторону. И добивает, весело, нагловато подмигивая: — Удачи тебе в поисках несуществующего, Агата Кристи. Ты же помнишь считалочку о десяти негритятах? — Избавь меня от своих загадок и очередных глупых шуток. Я не собираюсь больше тратить на тебя и секунды свободного времени. Уэнсдей гордо скидывает на снег тёплую, уютную парку, невозможно пахнущую Тайлером и приятной до тошноты сладостью, чувствуя, как сердце точно прижгли раскалённым железом. А ведь она так и знала, что есть «мотив»! Не зря же про него говорят «бездушный пёс», чудовище с ангельской улыбкой. Тайлер всегда где-то рядом со смуглым парнем с жёстким, обжигающим взглядом. Со старшеклассником Лукасом Уокером. Уэнсдей иногда украдкой скользит взглядом по группе третьегодок во главе с наглым, властолюбивым старшекурсником. А затем выцепливает среди них знакомую кудрявую макушку. Галпин рядом с этим парнем, Уокером, точно недосягаемый, чужой. Даже смех его звучит иначе, а улыбки кажутся колюще-острыми, издевательски-недобрыми. Так может, среди «изгоев» и есть настоящий Тайлер? А рядом с ней он лишь притворяется, заманивает в свои игры, незаметно смыкает над её головой сеть? Проклятье. Аддамс почти повелась на его игру. Какое неслыханное, постыдное допущение с её стороны! Но, если ему не нужно в коллекцию её сердце, тогда чего он добивается? Что бы это ни было, наверняка ответ ей не понравится. — Если ты хотя бы ещё раз ко мне подойдёшь, я тебя убью, а тело скормлю собакам. — Звучит многообещающе, принцесса тьмы, ни за что не пропущу такое веселье. Тайлер машет ей рукой, широко улыбаясь, а затем разворачивается и, не прощаясь, уходит вглубь парка, так и не подняв свою парку со снега. Будто она ему и не нужна. Прекрасно, Аддамс тоже не примет такую очевидную подачку! «А ведь я ещё хотела его защитить от себя… Но я ошибалась на его счёт. Пусть приходят за ним мертвецы, пусть его мотыльки съедят живьём, пусть потолок на голову свалится! Я буду только рада такому раскладу, о да!»

***

Уэнсдей так и не находит лазейку. По всему периметру — бесконечная свинцово-серая стена с выщербинками, осколами камня. Чуть припорошённая белоснежным снегом неподвижная громадина, закрывающая собой солнце. В её тени температура ниже на несколько градусов, холод выстуживает тело, пробираясь под кожу. Аддамс проводит весь день в бесплодных блужданиях по территории в поисках хоть какого-нибудь изъяна, бреши. Как дыры в заборе, прикрытой, например, деревянными ящиками. Вот только стена из камня и нигде нет ни замаскированных подкопов, ни разбитых камней, через отверстия в которых можно было бы незаметно выбраться. Уэнсдей почти готова сама пробить эту стену кулаками, жаль, её сил будет недостаточно. Это странно, неужели никто из этих акул, запертых в один тесный бассейн, никогда не пытался пробить себе путь наружу? Сбежать? Изгои наверняка что-то подобное предпринимали. Они слишком неразумны и хаотичны в своих эмоциях и вспышках агрессии, чтобы не попытать удачу сделать проход. Тайный лаз. Да что угодно, чтобы выбраться из добровольно-принудительного заточения. Но ничего нет. Никаких изъянов. Только тушки мёртвых птиц лежат с переломанными крыльями возле стены, покрытые мягкой снежной вуалью. Видимо, они не смогли её перелететь и врезались в каменное ограждение. «Отсюда нет выхода, Уэнсдей». Голос Галпина в голове звучит с колкой насмешкой, дразнит её и без того расшатанный последними событиями разум. Уэнсдей от бессилия едва тихо не рычит, прислонившись спиной к стене, совершенно вымотавшись. Аддамс не может призвать мёртвых, даже если и видела их в стенах академии. Это слишком опасно для окружающих, слишком рискованно. Ей нужно выбраться отсюда любым способом. Добраться до леса и уже тогда высвободить