К тебе, спустя две тысячи лет.

      Бесконечные отчёты, которые требовала ненасытная до бумаги столица, убивали. Как Эрвин и обещал, спать ей, действительно, не пришлось. Бумаг было так много, что иногда Мине начинало казаться, будто случившееся вчера в этом самом кабинете — плод её больной фантазии. Впрочем, иногда они делали паузы и Эрвин рассказывал ей разные занимательные истории из жизни. — Знаешь, до того как пойти в кадеты, я на полном серьёзе собирался стать учителем в школе и вести историю. Даже полгода пробыл стажёром. — Почему передумал? — Потому что там я не смог бы бороться с системой. И потому что не люблю, когда меня считают трусом. — Думаю, что на свете не так много людей, которые могли бы назвать тебя трусом, Эрвин. Он улыбнулся. — Но когда-то в моей жизни была одна вздорная девчонка, которая назвала моё желание работать в школе трусостью. И я ей благодарен. — И где она теперь? — Служит в Гарнизоне. Если выдастся возможность, то я вас обязательно познакомлю. Как минимум, чтобы ты подтвердила, что спишь со мной и мне совсем не одиноко в этом мире. Мина скривилась от грубого термина. — А я теперь сплю с тобой? Легенды гласят, что женщины рядом с тобой не задерживаются. — Полагаю, что у тебя есть шансы задержаться. Если ты, конечно, этого хочешь. Он посмотрел на неё долгим взглядом и она сдалась, махнув рукой. — Пожалуй, что ты единственный, кто не станет клясться мне в любви и заводить беседы о замужестве. Думаю, что у меня нет причин не хотеть этого. — Разве тебе не хочется быть любимой? Настал её черёд смотреть долгим взглядом на него. — Разве что ваше строгое капитанское сердце растает. На меньшее я не согласна. — Шутите, рядовая Хесс? Я оценил. А теперь продолжим. От усталости строчки сливались в одну, а от пера болели пальцы и ныло запястье. Они пропустили обед и ужин, в животе было пусто, в голове звенело, а чёртов отчёт и не думал заканчиваться. Несколько раз в кабинет заходил командующий, один раз заглядывал капитан Закариас, дважды в дверь стучали новички, которым требовалось подписать какие-то документы. Солнце лениво двигалось по небосводу, то бросая длинные тени на лицо капитана, то окрашивая пергамент багрянцем, когда они, наконец, закончили писать. — Отличная работа. Мы уложились в срок и у меня осталось два дня до поездки в столицу, чтобы закончить ещё кое-что. — Ты собрался и дальше работать? Сумасшедший… — Чем дольше я откладываю это на потом, тем больше вероятность того, что следующая экспедиция будет такой же провальной. — С самооценкой, как я погляжу, у тебя проблем нет. Он уже открыл рот, чтобы ответить ей, но заметил на её лице улыбку. — Пойдёшь к себе? Её желудок издал жалобный писк. — Боюсь, что если я не поем, то у меня есть все шансы умереть раньше, чем я в следующий раз встречу титана. Мой желудок просто сожрёт сам себя. — И правда. Когда ты в последний раз ела? — Чай считается? Эрвин покачал головой. — Тогда вчера утром. До того, как вы вернулись. — Разве можно быть такой беспечной, Мина? Еда важна, даже если едим мы в основном овощи и каши. Его проникновенную лекцию о не очень вкусной, но, несомненно, здоровой пище, прервал его собственный бурчащий живот, раззадоренный рассказами о пользе овсянки для организма разведчика. — А сам-то? Когда ел в последний раз? — Мина не удержалась и засмеялась. Строгость лица Эрвина сменилась недоумением, а на бледных щеках проступил румянец. — Идём, — Эрвин протянул ей руку, — найдём чем поживиться. «Поживились» они вполне недурно. На кухне нашлись остатки грибной похлёбки и краюха хлеба из грубой муки. В офицерской кладовой нашлась бутылка вина, солидный мешочек с орехами и пару ломтей вполне сносной брынзы. Мина ела жадно, наслаждаясь нехитрой снедью. — Видел бы тебя твой жених из столицы за столом — сбежал бы сам, — уколол её Эрвин. — Ты тоже, не образец светского этикета, знаешь ли, — не осталась в долгу Мина, облизывая кончики пальцев после солёной брынзы. После еды невыносимо захотелось спать, но в тоже время совсем не хотелось расставаться с Эрвином. Казалось, что как только за ней закроется дверь, ведущая в казарму и его тепло улетучится, исчезнет, а при встрече они будут