К тебе, спустя две тысячи лет.

      Для кого-то из новеньких предстояла первая вылазка за стены. Кто-то встречал это известие с более сдержанной радостью. Тех, кто выходил за стены не впервые, выдавал взгляд. Разница между одними и другими была невелика. Первые знали, что могут умереть за стеной, но надеются, что не умрут. Вторые знают, как ничтожно мала цена их жизни перед ликом титанов. Если быть откровенным с самим собой, а именно таким Эрвин и предпочитал быть, то за свою жизнь в этой экспедиции, он и сам не дал бы и ломаного гроша. Маршрут предстоял чудовищно сложный, длинный и лишенный привычных троп. Построение было организовано из рук вон плохо, на коленке, отряды снабжения плелись в хвосте, а сам Эрвин ощущал неприятный холодок вдоль позвоночника. Словно вот-вот случится какое-нибудь дерьмо. — Нервничаешь, Эрвин? — голос Шадиса звучал негромко, но так отчётливо, что перекрыл гул и лошадиное ржание. — Да. Меня не покидает какое-то отвратительное предчувствие, словно мы ведём людей на бойню. Шадис скривил губы. — Мы всегда ведём их на бойню, Эрвин. Вина выжившего. Кажется, это зовётся именно так. Эрвин покачал головой. — Это ошибка командования, если ты растерял всех солдат, когда повёл их по непроверенному маршруту. И это камень не в ваш огород, сэр. Это камень в окно тех, кто принимает решения за нас. — Так-то, оно так, Эрвин. Вот только в глаза матерям и жёнам смотреть будет не блядский Лобов. Если бы эта аристократическая падаль хоть раз посмотрел бы в глаза этим бедным женщинам, то наверное что-то изменилось бы. — Да. Изменилось бы. Нам бы запретили выходить за стены. — Ладно, Эрвин, пора. Мрачные мысли — не лучшее подспорье, — Шадис натянул поводья, — мы начинаем нашу экспедицию за стены. На миг Эрвин обернулся и поймал в людской толпе знакомые глаза. Мина смотрела на него, не отрываясь. В простой гражданской одежде она была похожа на какого-нибудь подмастерья, чей хозяин ушёл сетовать на проедателей налогов, а она, пользуясь случаем, улизнула с работы. Вот только взгляд, которым она его провожала, выдавал в ней человека, видевшего смерть за стенами и знающего цену жизни. Поэтому она не кричала и не улыбалась. Только беззвучно что-то шептала. Сквозь гомонящую толпу он прочитал слова, беззвучно слетающие с её губ и понял, что он повторяла всего два слова: «вернись живым». Отчего-то, ему захотелось улыбнуться, но вместо этого, он только кивнул и решительно рванул вперёд.       Отработка вместо экспедиции. Сердце в ужасе пропустило два удара, когда командующий, не требующим возражения тоном, объявил, что она остаётся в городе. — Я — что? — Ты остаёшься в части, Хесс. Это не обсуждается. Прямое нарушение приказа о комендантском часе. — Сэр, напомню вам, что в тот вечер я находилась в наряде, а значит, никак не нарушала ваш приказ…. — Я всё сказал. — Не всё, сэр. На вас надавили? Оставили меня, но выпустили вас. Послушайте, Лобов — редкий гад… — Девочка, я в разведке больше десяти лет, как ты думаешь, удивила ли ты меня? Нет. Разве что раньше, такие, как ты, держались от разведки подальше. Но отчаянные времена рождают отчаянных людей. Такие, как ты, нужны нам, Хесс. Кто бы что ни говорил, но ты нравишься мне. Своей беспринципной честностью и прямолинейностью, дерзостью и нежеланием слушать старших. Нравишься, и всё тут. Но иногда мои симпатии не имеют значения. — Это я понимаю, сэр, — девушка нахмурилась, — но я лишь хочу сказать, что такие, как Лобов, они не гнушаются ничем. Если им кто-то неугоден, то они убьют его. Будьте с ним осторожнее, ладно? — С чего такая тревога? — Шадис нахмурился. — Вы тоже нравитесь мне. Своей прямотой и грубостью. Просто нравитесь. — Что ты хочешь этим сказать? — Берегите себя, сэр. Большая политика — большая грязь. Готовы ли вы макнуться в это дерьмо по самые уши? — Хесс! — Да, сэр? — Это не моя воля. Я знаю, как тяжело, таким, как ты оставаться в стороне от гущи событий и….