свой дар, что мглой затапливал вены, замедляя поток крови. Тьма шумит в ушах точно ночной ветерок, шепчет, просит выхода. Аддамс стискивает до боли челюсти, с усилием втягивая носом выстуженный воздух, царапающий снежной крошкой лёгкие. Нужно успокоиться. Перестать вспоминать тот день в столовой, перестать видеть толпу голодных мертвецов, которые взывали к проклятой силе, дремавшей в её груди. В тот раз ты выхватила клинок, чтобы спасти всех от мертвецов? Или чтобы спасти их от самой себя, Уэнсдей? Уэнсдей боится давать ответ, но этого и не приходится делать — несколько охранников в серой форме с фонариками находят её раньше. — И что вы здесь забыли, юная леди? Один из них — коренастый, высокий, среднего роста и с усами — пронизывает лучом фонаря всё её дрожащее тело, задерживаясь на бледном лице с синими, обкусанными губами. — Д-дышу…с-свежим воздухом… — Уэнсдей коротко чеканит, обхватив себя руками, с непроницаемым выражением на лице, неприязненно щурясь от яркого света, бьющего по чувствительным зрачкам. — Скоро комендантский час, вам не следует здесь находиться. Второй охранник, жилистый и смуглый с чёрной шапочкой на голове и раскрасневшимся от холода носом, неодобрительно качает головой, явно пытаясь призвать нерадивую ученицу в её лице к благоразумию. Уэнсдей нехотя отлипает от стены, не чувствуя собственных ног, дрожа всем телом, поднимает рюкзак и холодно произнеся: «У меня и без вас всё в порядке с чувством времени, не стоит себя утруждать беспокойством об этом» — направляется обратно в сторону академии и кампусов общежитий. — Уэнсдей! Ты сегодня пропустила уроки, мы так волновались с Принцем! С тобой всё в порядке? Инид срывается к ней с постели, переполошённая, заплаканная и напуганная. Раскрывает объятия, но Аддамс лишь тихо фыркает и уворачивается от них, раздражённо бормоча: — Я не просила вас беспокоиться, у вас, что больше нет никаких дел, кроме как думать о таких глупых вещах? — Но… Но мы ведь переживали за тебя! — Это совершенно бессмысленное занятие, лучше бы подумала о себе. Или так страшно признать, что не справляешься? Что весь твой самоконтроль не держится больше недели, а затем ты вновь становишься заложником собственного синдрома? Ты — слабачка, Синклер. Я бы на твоём месте хотя бы попыталась решить собственную проблему, а не лезла бы в чужие! Уэнсдей произносит слова ядовито, почти задыхаясь, эмоции захлёстывают, выплёскиваются кислотой наружу. Она говорит всё Инид, но её стеклянный взгляд направлен за её плечо, в стену. В лёгких не хватает воздуха. Ей больно смотреть на удручённое бледное личико Синклер, на её огромные, полные живого сочувствия глаза. Это выворачивает наизнанку, выбивает пол из-под ног. Это… Невыносимо. В ушах закладывает так, что ответ Синклер остаётся глухим, неразборчивым. Тьма вспенивается в рёбрах, обжигая кости. Медленно ползёт к горлу, вызывая приступ головокружения. Воспоминания о прошлом, как мертвецы, выбравшиеся из своих могил, сейчас одурманивающе щербят в носу гнилостным запахом разложения, заливают радужки безжизненно чернотой. Уэнсдей кидается к двери ванной и оглушительно захлопывает за собой дверь. Сползает на холодный кафель, цепляясь дрожащими пальцами в растрепавшиеся, влажные от снега косички. Она так долго замуровывала в своей памяти тот день. Но он всё равно выбрался наружу со всеми подробностями, встал перед её взором как наяву. Это из-за того, что я позволила себе испугаться? Боялась потерять друзей? Почему, почему эти воспоминания вернулись ко мне? Уэнсдей задыхается, всё глубже проваливаясь во тьму, охватывающую её душу. Детская площадка, залитая знойным июльским солнцем. Песочница с детскими пластмассовыми ведёрками и формочками. Перевёрнутые игрушечные