делать вид, что не было ничего. Не было их, жадно целующихся, не было их, разгорячённых и прижимающихся друг к другу. Не было утра, когда она проснулась абсолютно голой в его руках. Не было смешного солнечного лучика, танцующего в воздухе и заставляющего спящего капитана поморщить нос. Не было длинного отчёта для столицы и их полночной вылазки на кухню. — Ты засыпаешь. — А вот и нет. — А вот и да. Идём, я провожу тебя. Думаю, что Ханджи и Моблит с ума от беспокойства сходят. Обзаведусь ещё званием тирана-Эрвина. Хватит с меня и тех непрошеных регалий, что уже есть. — Эрвин? — Да? — А что будет дальше? — Я провожу тебя до казармы, затащу тебя в угол, где нас никто не увидит и поцелую, а потом ты пойдёшь и как следует выспишься. Утром посетишь тренировку, её для вас проведёт Майк, позавтракаешь, а потом придёшь и поможешь мне с чертежами. Об этом не волнуйся, я попросил командующего освободить тебя от других дел до конца недели. — Ты не собираешься сделать вид, что ничего не произошло? Их взгляды встретились и на дне холодных голубых глаз сверкнуло что-то тёмное, незнакомое. — Нет. Не собираюсь. Прежде я не заводил тесной дружбы с теми, кто завтра будет страховать мою спину в бою, но раз уж я нарушил это незыблемое правило, то только потому, что ты — исключительный случай. Они остановились недалеко от казармы и он погладил её щёку пальцами, увлекая её в тень. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. — Доброй ночи, Мина, — его губы мягко коснулись её собственных. — Доброй ночи, Эрвин. — Жду тебя утром. Не опаздывай, — его ладони мягко сжали её руки и он пошёл прочь. Мина задумчиво смотрела удаляющемуся Эрвину вслед и ощущала, что уже скучает по его обществу. — Ну наконец-то, — нечто всклокоченное, на поверку оказавшееся Ханджи, налетело на неё и крепко стиснуло в объятиях. — Ну-ну, задушишь, пусти. Я тоже скучала. А ещё, Ханджи, я жутко устала, — она разжала мёртвую хватку подруги от своих плеч и заметила, что Ханджи даже не переоделась ко сну, — как давно ты была в душе? — Ну…я… Моблит… Мина вздохнула и крепко ухватила себя за переносицу. — В душ. Живо. Не спорь, Ханджи. — Ты само зло, Мина. Столько людей погибло, а ещё Моблит… — С ним всё будет хорошо. Он жив, он в сознании. Хвала небесам. Прекрати эту панику. — Нам тебя не хватало. Мне, Моблиту и ему, Эрвину, тоже. — Глупости, Ханджи. — Он говорил со мной, спрашивал, всё ли хорошо. На вечернем обходе в лагере, он убедился, что мы живы. Я знаю, он ценит нас, как солдат, но мне кажется, что присматривал он за нами вовсе не поэтому. Ты, может, и не замечаешь этого, но он и правда наблюдает за тобой. И ты тоже. Скажи, он тебе нравится? Не будь такой закрытой, поговори со мной. Вечно у нас с Моблитом ощущение, что ты далеко от нас. — Всё не так просто, Ханджи. Ближе, чем ты и Моблит, в моей жизни не было никого. Вы — моя семья. А вот с Эрвином всё сложно. Нас тянет друг к другу, это необъяснимо, но так и есть. Не знаю почему, но рядом с ним всё иначе. Сказать, что он нравится мне было бы слишком просто. Словно у тебя была идея, навязчивая, из тех, что порождают несбыточные мечты, а потом, волею случая, эта мечта ожила, обрела плоть и кровь. И эта, почти болезненная тяга не может называться симпатией. Это что-то, чего ты не понимаешь, но тянешься к этому. Ханджи растёрла мокрые волосы полотенцем и резюмировала: — Надо же. Столько слов за один раз я от тебя даже в нетрезвом виде не слышала. И если сложить всё, что я успела в тебе изучить, то это и называется любовью. В твоём специфическом её проявлении, но всё же, любовь. — Пойдём-ка спать? Завтра мне нужно будет помочь ему с чертежами. А с утра я хотела успеть позавтракать и заглянуть к Моблиту. — Ты ведь вчера у Эрвина осталась? — Да. — И как? Целовались? — Ханджи…. — Судя по тому, как ты закипела — не только. И как? Он хорош? Мина треснула подругу по плечу. — Хватит уже. — Нет уж. Ты сказала, что я и Моблит — твоя семья. Тогда почему ты вечно скрываешь всё, что связанно с тобой? Неужели мы не заслуживаем знать о тебе что-то? — Ты права, Ханджи. Вы заслуживаете, но это из области того, о чём я сама хотела бы забыть. Когда Моблиту станет лучше, то мы