мне правда жаль. Но…. — Я не рвану за вами вслед, хотя мне этого хотелось бы, не скрою. Ради вас и ради разведки, я останусь здесь, в штабе. Шадис выразительно изогнул бровь. — И ты даже не устроишь никаких диверсий, не будешь говорить, что раз человека с твоим именем в разведке не было и нет, то и правило соблюдать не обязательно? — Сэр. Я не ребёнок. И не дура. Берегите себя. Вопреки всем обещаниям, ей, конечно, хотелось рвануть за стены. Снова почувствовать воздух. Снова увидеть величие смерти и ничтожность жизни разведчика. Вместо этого, она, одетая в гражданское, глупо пялилась вслед своим друзьям, товарищам, сослуживцам и Эрвину. У самых ворот, незадолго до того, как слабо светящаяся изнутри арка разделит её и тех, с кем она делила быт и жизнь, Эрвин обернулся и поймал её взгляд. С губ, против воли, сорвался тихий шёпот: «вернись живым». Она и правда, хотела, чтобы он вернулся. Накануне, когда она явилась, чтобы накричать на Эрвина и обвинить его во всех грехах, он повёл себя странно. Не то, чтобы его присутствие не вызывало в ней ничего. Скорее, наоборот. Когда он, напившись, сказал, что она влюбилась в него, был ли он прав? Эрвин являл собой образец наблюдательности, а людей, с которыми он говорил, и вовсе читал, как открытые книги. Мина прислушалась к себе, приложив ладонь к груди. И впервые в жизни не поняла ничего. Она запуталась в собственных эмоциях, потерялась в мыслях и ощущениях. Отчаянный поцелуй Эрвина выбивал из колеи, пугал и обещал что-то, доселе неизведанное, о чём она только читала в книгах. Нет, её обещание не было продиктовано любовью. Эрвин интересен, многое видел, о многом знает и о ещё большем молчит. С ним нескучно. Вот и вся причина. И всё же, она жалела, что у неё нет УПМ, а форма осталась в штабе. Так она могла бы подняться на стену и смотреть удаляющимся разведчикам вслед. — Чокнутые, — прошептала какая-то женщина в ситцевом платье, с корзиной в руках. — Ага. Видел я, как они раскрывают тайны человечества, — звучно сплюнул на камни мостовой краснорожий от алкоголя и работы на солнце мужик, — одно радует, что с разведчиками, как с самоубийцами, чем их больше, тем их меньше. Первым порывом было треснуть мордовороту звучный подзатыльник. А вместе со вторым порывом, пришло понимание, что простым людям не дано постичь глубину и важность их смертельно опасного труда. Для крестьянина армия — полчище бездельников и едва ли существовал хоть какой-то аргумент, который убедил бы его в обратном. Этим людям не было дела до тайн мира, они мыслили другими категориями. Мина вздохнула и пошла прочь от ворот, в сторону стойла, где оставила коня. Мысли разбивались о черепную коробку, сбиваясь в кучу, не желая раскладываться по полочкам. В её логичный мир вторглась иррациональная тревога за товарищей. Она гнала её прочь, как назойливого комара, звенящего над ухом. Шторм фыркнул, когда она потрепала коня по морде. Верный друг чувствовал тревогу хозяйки, но не мог понять в чём её причина. В штаб не хотелось. Совершенно. Лежать на кровати в пустой казарме и не слышать шумную Ханджи, есть в столовой с теми, кто остался по разным причинам, не хотелось тоже. Отвечать на вопросы, смотреть в лица. Всё это слишком. Она пришпорила коня и рванула в сторону столицы. Ненавистного, давящего духотой и прилизанной