Я приду, когда будет дождь

Уэнсдей

Уэнсдей не может заснуть до самого рассвета. А когда солнце пробивается в витражное круглое окно, рассеиваясь по дощатому полу, Уэнсдей неожиданно слышит шаги по ту сторону двери. Как скрипят доски под тяжестью чьего-то тела, как дверь отзывается на прикосновение чужих рук по ту сторону. Аддамс, не мешкая, достаёт из-под подушки кинжал, мягко опускается на пол и бесшумной походкой, едва касаясь кончиками пальцев пола, привстав на цыпочки, приближается к двери. В груди сердце колотится затравленно, Инид с другой стороны комнаты тревожно посапывает, ворочается, прижимая к груди розовое пуховое одеяло. Такая хрупкая, беззащитная. Кто бы ни оказался за дверью, Уэнсдей не позволит нарушить сон Синклер. Её соседка до глубокой ночи проплакала в подушку, давясь тихими горькими рыданиями. Даже сквозь зажатые ладонями уши этот звук её тоненького плача прорывался через броню и оседал на сердце глухой болью. Когда Инид, вымотавшись, наконец-то тревожно засопела, Уэнсдей так и не смогла сомкнуть глаз до самого утра, пытаясь убедить себя, что эмоции Синклер — не тот аспект проблем, который должен её так беспокоить. Шорох за дверью стихает, Уэнсдей принимает боевую стойку, отводя ногу назад, удобно перехватывая рукоять кинжала и до боли стискивая её пальцами. Если дверь сейчас распахнется, остриё кинжала разрежет загустевший воздух и кончиком упрётся в шею противника. Шаги больше не раздаются, пол не скрипит. Кто бы ни был по ту сторону, он будто просто исчез. Растворился в воздухе. А быть может, так же почувствовал её присутствие и скрылся. Аддамс медленно, про себя ведёт обратный отсчёт, она в это мгновение — маленькое смертоносное оружие, готовое яростно защищать сон соседки. Уэнсдей — продолжение клинка, каждая выжженная на нём руна. И пускай пальцы привычно болезненно покалывает от соприкосновения с боевым клинком, а через пару часов наверняка кожа на подушечках пальцев вспухнет до ожогов — это не имеет значения сейчас. Она больше не позволит застать себя врасплох. «Ну же, покажись, коль не боишься встретиться в честном бою». Уэнсдей фыркает разочарованно, каждое движение отзывается в теле струнами музыки, напряжённой, опасной. Обратный отсчёт заканчивается, «ноль» разливается во рту привкусом железа. Аддамс резко ногой выбивает дверь, выпархивая в прыжке с кинжалом в руках в проём между протекающей крышей и маленьким выступом, ведущем к раздвижной лестнице. Но никого нет, только сквозняк свистит, летая по общежитию. Аддамс неловко откашливается, хмурится, когда Инид от резкого хлопка вдруг подпрыгивает на кровати, испуганно распахивая голубые глаза, внутри которых замирает кусачий страх. — Уэнсдей, что случилось? Ты не пострадала, всё хорошо?! Аддамс готова распять себя на месте, она и подумать не могла, что единственным «злом» этим утром для соседки окажется она сама. Обычно её это забавляло, но не после того как она, кажется, пересекла какую-то черту и что-то надломила, разрушила внутри вечно сияющей Инид. Синклер буквально потускнела вчера на её глазах, лицо стало фарфорово-бледным с нездорово пунцовыми щеками, а внутри голубых глаз померк живой, озорной огонёк. — Кхм, нет, — Уэнсдей, стоящая на двери, неловко делает шаг в сторону, пряча кинжал в рукав чёрной шёлковой пижамы. — А что с дверью стряслось, какой ужас! — Инид лёгким вихрем срывается с кровати и босиком, морщась от холода, подбегает к потерянной Аддамс, отстранённо разглядывающей сорванные в дверном проёме петли. — Это ветер, — глухо отвечает Уэнсдей, встречаясь взглядом со взбудораженной неизвестным происшествием соседкой. — Да не может быть, чтобы ветер… — Ужасный сквозняк поднялся, но не переживай, я его уже прогнала, так что можешь возвращаться обратно в кровать и не шуметь на весь женский кампус. Если я получу из-за тебя штрафные баллы, Инид, ты переедешь жить в коридор. Уэнсдей старается придать своему выражению как можно более грозный вид, но всё равно по