Tempora mutantur

Возвратившись после посиделок с девчонками из сектора обладателей клыков и заказчиков оптовых партий солнцезащитного крема, а также обсудив и собрав все самые свежие сливочки последних сплетен Невермора, счастливая Энид, распахнув непринуждённо дверь в своё радужное логово, встала на пороге как вкопанная. — Ты что сделала с моей комнатой?! — девушка даже чуть дар речи не потеряла, ведь её новая соседка с неким даже остервенением для почти безэмоционального существа, явно из тьмы пришедшего, вооружившись каким-то шпателем, отдирала от стекла цветные витражи, на поклейку которых в своё время у юной волчицы ушла не одна неделя. — Разделила её пополам, — спокойным, ничего не выражающим голосом констатировала Аддамс, при этом чуть отстраняясь от половины окружности совершенно обычного стекла, для того, чтобы убедиться, что ни кусочка этой пестрящей нелепости не осталось на её половине комнаты. При этом через всё огромное чердачное помещение разделительным пунктиром по середине комнаты проходила чёрная клейкая лента, обозначающая владения каждой из девушек. Издалека могло даже показаться, что винтажные восьмидесятые сражаются с яркой пестротой двухтысячных. Дождь, что барабанил по чуть запотевшим маленьким окошечкам, лишь подчёркивал строгую классику их прозрачности, ещё больше омрачая теперь уже тёмную сторону, во всех смыслах этого выражения, этой комнаты. — На твоей стороне будто радугу стошнило. — И как будто белой волчице мало было сказанного и сделанного до этого, юная ведьма ещё и сгребла мыском ботинка остатки от былой цветовой роскоши витража за пределы своей стороны комнаты, а затем с полным равнодушия видом направилась к письменному столу со старинной механической пишущей машинкой на нём, совершенно не обращая внимания на не знающую, что на это возразить, Энид. — Я… — И потише, пожалуйста, мне нужно писать, — всё так же игнорируя и даже грубо прервав белокурую волчицу на полуслове, сказала Уэнсдей. Шокированная таким бестактным поведением, Энид только и могла, что возмущённо открывать и закрывать рот, совершенно не сумев подобрать слов для того, что она сейчас чувствовала. — Писать…? — всё же справившись с собой, как-то слишком тихо спросила ведьму соседка. — Я посвящаю час в день своему роману. Если бы и ты так делала, то твой блог имел бы успех, — укоризненным тоном сказала Уэнсдей, совершенно не упоминая, что ей пришлось просмотреть весь выжигающий своей яркостью роговицу пестрящий блог волчицы. Да, ей пришлось найти в библиотеке старый компьютер… и даже прикоснуться к этой адской машине, забирающей души и личную жизнь у людей, ради информации о том существе, с которым ей придётся делить кров. Кровь бы Уэнсдей с Энид делить не стала. Мало ли ещё к каким последствием это могло привести. Подумать только розовый румянец… бррр. Даже во время нашествия смертельной заразы у Аддамсов не наблюдалось настолько ужасных явлений. Бородавки, просвечивающие синюшные сеточки вен под мертвенно-бледной кожей, фурункулы на лысине у кузины Сьюзен, но только, упасите всё не святые… не румянец, и эти… ямочки на пухлых щёчках волчицы. Уэнсдей так и залипла в прошлый раз на эту жуть. — Некоторые маньяки и то грамотнее тебя. — Если бы белая волчица не была так сосредоточена на подборе нужных оборонительных фраз, она бы не только обиделась на такие бездушные слова, но ещё бы и поняла своим светлым умом, что из этого можно сделать вывод о том, что юная ведьма вчитывалась в её тексты. Но эти слова лишь обидели ранимое сердце ликана. — Я пишу от сердца! — насупившись, выкрикнула в ровную спину брюнетки Энид. — Правдиво… подписчикам нравится! — Твои подписчики болваны. Они отвечают на твои истории дурацкими картинками, — вспомнив то, что поразило и озадачило её больше всего, подчеркнула Уэнсдей, при этом разворачиваясь на резном круглом стуле на сто восемьдесят градусов к разъяренной её грубыми словами волчице. В гневе она была… весьма привлекательна. Как бы, в плохом смысле, жутко и неуместно это ни звучало в голове юной ведьмы. Растрепавшиеся светлые волосы были белы, словно паутина каракурта, острые клыки так красиво оттягивали краешек бледно-розовых губ, а чуть сузившиеся в небольшие щёлки зрачки прелестно сверкали опасностью. В завершение всей этой картины, от Энид исходил совершенно иной, уловимый только для сильных медиумов запах угрозы. Этот флёр всегда исходил от опасных и могущественных по своей природе древних монстров. Он был схож с ароматом чёрной лилии… любимого цветка Уэнсдей. И это даже сбило Уэнсдей с толку на несколько мгновений, пока она, как заворожённая, медленным шагом приближалась к вставшей в оборонительную позицию волчице. Вместо мыслей о том, как бы ещё задеть этого барби-оборотня, в её голове словно приятным током по венам промелькнула мысль, что не так уж и проста Энид, как показалось ведьме на первый взгляд… Неупокоенные души предков, откуда в её лексиконе это мерзко-слащавое название для кукол? — Ты… про эмодзи? — восприняв замешательство Уэнсдей как свою маленькую победу, удивившись