роскошью, города. Короткие волосы ерошил ветер, а копыта верного друга выбивали пыль с древней, мощёной камнем дороги. В Стохессе она сбавила скорость и спешилась по приказу дежуривших у ворот полицейских. — Куда держите путь? — В Митру. — У вас есть разрешение или приглашение? — Я не останусь там даже на ночь. Полицейский брезгливо осмотрел её простую одежду и ей захотелось рассмеяться. Именно поэтому они и не нашли её. Ну кому придёт в голову, что дочь семьи Бергер будет расхаживать в крестьянских тряпках? — Не задерживайтесь. Останетесь на ночь без пропуска — получите штраф и явитесь в суд. — Я знаю правила, господин полицейский. — У вас отличный конь. Такой стоит недёшево, — протянул один из них. — Этот конь слушается только одного человека. Остальных он предпочитает лягать и кусать. Так что, хозяин был рад избавиться от норовистой скотины. Шторм, словно стараясь подыграть хозяйке, звучно лязгнул зубами у самого уха не в меру любознательного полицейского. — Тише, Шторм. Нельзя обижать полицию, — она похлопала коня по морде, отчего тот, почти по-человечески, фыркнул, но всё же, оставил поползновения тяпнуть вредного полицая. Она спешилась и купила у девочки-цветочницы букетик цветов, неспешно прошла в сторону кладбища. Деревья стояли в цвету, расточая сладкие запахи и роняя на мощёные улочки лепестки. Дедушка любил весну, как ни одно другое время года. Единственный человек в семье, которого она, действительно, любила. Просто потому что он отвечал ей тем же. Он ушёл за год до того, как она встретилась с Эрвином в своём доме. Несмотря на богатство при жизни, его могила была простой, без вычурной лепнины и позолоты. Обычное надгробие с выбитой эпитафией. Не чета памятнику бабушки, богато украшенному лучшими столичными мастерами. Мина осторожно коснулась нагретого солнцем камня, поставила букетик в каменную вазочку и вздохнула. — Дедушка, мне тебя не хватает. Я так много хочу тебе рассказать. О себе, о том, как я сбежала из-под носа матери с отцом. О том, кем я стала благодаря своему упрямству. Ты учил меня многому. Упорству, верховой езде, фехтованию, отстаиванию своих убеждений. Одному ты меня не научил. Как бороться со странным чувством, которое возникает где-то у меня внутри, когда я вижу Эрвина Смита? Я не отказалась от своих вздорных теорий и поисков ответов на свои вопросы, но в этом человеке так причудливо смешалось всё то, что я искала, что я теряюсь. Как я должна поступить когда он вернётся…если он вернётся, — она помотала головой, прогоняя прочь мрачную мысль. Он вернётся. Обязательно. И Ханджи с Моблитом тоже вернутся. Камень хранил безмолвие, как ему и полагалось. Мина вздохнула. Глупо задавать вопросы мертвецам. В россказни о загробной жизни она не верила тоже. Всё, чего хотел человек было важно лишь пока этот человек жив. И всё же, ей хотелось, чтобы дедушка знал о том, что она не сдалась. В конце концов, он был единственным, кто в неё когда-либо верил. Отец щедро платил учителям и гувернанткам, чтобы она не выросла невежей. Мать следила, чтобы круг общения младшей дочери был подобающим. Сестра особо не интересовалась её жизнью. Пожалуй, что её единственной семьёй, родной по крови, был дедушка. В кадетском корпусе её семьёй стали Ханджи и Моблит. Солнце на горизонте подёрнулось дымкой, когда она забрала Шторма из стойла и покинула столицу. В чайной лавке она едва ли не нос к носу столкнулась со служанкой, работающей в её отчем доме и едва не рассмеялась от радости, когда поняла, что та её не узнала. Может быть, если в этот раз чай заварит она, то он не будет отдавать вениками? Если у них будет возможность