спине пробегают мурашки лёгкого волнения. Если Инид догадается, что это она сорвала несчастную дверь, то пойдут вопросы. Не сказать же Синклер, что Уэнсдей решила, что это кто-то из её мёртвых приятелей пришёл по их души? Что ей померещились шаги? — Я бы и сама добровольно переехала в коридор, да куда угодно, лишь бы не жить с такой ужасной соседкой! — Инид будто что-то вспоминает, из добрых голубых глаз испаряется беспокойство, сменяясь вспышкой горькой обиды, расползающейся по радужке холодом. — Прекрасно, может, хоть тогда я смогу нормально выспаться. Отличное решение, Синклер, взвешенное, разумное. Можешь паковать свой хлам, никто не держит… — Уэнсдей чувствует, как в рёбрах жжёт, но не может остановиться, замолчать. Что угодно, лишь бы не признавать собственную ошибку. Снова. — Ты… Уэнсдей, я… Я тебя ненавижу! Инид глотает воздух, тяжело дышит, вновь становясь нездорово бледной, словно маленький, тоненький призрак. Голос срывается на сип, Синклер опускает голову, в её глазах дрожат слезы, Уэнсдей успевает это отчётливо заметить, перед тем, как соседка срывается с места и начинает быстро спускаться вниз по ступенькам, хватаясь за поручни судорожно дрожащими покрасневшими пальцами. Уэнсдей замечает и ещё кое-что, что совершенно сбивает её с толку: Синклер, перед тем как спуститься, наступает на какой-то маленький скомканный листок, отлетевший почти к самой лестнице. — Значит, я всё-таки не ошиблась, — Аддамс горько вздыхает, подходя к листочку, как кошка к мышке, загнанной в угол: грациозно, хищно, будто листок способен ожить и начать скалить зубы ей в ответ. Скомканный лист бумаги тихо шелестит в её руках, пока Уэнсдей, присев на корточки, напряжённо-сосредоточенно разворачивает его, чуть закусив нижнюю губу. Внутри, на смятом листе кривым почерком нацарапано послание, которое удаётся разобрать с трудом, лишь с третьей попытки. — И кто же рискнул затеять со мной игру? — Аддамс ухмыляется, чувствуя, как в венах вскипает адреналин от желания разгадать загадку и вычислить адресата текста. Происходящее напоминает действие детективного романа, в котором ей определённо пойдёт роль сыщика на день. Правда, когда читаешь книгу, то боль ненастоящая, она не ранит сердце, не пробивает железную броню от брошенных слов соседки. Там всё всегда точно бы игрушечное. Можно увлечься, гоняясь вместе с детективом по страницам книг за преступником, запершись в спальне с книгой в руках и чашкой ароматного горячего шоколада. Но совсем иные чувства посещают Аддамс, когда она сталкивается с возможностью побыть детективом в реальности. Аддамс старается не обращать внимание на тупую боль в груди, прокручивает в голове слова из послания, пока наскоро туго заплетает косички и пытается одеться, не упуская ни одной посетившей её голову догадки. «У меня есть то, что тебе нужно» — гласит записка, а на обратной стороне тем же кривым почерком выведен чертёж академии и тонкая ломаная линия, петляющая между нарисованными коридорами и ведущая к кресту. К месту, по всей видимости, разгадки. Либо это просто блеф и кто-то играет с ней в игры, либо человеку известен её секрет и ему надоело держать этот опасный туз в своём рукаве, не получая никакой выгоды для себя. Уэнсдей изнутри дрёт колючий, злой смех, прерываемый горькой улыбкой, которую она сминает зубами, не позволяя эмоциям взять над ней верх. Это просто смешно, Тайлер решил таким образом вновь заполучить её внимание, заманить в очередную свою ловушку? Или это всё-таки какой-то иной смертник, которому резко расхотелось ходить по этой земле обетованной, раз ему хватило безрассудства затащить её в свою «игру»? — Если это окажешься ты, Галпин, то советую молиться всем святым, чтобы они спасли тебя от моей страшной расправы. Нет, больше она не поведётся на его провокации. Но вопреки собственным заверениям, Уэнсдей оказывается слишком любопытной, чтобы не узнать, что за «сюрприз» приготовил ей недоброжелатель или же, что маловероятно, союзник.