соберёмся и я расскажу вам о себе. — Расскажешь нам, что ты дочь советника Адриана Бергера? Мина подняла голову. — И с чего ты сделала такой вывод? — Когда тот хлыщ угостил нас выпивкой, он искал Вильгельмину Бергер. Мы с Моблитом посмеялись над ним, сказали, что у нас есть только солдат, по фамилии Бернер, но мне было интересно, кто такая эта Вильгельмина. Я написала письмо Петеру, ну, помнишь, такой, лопоухий, что вечно увивался за мной в кадетском? Он, как раз, служит в полиции. Запросила у него информацию и получила больше, чем рассчитывала. У меня даже портрет теперь есть. Правда, я не сразу поверила, что это ты. — Знаю я этот портрет. Отец настоял, чтобы меня нарисовали. Мне там четырнадцать и у меня ещё есть щёки. Я порой забываю, какие вы у меня умные. — Ага. Мы у тебя такие. Может мы бедные, но богаты умом. Мина скривилась. — Ханджи. Ты серьёзно думаешь, что после того, как я сбежала и послала к чертям своего жениха, то я всё ещё богатая? Моя единственная ценность — Шторм. Этого коня мне подарил дедушка. — Скажи, какая она, богатая жизнь? Мина поднесла палец к губам и изобразила задумчивость на лице. — Ты ходишь в шелках, как важная гусыня, брезгливо морщишь нос, когда спускаешься в подземный город и раздаёшь еду, вздрагиваешь, когда чумазые дети хватают тебя за край платья. А ещё танцуешь на балах и ждёшь с нетерпением когда же отец договорится с каким-нибудь своим богатым другом о свадьбе. — Что-то не верится мне, что ты можешь быть такой, — с сомнением протянула Ханджи. — О, я покажу, — Мина скривила надменное лицо и посмотрела на подругу с презрением, вспоминая мамин брезгливый взгляд. Ханджи прыснула со смеху. — И правда, точь в точь богачи из столицы. Сами покупают микстуры у батюшки в лавке, а гонору, будто бы диарея не у них, а у тебя. И всё же, есть плюсы. У богатых много классной жрачки. Мясо, сдобные булки с джемом… Мина улыбнулась и потрепала Ханджи по мокрым волосам. — Пошли уже спать. Утром нас ждёт первоклассная овсянка и хлеб. Между прочим, среди богачей популярны фермерские продукты, так что, мы с тобой, треская морковку с огорода запасаемся витаминами на зиму, тогда как многие в столице едят тепличные овощи. Дрянь ещё та, скажу я тебе. А вот по вину скучаю. И по яблочному соку. Дедушка всегда поил меня им в жаркие дни. Единственное время, по которому я скучаю, так это время, когда он был жив. — А подземный город? Какой он? — Ужасный, Ханджи. Мне искренне жаль тех, кто родился и растёт там. — Почему они просто не поднимутся наверх? — Потому что им запрещено. Чтобы жить в столице у тебя должен быть паспорт. — Паспорт? — Королевская грамота с печатью. Без неё тебя живо отправят обратно, во тьму. Холёные улочки и сдоба — ещё не всё, что есть в столице. Есть там и тёмные стороны. Очень много тёмных сторон. — Да уж. Богатые тоже плачут. Идём. Душ всегда действует на меня усыпляюще. По дороге обратно они столкнулись с капитаном Закариасом. Обе исправно изобразили салют, на что он махнул рукой. — Вольно. Время позднее, а вы расхаживаете. — Я была на отработке у капитана Смита, а Ханджи без меня скучно, не докладывайте об этом командующему, пожалуйста. Ноздри капитана легко дрогнули и он неожиданно улыбнулся. — Думаю, что вы не совершили никакого проступка. Жду вас утром на тренировке. Не опаздывайте. — Спасибо. Доброй вам ночи, сэр. Брови капитана приподнялись в удивлении, но он кивнул и проронил негромкое: — И вам. — Странный малый этот Майк, но говорят, что он один из лучших. Просто звериное чутьё. Если бы не он и его ребята, туго бы нам пришлось с Моблитом в том замесе. — Он, вроде бы, учился вместе с Эрвином. — Да? Неудивительно. Похоже, что их выпуск тоже был особенным. Теперь, когда в казарму вернулась Ханджи, здание перестало быть неуютным. Слушать, как подруга ворочается на втором ярусе кровати, прежде, чем уснёт, свесив ладонь с кровати было привычно ещё с кадетских лет. Маленький кусочек жизни в их стремительном полёте в бездну. Незыблемый и нерушимый островок безопасности. В беседке, увитой плетущимися розами царила тишина и прохлада. Любовный роман, который она стащила в библиотеке навевал тоску. Героиня казалась слишком изнеженной