ещё хоть раз выпить вместе чаю. Она вернулась в штаб заполночь. Разведчики, ушедшие за стену ещё рано утром до сих пор не вернулись. Мине не спалось, поэтому она сидела на скамейке в саду и вглядывалась в ночное небо, затянутое облаками, силясь постичь что же происходит у неё внутри. В романах любовь описывалась как нечто возвышенное, эфемерное, наполняющее существование смыслом. Наделил ли Эрвин её жизнь смыслом? Нет. Её цель была как любовь из книжек — высокой и эфемерной. Но он разделял её точку зрения. Это грело душу. А ещё они оба притворялись. Она врала, что она такая же, как и ребята, которые попали в армию, чтобы вылезти из беспросветной нищеты глухих деревень. Его же люди возвели на пьедестал своими домыслами. Не человек, но кремень. Всегда собранный, всегда знающий, что любая смерть на поле боя послужила высшей цели. На самом деле, она видела в нём себя. Ребёнка, который шёл к своей цели, набивая шишки. Вот только ставками в его игре были живые люди. Впрочем, если ничем не пожертвовать — не добьёшься ничего. Такие люди, как Эрвин были нужны этому миру. Даже если те, кто возвёл его на пьедестал превратят его в эшафот, а вместо цветов и благодарных слов, ему достанутся гнилые фрукты и презрение. Мина была уверена, что Эрвин принял бы любую участь, уготованную ему, если это позволит ему достичь своей цели. На самом деле, причина их притяжения предельно проста. Они одиноки. Настолько, что их не могло не притянуть друг к другу. Если отбросить шелуху происхождения, то они были до зубовного скрежета похожи. Не во всём, но во многом. В эту минуту ей отчаянно хотелось для них двоих одного: выжить любой ценой. Только бы он вернулся и снова испортил заварку. Только бы снова качал головой, старательно пряча тень улыбки в ледяных глазах, когда они втроём очередной раз натворят чего-нибудь. Если он вернётся, то она шагнёт за порог его кабинета и проведёт с ним ночь, если он пожелает видеть её рядом. Она ещё не любит его, но если она, в принципе, способна кого-то полюбить, то только его одного. Сон не шёл, как она не старалась уснуть. Проклятый Лобов, чтобы ему провалиться к чёрту. Стой Мина на тяжком перепутье выбора, и она выбрала бы сбежать ещё с десятки раз. Лучше она поцелует титана, чем эту мерзкую сальную рожу. Казённая простынь неприятно шуршала, где-то в углу казармы скребла и тихо пищала мышь, свившая в дырявом фундаменте маленькое гнездо, за окнами ветер раскачивал деревья, заставляя их ронять цветы на землю. Где-то за стенами также маялся без сна, заступивший на дежурство Эрвин Смит. Несомненно живой и невредимый. Только уставший и слегка осунувшийся и порвавший рукав куртки, зацепившийся за ветку. Днём их отряд попал в самую настоящую мясорубку. Они потеряли пятнадцать человек. Пятнадцать жизней. Пятнадцать пятен на том, что зовётся совестью и душой. Сколько бы не тёрся мочалкой, не смоются. Он не был бесчувственным. Вовсе нет. Эрвин верил, что однажды, когда настанет его черёд умереть, он увидит их снова и упадёт перед ними на колени. Потому что они не были пешками и чем-то неважным, мимолётно появившимся в его жизни. Это были люди, которые шли с ним рядом, разделяя его цели. Среди этих людей были и особенные. Вильгельмина Бергер. При первой встрече выглядевшая, как девица со страниц романов. В шёлке и кружевах, на фоне которых военная форма смотрелась грубой тряпкой. Вот только в романах обычно бедные девушки влюбляли в себя принцев, а не наоборот. Утешение для тех, кто жил беспросветной жизнью. Жизнь Мины была предметом зависти для любой женщины. Балы, еда, пуховые перины, слуги, хрусталь и знание, что