***

Кабинет химии представляет собой узкую, удлинённую аудиторию с просторными окнами, выходящими во внутренний двор. Чёрный клён тычется облезлыми скрюченными ветками в тонкое стекло, на небе собираются тяжёлые вихрастые тучи с тёмными прожилками. Снег, больше не купающийся в лучах солнца, резко теряет свою красоту. Тускнеет, впитывает серость облаков, лежит на промёрзшей земле и каменных дорожках точно саван, прикрывающий хладный труп покойника. Идиллия. Уэнсдей нравится такая зима, когда всё живое умирает, а звери погружаются в глубокий, летаргический сон. Снег скрывает мир, заворачивает его в свой безжизненный кокон. И мир будто становится пустым, застывшим во времени. Небо чернеет, набухает наростами туч, точно по синей кромке разрастается пепельно-чёрная плесень. Небо чуть заваливается вниз, будто устаёт держаться, устаёт накрывать мир своим куполом. Небо так низко-низко припадает, что Уэнсдей невольно думает, какой звук небо издаст, когда упадёт? Когда шпили замка академии прорежут его мягкое дымчатое нутро, а там доберутся и до нежной, воздушной синевы, до его, небосвода, души… — Уэнс, тебя что-то беспокоит? Ксавьер, вопреки всему, пересаживается к ней за последний длинный стол, уставленный прозрачными стеклянными колбочками с едко пахнущими веществами внутри. У них лабораторная, но Уэнсдей ещё и не притронулась к заданию. Конспект лежит недописанный, а ручка без колпачка едва балансирует на краю стола. — Я же просила тебя ко мне не лезть, — беззлобно отзывается Аддамс, чуть поворачивая к другу голову. — Это правда сейчас не самая хорошая идея, для нас обоих. — Уэнсдей, — Ксавьер тихо вздыхает, мнёт губы, точно бы в смущении от её пристального, холодного взгляда, а затем всё-таки кладёт свою руку поверх её, накрывая тёплой ладонью. — Чтобы с тобой ни случилось, ты всегда можешь мне рассказать. Торп ободряюще приподнимает уголки губ, в его зелёных глазах плещется тень беспокойства, значок старосты переливается от искусственного света ламп под потолком. Сегодня, Уэнсдей замечает, от него по-другому пахнет. Солёным бризом, что щекочет нос, и терпкой вишней. Не его запах. Уэнсдей ничего не отвечает, но и руку не сбрасывает. Уставший взгляд внимательно изучает его улыбающееся лицо с острыми чертами, застывает на глазах. Летняя гроза, веющая свежестью и отзвуками радости в сердце. Аддамс любит дождь, поэтому иногда проваливается во взгляд Торпа. Сейчас он обеспокоенно-тёмный, штормовой, внутри мокрая зелень деревьев, внутри поле, разбитое холодным ливнем. Уэнсдей так засматривается, что неожиданно вспоминает август. Налитый сыростью тягучий воздух, капли дождя, стекающие с кончика чёлки на бледный лоб, и её худая рука, протянутая в пустоту. Гром грохочет в небе, вибрирует в рёбрах. Трава гнётся от ударов капель, дождь мелодично стучит по земле, напоминая шёпот тысячи неразборчивых голосов. Этого августа с ней не случалось. Она почти в этом уверена. Уэнсдей никогда не стояла среди травы на открытой, обнажённой местности, окутанная тенью леса, что подступил со всех сторон. Этого воспоминания нет, но Уэнсдей отчётливо слышит свой напряжённый, глухой голос: — Я не понимаю. Её маленькой версии из воспоминаний примерно одиннадцать лет. Худая, угловатая, короткие туго заплетённые косички. Рука не просто протянута, она будто кого-то держит. Пальцы побелели от напряжения. — Тебя не должно здесь быть… — пустота очерчивается голосом: хриплым, сорванным и дрожащим. Мальчишка, которого она не видит, будто едва сдерживает слёзы, душащие его, подступающие к горлу рыданием. — Но… Тебе ведь больно, кто это сделал? И где ты так долго пропадал? — А какая разница? Не притворяйся, что тебе не плевать! Я же для вас просто развлечение… Просто оставь меня, Уэнс… Пожалуйста… Рука соскальзывает, Уэнсдей стоит растерянная среди начавшегося ливня. Не зовёт мальчишку вернуться, не бежит за ним, просто смотрит, как его поглощает дождь. Ливень разрывает тучи и опрокидывается ледяным потоком на поляну. Уэнсдей вся продрогла, но отчего-то не уходит, будто продолжает ждать его, надеяться, что он вернётся за ней. Безумие. В этом несуществующем воспоминании эгоизм маленькой Аддамс будто схлопывается. И остаются только её обнажённые чувства, что обжигают щёки и смешиваются с дождём… — Уэнс, Уэнс, с тобой всё в порядке? Ты слышишь меня? Аддамс выныривает из воспоминания, которое пронзило её до самого нутра ледяным холодом. Горечь чернильной кляксой расползается в груди, дыхание чуть