и глупой, а героя понять было и того сложнее. Ну что такого мог разглядеть полный талантов мужчина в дуре, которая портила нервы своим нытьём уже половину книги? И всё же она продолжала чтение. В книгах у героев существовали чувства, пусть даже они и были глупыми. Мир, в котором росла и жила она сама, казалось, был этого лишён. Даже сестра, родившая два года назад, держалась со своим сыном, которого назвала в честь отца, отстранённо и холодно. Мине было жаль мальчика. Эмоциональные калеки. Вот они кто. Когда дедушка возил её по своим ленным владениям, то всюду вокруг них была жизнь. Крестьяне жиле небогато, растили овощи в огороде и выращивали коров, зато у них были большие и шумные семьи. Дети проказничали, а родители их отчитывали, но любили. Её часто отчитывал отец, ещё чаще ей доставалось от матери. Вот только они оба словно были высечены из мрамора. Иногда ей казалось, что у мамы руки холоднее льда, потому что её сердце такое же безжизненное, как и её надменные голубые глаза. Даже сестра, с которой они росли в одном доме теперь смотрела на неё иначе. — Читаешь? — голос дедушки прервал её размышления, которые уже простирались за пределы книги. — Читаю. Такие же голубые, как у её матери, глаза смотрели на неё с теплом, а в уголках глаз собралась паутинка морщин, когда дедушка улыбнулся. — Снова то, что твоя мать не одобрит? — Я всегда читаю то, чего она не одобряет. Впрочем, как и всё то, что мне интересно. — Верховая езда, фехтование и тайны этого мира? Тебе стоило родиться мальчишкой. — А мальчишке жилось бы проще? Думаешь, они оценили бы мой интерес, что простирается за пределы наших стен? — Таким людям, как ты, никогда не будет просто. Что в стенах, что за их пределами. Не знаю уж, откуда в тебе это взялось, — старик вздохнул, — ты уже такая взрослая, но не утратила любознательности. Скажи, чего бы ты хотела? Не то, что хотят от тебя другие, а именно ты. Она задумчиво постучала пальцем по стеклянному боку стакана. — Больше всего на свете я хочу выйти за стены. Узнать обо всём, что скрыто за ними. Уверена, мир гораздо интереснее, чем свадьба с каким-то богатым кретином. — Ты сошла с ума, Мина? — Нет. Я просто ответила на твой вопрос. Если ты говоришь о титанах, то я не боюсь. Куда больше я боюсь, что меня будет до конца моих дней лапать какой-нибудь плешивый старик с кучей денег и звучной фамилией. Мне придётся рожать ему детей, которых я не смогу полюбить и лишь продолжу бесконечный порочный круг. — Тебе и правда будет тяжело. — Мне не тяжело, дедушка. Мне одиноко. Я чувствую себя чужой в родном доме. Словно всем в этой семье отсыпали смирения с лихвой, а на меня не осталось. Я так не могу. Я даже романы эти читаю, чтобы научиться эмоциям. Потому что во мне нет любви и трепета. Только отвращение к тому, что ждёт меня в будущем. — Ты не научишься любви по книгам, Мина. Её нельзя потрогать, положить на полку или запереть в чулане. Это чувство приходит не потому что ты этого ждёшь. Оно просто приходит, переворачивает твою жизнь с ног на голову и меняет тебя. Возможно, что и ты когда-нибудь встретишь человека за которым тебе захочется пойти. — А смогу ли я пойти за этим человеком? Они оба молчали. Ветер колыхал изгородь из роз, окутывал их удушливо-сладким ароматом, а где-то далеко за стенами, боролся с титаном молодой разведчик Эрвин Смит, получая первый боевой опыт. — Сможешь. Я уверен, что если однажды ты встретишь такого человека, то тебя не остановят ни шелка, ни золото, ни обещание богатой и сытой жизни. — Откуда в тебе столько веры в меня? Дедушка улыбнулся и легко сжал её ладони своими. — Потому что ты — это ты, Мина. Человек — не свойство характера, но сделанный им выбор. Если ты почувствуешь что-то подобное, то иди за своей мечтой, живи своей мечтой, а если этого требуют обстоятельства, то умри за свою мечту. Потому что ты права. Без мечты, без чувств, наши сердца просто бездушные механические часы.       