денег тебе хватит на всю жизнь. Вот только эта девушка не захотела жить так. Сбежала от того, к чему обычно стремились. История могла бы показаться банальной до ужаса, если бы не одно «но». Она задавалась теми же вопросами, что и он сам. В огромном доме, с балконами, коврами, люстрами и бальной залой, ей было одиноко среди толпы и она потянулась к нему, как к единственному, что вызвало у неё интерес. Тем, кто жил в глухой деревне, в окружении гусей, коров и тяжёлого труда, было куда проще в кадетстве, чем ей, изнеженной девице, не державшей в руках ни тяпки, ни лопаты. Она выбрала путь знаний, который всегда тернист и полон боли. Мир в стенах был немилосерден к умным людям. Впрочем, и за их пределами мир был жесток. Только титаны были бесхитростны и ими явно двигал какой-то инстинкт. Те твари, что крылись за столичной роскошью, были куда опаснее. Однажды, если ему повезёт, то он узнает за что был замучен и убит его несчастный отец. Однажды, он узнает кто это сделал и сломает эту систему. Сейчас ему требовалось выжить и вернуться. Для того, чтобы найти ответы на свои вопросы ему нужно быть живым. И если эта девушка пожелает, то он был бы рад её компании. Иногда, когда он вглядывался в её тонкие черты лица, то ему казалось, что в ней есть что-то большее. Та ночь, когда она просто спала рядом с ним, была удивительно спокойной. Словно в её компании он обретал равновесие. Эрвин всегда знал, что он шагает по узкому канату, балансируя над пропастью и лишь вопрос времени, когда он сорвётся. Его жизнь на поле боя не стоила ничего, как и тех сумасшедших, что рвались на смерть, раскинув руки для объятий. Вот только чем дольше балансируешь над бездной, тем бесценнее то, что удерживает тебя от падения. Он давно не верил в любовь. Было бы глупо влюбляться, имея на руках подписанный смертный приговор. Но иногда, оглядываясь назад, ему хотелось верить, что и у таких, как он есть шанс, один на миллион, на то, чтобы полюбить снова. Позволить крохотной искре зажечь ледяное сердце. Остаться в чьей-то памяти не только стратегом и олицетворением формы разведки, а человеком. Просто человеком, который любил и получал любовь в ответ. — Не спишь, Эрвин? — голос командующего был хрипловатым и тихим, но прозвучал неожиданно громко в ночной тиши. — На дежурстве не положено, сэр. Отдохните, день был тяжёлым. — Не могу спать. С каждым годом я теряю людей и проигрываю. До дрожи не люблю видеть глаза матерей, потерявших сына или дочь за стенами. Эта боль, отзывается внутри меня и подтачивает душу, словно червь. Как ты остаёшься таким спокойным? Эрвин слабо улыбнулся. — Так только кажется. Я с детства приучил себя быть сильным. Было время, когда меня не принимали другие. Потому что я был сыном учителя. С таким, как я, никто не рвался дружить. Это причиняло мне боль, но я не отчаивался и искал интерес в книгах. Потом отец погиб и я закрылся от других. Нет, я не перестал общаться с людьми, но после его смерти, я понял, что неосторожное слово, сказанной не в то время, не в том месте, может повлечь за собой беду. То, что вы чувствуете чужую боль, как свою, лишь доказывает, что вы человек. Вы прячетесь за грубостью, а я за показным спокойствием. Не так уж мы и отличаемся друг от друга. — Любишь же ты философствовать, — хмыкнул командующий, — однако, спасибо, мне стало легче. Иди, поспи немного, на рассвете возвращаемся за стены. И если в этом тухлом мире есть хоть какая-то справедливость, то мы должны вернуться. Особенно ты, Эрвин. Такие, как ты, нужны этому миру. Пусть даже ты и останешься в памяти простого люда, как душегуб, — он похлопал Эрвина по плечу.