срывается. Уэнсдей непонимающе моргает, пытаясь понять, что с ней происходит, почему эти внезапные воспоминания, эти их странные обрывки, будто её преследуют? — Ксавьер, скажи, я… Я приезжала раньше в Джерико? Эти воспоминания такие живые, что их можно пощупать или коснуться. Они то цветут в груди тихой радостью, то болят и ноют, как старые раны в непогоду. Аддамс просто не в состоянии их придумать. Такими настоящими, искрящимися, пугающими своей хрупкостью и переменчивостью. — Уэнс, — тихий вздох, Ксавьер придвигается ближе, непривычно взволнованный, чуть сжимает её ладонь. Руки у него будто холодеют на кончиках пальцев. — Ты вспомнила, как бывала здесь? — Не могу сказать, что вспомнила. Стоило мне сюда приехать, как эти странные воспоминания набросились на меня, как цунами. Я не пыталась вызвать их намеренно. Они скорее сами ворвались в мою жизнь, без дозволения. Уэнсдей хмурится: ей не нравится, когда что-то происходит без её контроля, без её возможности нажать на невидимую кнопку «стоп». Остановить процессы внутри, которые вихрем закручивают мысли. Уэнсдей задумчиво смотрит на аудиторию: там всё ещё ученики выполняют лабораторную. Защитные очки, в их руках звенят стеклянные колбочки, они ругаются, спорят и пытаются сделать всё по написанной на доске формуле. Аддамс не смотрит на Ксавьера, ей не хочется, чтобы он нащупал её уязвимость, а сейчас внутри неё одно битое стекло, можно разве что порезаться о её взгляд. Уэнсдей всё это время полагала, что эти воспоминания — психогенная атака странных жутких мотыльков. Они играют, запутывают её разум, словно в липкую паутину. Но, как оказывается, это всё с ней действительно случалось? — Уэнс, как много ты вспомнила? — Ты мне лучше скажи, почему я забыла несколько лет своей жизни? Ксавьер чуть бледнеет, а взгляд его наполняется грозовой печалью. Торп перестает рисовать линии на тыльной стороне её ладони, как-то тяжко вздыхает и, понизив голос, тихо произносит, чуть к ней наклонившись, чтобы их больше никто не смог услышать: — Это всё из-за твоей… И тут кто-то тоненько вскрикивает, стул с грохотом опрокидывается на пол. Крик подхватывают другие, будто лихорадку, общий вирус. В воздухе разливается наэлектризованное напряжение. Ксавьер замолкает, подрываясь с места синхронно с Аддамс, которая чувствует острый укол в сердце. Такой знакомый, что начинает мутить. Слишком мало времени, чтобы что-то сделать. Да и что она может? Что? Уэнсдей сразу находит встревоженным взглядом человека, с которым устанавливается незримая связь. Кровь в венах голодно закипает, зрачки расширяются. — Что происходит?! — Кто-то поранился? — А ну-ка все разошлись немедленно и вызовите врача! Преподаватель по химии Клод Уильямс подбегает к среднему ряду, склоняясь над ученицей. Уэнсдей чувствует, как жизнь из неё вытекает по капле, слышит её хриплое дыхание, чувствует, как горячая кровь ученицы стекает на её запястья, на ледяные ладони. Как острые осколки впиваются в её руки, раздирая кожу, вспарывая вены. — Кто это сделал, я спрашиваю! Зовите врача, сейчас же! Ещё немного, и эта несчастная станет призраком, станет бледной тенью самой себя. Она застрянет, Уэнсдей знает это точно. Девчонка что-то сделала с собой, её душа в теле отчаянно кричит, жаждет высвобождения. Скребётся о рёбра, испуганно мечется. Но что, чёрт возьми, могло так напугать её душу? Её душа наверняка вкусная. Новомёртвая. Горькая, пепельная. С яркими эмоциями, ещё тёплыми воспоминаниями. Израненная, загнанная в угол душа. Такая лёгкая… Добыча. — Уэнсдей, — Ксавьер хватает её за плечи, сдавливает пальцами, разворачивает на себя, голос его обеспокоенно дрожит. — Посмотри на меня, прошу. Уэнсдей, просто взгляни на меня. Если сейчас прошептать, призвать её. Душа выберется из тела, отзовётся. Окажется в её руках. Маленькая, мягкая, ещё не ставшая голодным, озлобленным мертвецом. Беззащитная. Душе ведь будет хорошо, если они с ней сольются? Если Уэнсдей её спрячет внутри себя? Тогда эта душа больше не будет страдать. Не будет звать на помощь. Так просто, нужно только позвать её. — Аддамс, чёрт, пожалуйста, не смотри туда, — Ксавьер обхватывает пальцами её подбородок, заставляя посмотреть в его глаза. Уэнсдей на мгновение растерянно моргает, а затем проваливается в их колдовскую зелень. Глаза Торпа будто вспыхивают изнутри, в них концентрируется манящий солнечный свет, пробивается из-под шторок тонких длинных ресниц. Этот свет медленно проникает в сознание, накрывает тело тёплыми прикосновениями, точно