Карета катилась по ухабистой дороге. Командующий Шадис сверлил девчонку, сидящую рядом с Эрвином тяжёлым взглядом. Он не понимал до конца затею своего капитана, который придумывал гениальные решения буквально на коленке. Возможно, Эрвин, как и всегда, смотрел куда-то вдаль. В будущее, в которое сам командующий уже не верил. Правительство крайне неодобрительно относилось к их деятельности, сетуя на нерациональный расход средств королевской казны. Эрвин всегда хмурился, когда слышал такие реплики, а его глаза становились ещё холоднее. Словно то, что было обыденностью для Шадиса, взрастившего за годы службы в разведке множество первоклассных солдат и похоронив тысячи потенциальных талантов, било лично по сердцу сурового, но дальновидного капитана. В такие минуты даже ему, человеку видевшему на своём веку всякое, становилось страшно. Несомненно, этот парень был простым человеком, говорил с ним на одном языке и даже кровь у него была самой обычной, алой. Но что-то тёмное, неподвластное разуму, таящееся в глубине ледяных капитанских глаз, заставляло Шадиса думать об Эрвине как о каком-то мистическом божестве. Этот человек построит гору из трупов и с её вершины увидит светлое будущее. Не потому что Эрвин ничего не боится. Боится. Вот только если самого Шадиса на поиски загадок человечества толкал страх, то Эрвин заглянул глубже, увидел больше и познал весь ужас их положения. Такие, как он, горели ярко, но это пламя не из тех, что дарит тепло. Эрвин горел и сжигал всё вокруг себя. Если завтра старый мир рухнет и исчезнет, то такие, как он, построят на его пепелище что-то новое. Пытливый ум будет искать новых вопросов и ответов. И если миру суждено сгореть и рухнуть, то найдётся ли в новом мире место для кого-то, вроде него самого? Обычного человека, который бесконечно устал и готов уйти, пока случайный титан не уничтожил его. Все они, солдаты-смертники. Многие не заводили семью, понимая, что кроме вдов и сирот от них на свете не останется ничего. В лучшем случае ребёнок, или вдова, унаследует грязный обрывок ткани на память о том, что такой человек существовал. В худшем из раскладов, в семье появится калека, не способный даже жопу себе подтереть. Шадис переводил взгляд с лица своего капитана на его новобранца и силился понять, отчего они такие. Девчонка тоже была из особенных. Родиться в семье аристократа и сбежать в армию по доброй воле. Три года жрать баланду, спать на жёсткой кровати и упахиваться до седьмого пота на тренировочных полигонах ради того, чтобы кому-то что-то доказать. И не для того, чтобы устроиться в полицию, в тёплое, тихое место под жопой у королевской семьи, а в разведку, где единственной гарантией для большинства была смерть в первый год службы. Вчерашней ночью, когда Шадис уже погасил светильник и собирался лечь спать, его разбудил Эрвин. Часы показывали без четверти два, когда капитан, в рубашке с закатанными рукавами, с тёмными, от вечного недосыпа, тенями под глазами и с лихорадочным блеском в самих глазах, явился к нему. Девчонка, такая же вымотанная и осунувшаяся, с пальцами, заляпанными чернилами, стояла рядом. Грешным делом в голове мелькнул какой-то абсурд, из серии: «командующий, мы тут сидели ночью и решили, что в разведке мало Смитов, поэтому мы поженимся, вы не против?» Потом уставший взгляд узрел тубус с чертежами. — Это что? — Это — наш билет в будущее, командующий. Система построения, при которой разведка сможет терять меньше человеческих ресурсов. Я закончил его. — Утром мы едем в столицу, Эрвин. Слишком мало времени, чтобы что-то обсудить. — Вы доверяете мне, сэр? Эрвин смотрел на него прямо, не отводя взгляда и Шадис не знал, что он может ответить этому парню. Если он когда-нибудь решит оставить разведку и жить простой человеческой жизнью, то доверит командование ему. Интересно, сможет ли Эрвин сделать то, чего двенадцать командующих разведкорпусом, не смогли сделать до него? На миг он увидел Эрвина, повзрослевшего, с глубокими морщинами у рта и седыми волосами, принимающим награду из рук короля. Повзрослевшая девчонка стояла чуть позади своего командира и смотрела на него с восхищением, она тоже выросла, лицо стало жёстче, из глаз исчез озорной блеск, сменившись благородным пеплом, припорошившим угли, а потом этот миг лопнул, как мыльный пузырь и перед ним снова молодой и талантливый капитан, не убелённый сединами и не изувеченный жизнью. — Да, Эрвин. Я доверяю тебе.