машинки, валяющийся плюшевый зайчик с приветливой, дружелюбной улыбкой. И восемь маленьких детей. Уэнсдей шесть, она стоит посреди площадки, не понимая, что происходит. Ей больно, под бледной кожей сетью вен проступает чёрная мгла, опутывая всё тело. Ни пошевелиться — неведомая сила точно пробивается изнутри, раздирает плоть острыми когтями. Аддамс судорожно глотает слёзы, что солью разъедают щёки, жгут радужки. Слёзы застилают глаза, но она всё равно видит детей. Их маленькие хрупкие фигурки, переломанные, синие с распахнутыми в ужасе ртами неподвижно лежат по всей площадке. А над ними нависают странные прозрачно-синие тени, опутывают костлявыми руками, раскрывают на своих пустых лицах пасти. — Нет… От-отпустите их, отпустите! Оставьте! Уэнсдей пытается кричать, но выходит булькающий сип, выходит только задыхаться и шептать, пытаясь пошевелиться. Как такое могло произойти? Они ведь только играли в мяч, а теперь мяч лежит у вихрастой золотоволосой головки Кэти. Но девочка больше не играет, не смеётся, не передаёт мяч — потёртый, весь в песке. У Кэти глаза белые-белые, точно в них засунули пушистую вату. Рот испуганно раскрыт, а на её оливковой коже прорастают чёрно-синие пятна. У Кэти распорот живот, а эти странные синие люди без лиц вытаскивают из неё что-то и суют себе в пасть. Рты их наполняются алым, сгустками кровь стекает по их трупным телам, пачкает плечи, заливает грудь в грязных одеждах. Уэнсдей хочется броситься на помощь, но сила внутри неё выжигает лёгкие, страшная сила парализует и пронзает каждый сустав нестерпимой болью. Что это? Что? Почему так происходит, они же, эти люди, эти призраки… Они же только просили её впустить их в игру? Они ведь хотели тоже просто поиграть, так почему… — Прекратите! Хватит, зачем вы так… Зачем… Мы ведь уже с вами вместе играли… Уэнсдей, сколько себя помнит, всегда их видела. Этих безликих людей, что склонялись над её кроваткой, трогали, звенели погремушками. Неподвижно зависали и будто сторожили её сон. Маленькая Уэнсдей видела их в расщелинах в стенах заброшенных домов, в лесу и возле кладбища. Они играли с ней, звали за собой, показывали места, где живут. Для маленькой Аддамс мертвецы были первыми друзьями. А потом она подросла и познакомилась с местными детьми, живущими на той же улице. Кто-то впервые её возраста позвал её в игру… Кэти улыбнулась широкой солнечной улыбкой — один передний зуб у неё только пробивался, а второй рядом немного шатался. Протянула руку, заявив, что видит в Уэнсдей отличного игрока в мяч и что ей нужен человек в команду. И Уэнсдей впервые было по-особенному весело. Она даже позволила себе улыбнуться. Всё было хорошо, пока площадку не окружили мертвецы, выбравшиеся из-под земли. Аддамс, решив, что это невежливо не впускать в игру своих давних друзей, спросила, могут ли они присоединиться к ним. Дети недоуменно переглянулись, а маленький рыжий Сэм в полосатой футболочке ободряюще кивнул: — Конечно! Так веселее, зови всех! А теперь маленький Сэм, а точнее, то, что от него осталось, валялся по всей площадке, а мертвец грыз его пухлые пальчики, не сводя с Аддамс едва пробивающихся на лице бесцветных безумных глаз. — Нет! О-ос-ставьте их…п-пожалуйста, не делайте им…им…б-больно… Им же б-больно! Уэнсдей выныривает из воспоминания, как из кошмарного сна наяву. Её желчью ужаса выворачивает в унитаз, внутренности скручивает тугим узлом так крепко, что больно дышать. Аддамс задыхается, пытаясь успокоиться, тело лихорадочно колотит изнутри сильный озноб. Чувство загнанности в угол давит на грудную клетку до хриплых стонов. Она просто обязана найти выход и выбраться из академии. Решить чёртову проблему мертвецов, чтобы случившееся двенадцатилетней давности не повторилось вновь.