в плед заворачивает. — Всё хорошо, слышишь? Уэнсдей согревается в его нежном, бережном голосе. Мысли болезненные, похожие на наваждение, медленно угасают в сознании, бледнеют. А через них прорывается новые, пугающие своим откровением: она только что чуть не вырвала из всё ещё живого тела душу. Только что не… — Уэнс, дыши, я знаю, что ты впечатлительная, но сейчас не время для сострадания, — Ксавьер переходит на успокаивающий, ласковый шёпот, его большой палец чуть поглаживает ямочку на её подбородке. — Это просто несчастный случай. Он выдыхает последние слова с болью и сам переводит взгляд в переднюю часть класса. Уэнсдей судорожно сглатывает, до боли впиваясь ногтями в мягкие ладони, желая разодрать их в кровь. Немыслимо, она только что чуть не сорвалась. Голод душил её, а чёрная кровь вскипала в венах, будто подожжённый керосин. Ужасная, проклятая ведьминская кровь, которая туманит рассудок. Уэнсдей только неопределённо качает головой, будто верит в безопасную ложь Торпа. Несмотря на её тягу к кладбищам, Ксавьер знает, как она реагирует на умирающих. Он подхватывает её, баюкает своим тихим красивым голосом, иногда успокаивающе проходит пальцами по напряжённой спине, принося с собой волну тепла. И всё-таки Уэнсдей не видит девчонку, но её хриплый, задушенный стон бился в её груди, её душа звучала в ней, поэтому Аддамс знает — девчонка намеренно причинила себе боль, будто хотела от чего-то избавиться. Освободиться. От системы академии? От чувства ненужности и брошенности? Или от чего-то ещё? Девчонку выносят на руках из класса. Перебинтованные тряпками запястья. Синий ремешок браслета запачкан её кровью. Она совсем бледная, хрупкая. Длинная чёлка падает на влажный лоб, короткие волосы небрежно спутываются между собой. Невысокая, тоненькая. На мгновение девчонка поворачивает голову, и Уэнсдей видит её равнодушные, остекленевшие глаза. Шоколадные, горькие. Аддамс перестает дышать, вспомнив где она её уже встречала. — Я её знаю, — невольно слетает с губ Уэнсдей, пока она наблюдает за тем, как девчонку с изрезанными запястьями выносят из класса. Слишком громкое заявление. Уэнсдей всего лишь однажды столкнулась с ней в туалете между уроками. Сначала с её истерикой, с которой они совпали почти на одной волне, а потом — с этими красивыми мёртвыми глазами, внутри которых затравленно и тихо билась жизнь на самом дне. — Откуда? Вы же учитесь в параллельных классах, это наш первый совместный урок в этой четверти. И то, только потому, что Мистер Уильямс болел прошлую неделю и класс «С» пропустил контрольную. — Мы столкнулись с ней примерно неделю назад в туалете. У неё был приступ. Она так яростно кричала в тот день… Она страдала, Ксавьер, ей было плохо. — Может быть, ты и права Уэнсдей. Но если мне не изменяет память, это Мелисса Ланг. Она с первого года страдает каким-то психическим расстройством. Не моё, конечно, дело, просто я слышал парочку нелицеприятных слухов о ней. Хрупкий силуэт Мелиссы исчезает из поля зрения. Кто-то берётся вытирать с парты кровь одной из тряпок, перепачканных меловой крошкой. Большая часть учеников садятся на свои места и, становясь тише, чем обычно, возвращаются к лабораторной. Бьянка распахивает окно, впуская в класс морозный воздух и снежную крошку. — Уэнс, нам нужно закончить задание, иначе снимут баллы. — Меня не волнует эта ваша стадная иерархия с балльной системой. — Тебя, может, и нет, но это парное задание. А мне бы хотелось всё-таки в конце декабря выбраться в город, отметить Рождество в месте хоть ненамного более приятном, чем старый замок, напичканный камерами. Ты меня понимаешь? Уэнсдей хочет сказать, что нет, совершенно не понимает. Никого из них, у неё в принципе отсутствует какой-то внутренний ориентир на считывание людских эмоций и мотивов. В воздухе к едким пузырящимся в колбах запахам химикатов добавляется ещё один: тяжёлый, металлический — крови. Следов произошедшей беды с Мелиссой нет, но запах так просто не соскрести, он рассеивается по кабинету, вплетается в воздух горьким напоминанием. Бьянка достаёт из пиджака пачку сигарет, вызывающе смотрит в сторону их парты своими штормовыми глазами, внутри которых разливается живое электричество. Ухмыляется и закуривает под красноречиво-возмутительный взгляд Торпа, который будто говорит: «Да ты с ума сошла! Мне за это вычтут минимум десять баллов, я же чёртов староста!». Но Ксавьер так и не предпринимает попыток ей помешать, лишь бормочет тихо ругательства, пытаясь не перепутать вещества в колбах. Уэнсдей медленно опускается обратно на стул, внутри неё рвутся провода нервов, происходит короткое замыкание. К горлу подступает тошнотворный комок. За окном расползается темень. Снежное облако наползает на лес и академию устало, тяжело. Вытряхивает метель, что прилипает к окнам, закрывая всю видимость. Монотонные будничные разговоры учеников, звон колбочек, мерное тиканье часов на стене. Разлитый по классу белоснежный свет. Все вокруг заняты заданием, одна лишь Бьянка, забравшись на подоконник, подставляет смуглое лицо кусачему ветру, что тут же тушит её зажатую в зубах сигарету. — Уэнс, у нас до конца урока осталось минут двадцать, как насчёт того, чтобы хоть немного поучаствовать в выполнении совместного задания? — Я не могу, Ксавьер. Это… Это всё неправильно. — Думаешь? Я был уверен, что правильно понял формулу. Что тебя смущает? Уэнсдей цепенеет. Язык точно приклеивается к небу, во рту пересыхает. Язык не поворачивается сказать: «На наших глазах девочка пыталась себя убить, Торп! Почему все ведут себя так, будто ничего не случилось?» — Уэнс, послушай, — Ксавьер отодвигает очки на лоб, прилизывая мягкие, чуть выбившиеся из пучка светлые пряди. Его голос звучит тихо, почти упрашивающе. — Ты здесь новенькая, поэтому всего не знаешь. Но Миссис Уимс наверняка тебе хоть немного рассказывала о здешних порядках. У нас здесь много «нестабильных» учеников как Синклер или же Ланг. Программа, разработанная прошлыми директорами «Невермора» Якобом Стеллинским и Самантой Уорнер, помогает всем нам. Детям, которые сами не в состоянии справиться со своим недугом или же, что ещё хуже, пошедшим по пути разрушения и преступности. Здесь есть превосходные медики, квалифицированные психотерапевты, психиатр и целая команда волонтёров разной квалификации. Мы ничего не можем сделать, чтобы помочь Инид и Мелиссе, но академия может, поэтому для беспокойства нет повода. — Хочешь сказать, что здесь это норма? — Нет, но Ланг помогут. Поэтому, прошу тебя, не отвлекай меня, раз уж не хочешь помогать, то хотя бы не сбивай своими вопросами. Ладно? Уэнсдей угрюмо кивает, отворачиваясь к окну. Мысль, которая всё это время тихо нашептывала ей на ухо, вдруг стала громче звучать в голове, пеклом опалила грудную клетку. Неужели и она здесь, потому что такая же «нестабильная»? И в «Неверморе» помогут и ей? Но каким образом, когда про её способности никто не знает, кроме родных. Будут пичкать таблетками, как Инид? Или проведут ускоренный курс психотерапии? Тогда всё в порядке, раз здесь готовы спасать и таких безнадёжных, как она. Раз Ксавьер в это верит, значит для беспокойств нет повода. Вряд ли, конечно, произойдёт чудо, но, кажется, «Невермор» и без того полон трудных учеников, таких, как Мелисса. Комок нервов в желудке чуть развязывается, отпускает. Уэнсдей старается больше не думать о мертвенно-бледном лице с красивыми стеклянными глазами. Кровь в венах медленно толкается в стенки сосудов, будто река, застывающая во льдах. — Ксавьер, так ты у нас, значит, в душе всё ещё маленький мальчик, обожающий плюшевых медведей и Рождество? Уэнсдей переводит тему, приподнимает уголки губ в острой, но беззлобной усмешке. В конце концов из них двоих с самого детства именно она является голосом здравого разума. Может, Торп и возмужал, и теперь выше её на целую голову, но сердце у него наверняка такое же плюшевое, как вата, которую она вынимала из его коллекции медведей. — Уэнс, скажи честно, если я тебе признаюсь в том, что мне нравится Рождество, ты отправишься в Финляндию и обезглавишь Санту, чтобы он не морочил мне голову своими фокусами? — Прекрасная идея, Торп, только для начала хорошо бы найти отсюда выход. Аддамс невозмутимо пожимает плечами, а затем чуть наклоняется к записям в его тетради, отчего косички скользят по косточкам ключиц и падают вперёд. Уэнсдей сосредоточенно вчитывается в формулу, затем хмурит брови и, вытащив из своего рюкзака остро-заточенный карандаш, быстро начинает вносить пометки поверх записей Торпа. Ей плевать на баллы, но отнюдь не безразлична собственная репутация отличницы. Быть одной из лучших учениц — это про нормальность. Аддамс нравится жить в этом кусочке иллюзии, внутри которой она — обычная циничная отличница, держащаяся от остальных особняком лишь потому, что считает их всех хуже себя. Эта ложь помогает ей забыть о том, кто она на самом деле. Чудовище с проклятой кровью. Убийца поневоле, внутри которой живёт пугающая голодная ведьминская сущность. Лгунья. Прятаться в собственную выдуманную личность нерационально, но это всё, что ей остаётся. Уэнсдей и будучи запертой в стенах родового поместья всегда стремилась безупречно учиться и поглощать знания из разных сфер. Это помогало хоть немного на время позабыть о том, кто она есть. — Тут ошибка, — отстранённо тянет Уэнсдей, пальчиком указывая на расчёт формулы. Ксавьер разочарованно вздыхает, прекращая подогревать в колбе получившийся раствор. Тот уже начал менять цвет с зелёного на фиолетовый и идти белой пеной по краям, что не предвещало ничего хорошего. — Теперь понятно, почему мой раствор решил вдруг сменить свой стиль и покраситься, — Ксавьер тихо улыбается, смущённо трёт пальцами шею. — Успеем переделать? — Ксавьер, будь на моём месте кто-то другой, вы бы оказались в проигрышном положении. Но тебе несказанно повезло, что я твоя напарница. С моего дозволения и блестящими аналитическими и умственными способностями мы управимся за пять минут и приблизительно сорок пять секунд. Для форы. — Ты такая позёрка, Аддамс, — Ксавьер расплывается в насмешливой улыбке, наигранно вздыхая и пододвигая стул ближе к Уэнсдей. — Ксавьер, я ведь могу и лишить тебя такой привилегии, как оказание помощи бедному, несчастному старосте, который умудрился допустить ошибку в простейшей формуле. — Ладно, Мария Кюри, я не против быть тобой спасенным, на этот раз, — Ксавьер оказывается так близко, что их плечи соприкасаются, а тепло его тела передаётся её вечно мёрзлой, холодной оболочке почти приятным покалыванием. Торп становится вдруг собранным и сосредоточенным, вчитывается в её пометки, поджав пухлые, красиво очерченные губы. Запах терпкой вишни, которой пропитана его одежда, слегка кружит голову. Интересно, кто его касался или же прижимался к нему, оставив после себя такой сильный невидимый отпечаток. — Так с чего мы начнём?

***

Ксавьер

Они работают слаженно, быстро и точно. Привыкшие к ритму друг друга, знающие, как бьются их сердца в унисон. Они чувствуют друг друга, знают каждый шрам и родинку. Знают, как выглядят их лица, когда одолевают чувства, когда эмоции разрывают изнутри на части. И всё же между ними пропасть. Ксавьер живёт по принципу: «Можно привыкнуть ко всему». К этому небу, разделённому решётками на окнах. К бесконечной серой стене, которая заключает их внутри, будто проглатывает в своё безжизненное нутро, даже не пережёвывая. К баллам, которыми измеряется здесь степень счастья и мнимой свободы. К своему долгу перед отцом и обязанностям, которые иногда ложатся на плечи тяжким грузом, едва не ломая позвоночник. Всё в порядке, пока он следует правилам. Внутри этих рамок можно дышать, можно существовать. Он бы справился со всем с бодрой, доброжелательной улыбкой старосты «особого» класса второгодников. С идеальными манерами и грацией, как и подобает сынку знаменитого миллиардера, владельца фармацевтической компании «Торп-Индастриз», специализирующейся на разработке лекарства от рака и лечении тяжёлых психиатрических диагнозов. Винсент Торп — гений, легко управляющий сетью аптек по всем Соединенным Штатам. В узких же кругах он больше известен как «расхититель гробниц», человек, занимающийся поиском и коллекционированием древних артефактов. Про ещё один его теневой «бизнес» Торп предпочитает вспоминать в редких случаях. Ксавьер никогда не забудет тот страшный день, когда отец открыл ему свой секрет. Этот день до сих пор нагоняет его в кошмарах, а в ушах гремят крики, сердце ледяной глыбой проваливается в пятки. Винсента боятся, им восхищаются, а кто-то и вовсе боготворит. Когда отец предложил Ксавьеру сделать выбор, мальчишке было слишком жутко увидеть в его побелевших хмурых глазах вновь непроницаемую стену разочарования, и он не подвёл его, не предал его ожиданий, получив за это только лёгкое прикосновение жёстких отеческих пальцев к растрёпанной макушке непослушных волос и ледяное, но не выстужающее до самых костей: «Неплохо, паршивец, не думал, что в тебе есть хоть что-то от моей крови, уж больно ты похож на эту шлюху. Может, и выйдет из тебя хоть какой-то толк». Ксавьер — бельмо на его идеальной репутации. Всё, что ему остаётся, — следовать правилам и не подводить отца. Торп справляется с этим почти без запинки и внутри «Невермора». А потом происходит новый сбой в налаженной системе «существования». Уэнсдей переводят в его академию, в один с ним класс. И Торп впервые так счастлив, что сквозь зелень в его глазах пробиваются солнечные, радостные искорки. И хочется всё время по-глупому улыбаться и быть рядом со своей давней возлюбленной. С маленькой, хрупкой лишь на вид, умной, но замкнутой девочкой с двумя строгими косичками. Девочкой, сотканной из чернил и космической мглы. Это напоминает хороший сон, который ему непозволительно смотреть. А тем более — в нём жить, ненароком осторожно вдыхая запах чернил и старых книг. «Уэнс, я уберегу тебя от всего, только будь рядом и не поддавайся эмоциям. Это гиблое место, но пока ты в моём поле зрения, можешь быть спокойна, я никому не дам тебя в обиду». Ксавьер не знает, почему Уэнсдей перевели сюда. У неё, конечно, всегда были проблемы с законом, но это не мешало ей продолжать домашнее обучение. Это настораживало. Заставляло быть всё время начеку и не позволять себе расслабляться надолго. Не хотят же они и её подвергнуть одному из курсов лечения? Ксавьер отгоняет дурные мысли, заставляющие участиться пульс, тёплой, широкой улыбкой. Сдаёт листок со сделанной лабораторной на массивный учительский стол и, вернувшись, ободряюще хлопает Аддамс по плечу, чуть склоняясь над ней. Пытаясь провалиться в запах горьких чернил и ягодного шампуня. — Уэнс, мы отлично справились! Сейчас у нас большой перерыв, пойдёшь обедать? — У меня нет аппетита, можешь идти без меня, — Уэнсдей вяло качает головой, становясь мрачной и отстранённой. Торп едва сдерживает вздох огорчения, что горечью заполняет лёгкие и щиплет в носу. У них случилось временное «перемирие», соединение, но теперь, он чувствует даже кожей, Уэнсдей снова отгораживается от него. До неё сейчас никак не достучаться. Ксавьер знает, какая на вкус кожа на её пальцах, как она может кусаться, когда пытается целовать его губы. Какая она гибкая и мягкая, несмотря на внешнюю колючесть, когда оказывается в его руках в полумраке спальни в фамильном особняке Аддамсов. И всё же, несмотря на всё это, между ними бездна. Торп не знает, о чём она думает, когда вот так вот сидит маленьким нахохлившимся вороньим птенчиком на стуле с потерянным, грустным видом. Не знает, что таится за её квестами по кладбищам и подвалам, а, может, блокирует внутри себя все догадки. Потому что слишком уж они кажутся ненормальными, учитывая, кем являются её родители. Их статус в обществе. Об Адамсах тоже говорят с испугом, восторгом и придыханием. Поэтому это безрассудно впускать в своё сознание опасные мысли о её сущности. Уэнсдей — странная любительница детективов, фильмов ужасов, биографий маньяков. А ещё в её хобби входит находить трупы, проводя собственные расследования. Это неправильно критично относиться к чужим увлечениям, поэтому Ксавьер охотно принимал их и часто даже участвовал в её жутковатых расследованиях. — Окей, тебе что-нибудь взять? Хм, например, те шоколадные кексы, на которые ты спустила почти все мои баллы, заработанные за прошлую четверть, на пару с Синклер? Ксавьеру кажется, что Уэнсдей чуть вздрагивает на фамилии Инид, но затем всё же позволяет себе вымученную, крошечную улыбку: — Лучше приведи мне этого дьявольского повара, и я лично разделаюсь с ним за неслыханную дерзость играть на моих чувствах этими его кондитерскими шедеврами. — Боюсь, это не в моей власти. — Тогда просто исчезни с глаз моих, бесполезный староста. Уэнсдей хмыкает, но всё-таки касается его почти благодарным взглядом в бездонных спокойных глазах. Торп не настаивает, не тащит её за собой и даёт личное пространство, когда ей это необходимо. И Ксавьеру приятно, что Уэнсдей это замечает и, можно сказать, по-своему ценит. — Только не опаздывай на физкультуру, Аддамс. У нас сегодня соревнования, и мне нужна будет порция твоих ядовитых, разбивающих самооценку речей, я направлю их мощь на команду противника. Торп весело подмигивает, вновь легонько коснувшись её напряжённого плеча, а затем перекидывает через плечо тряпичную сумку-шоппер с расписанным его же рукой тёмным лесом с белоснежной луной и исчезает из класса, чуть задерживаясь у выхода. Уэнсдей ещё долго сидит в тёмной аудитории, видимо, поражённая увиденным. Неподвижно, как статуя. А когда Торп приходит, чтобы позвать её на следующий урок, то нигде не может найти. Аддамс не появляется ни на физкультуре, ни на дополнительном углублённом курсе испанского, который они посещают вместе. И Торп жалеет, готовый сточить себя переживаниями до костей, что тогда оставил её одну и ушёл. Потому что поднял на уши всех, оповестил директрису и учителей, попросил помочь учеников, но Аддамс за эту ночь так никто и не смог найти.