тем, что Аддамс не знает про эмоциональные рожицы, наконец-то смогла перебить её Энид, пока ведьма просто пыталась понять природу такого внезапного ощущения в себе, возникшего по отношению к совершенно точно раздражающей её по всем параметрам блондинке. — Люди так выражают чувства. Хотя, конечно же, откуда тебе это знать? — язвительно ответила ведьме волчица в её же стиле. — Смотрю на тебя, и на ум приходят такие «эмодзи»: веревка, лопата, яма… — как на духу выпалила ведьма, совершенно не стесняясь облачить эту странную блажь в мыслях в слова. Сказав это прямо в глаза волчице, Уэнсдей отлично понимала, что оборотень не поймёт, что на языке Аддамс это был своеобразный флирт. Просто в духе её семьи. Ничего лишнего, просто и лаконично. Отец бы оценил. Что же, оно и лучше для простодушного ликана. — Кстати, в Аддамс две «д». Если сплетничаешь обо мне, то хоть делай это грамотно, — грациозно развернувшись и больше ничего не говоря, Уэнсдей направилась вновь к своему рабочему столу. Нужно было как-то успокоить мысли, зашедшие явно не туда в уголках её мрачного сознания. Столько света излишне губительно для её внутренней тьмы. Но музыка, так внезапно заигравшая из ниоткуда и вырвавшаяся будто из ванильно-сахарной преисподней, резко отрезвила разум ведьмы, вновь вызывая такое привычное и родное для холодного разума отвращение к людям. — Выключи это. Немедленно, — тихо, но угрожающе прошипела ведьма, будто это была не попса, а как минимум молитва по изгнанию нечисти, произнесённая самим Папой Римским. Но блондинка лишь показушно подтанцовывала в ритм слащавой мелодии и пискляво-романтичному голосу певицы, стараясь ещё больше вывести этот кусок бледного мрамора на эмоции. Её искренне забавляло, как по-детски, на самом деле, проявляются эмоции Уэнсдей, стоит лишь вывести ту из равновесия и заставить снять свою каменную маску. Энид хорошо умела читать людей, а благодаря острому и прозорливому, хоть на первый взгляд по её образу простодушной дурочки так нельзя было сказать, уму, ещё и делать правильные выводы, находя подход даже к самым неконтактным из них. Опыт не провоешь. Должна же она как-то собирать такую важную для её творческого блога информацию. — Последнее предупреждение! — Решив, что лучшая защита — это нападение, Уэнсдей рассерженно направилась в сторону цветастого раздражителя, окончательно выйдя из себя и немного опешив от того, что её обычно отпугивающее всех поведение и грубость совершенно не пугает и не отталкивает белую волчицу, а лишь сильнее заводит и распаляет её внутреннего зверя на активное противостояние удивлённой ведьме. Но вместо того эффекта, на который рассчитывала Уэнсдей, на неё саму внезапно совершили атаку в виде хитрого и самоуверенного оскала и щелчка длинных и острых как бритва цветастых когтей, что весьма угрожающе зависли в паре сантиметров от бледной кожи её лица. — Со мной шутки плохи. И я не против ими воспользоваться! — по слогам прочеканила волчица, чуть возвышаясь на ведьмой и смотря на её растерянное выражение своими большими и опасными голубыми глазами. За её хрупкой внешностью милой девочки все ошибочно забывают, что она принадлежит к одному из самых сильных и смертоносных биологических видов во всём мистическом мире. Да, Энид очень добрая и открытая девушка, но это не значит, что она просто так возьмёт и позволит себя унижать и обижать. То же самое касается и её любимых вещей и хобби. Она знает цену себе и своим стараниям. Ещё это касалось друзей Энид. Их в обиду волчица тоже не даст, но откуда это понимать одинокой ведьме? Энид радушно раскрыла для неё объятия, а Уэнсдей мало того, что проигнорировала светлые намерения волчицы, так ещё и плюнула в лицо её дружелюбию. Но блондинка была слишком упёртой от природы, чтобы так просто сдаться и отступить от задуманного, напоровшись на первую же стену из непонимания. Когда искра между ними должна была превратиться в пожар и уже, возможно даже, рукоприкладство, раздался внезапный щелчок дверного замка, и в помещение, где был, кажется, накалён даже воздух между двумя стоявшими в паре сантиметров друг от друга девушками, поправив свои несуразные, съехавшие с переносицы, очки, зашла рыжеволосая женщина. — Добрый вечер, девочки. Простите за грязь, хотела узнать, как устроилась Уэнсдей. Поставив свои красные, покрытые небольшим слоем земли из оранжереи, сапожки по обе стороны чёрной разделительной ленты, она приветливо-мило улыбнулась и, посмотрев сначала на одну девочку, а потом на другую, сконфуженно спросила: — Я не вовремя…? — Я мисс Торнхилл. Буду вам вместо мамы. Прости, что не встретила тебя по прибытии, — обратившись к Уэнсдей и максимально изобразив благодушие, произнесла комендант Офелия холла. — Надеюсь, Энид оказала тебе тёплый приём? — Она душит меня своим гостеприимством. Я отплачу ей тем же… когда она уснёт, — уже совершенно спокойно произнесла юная ведьма, встречаясь с взглядом возмущённых зелёных глаз, не понимающих, это всё ещё их перепалка или реальная угроза от Аддамс. — Что же, небольшой подарок из моей оранжереи, — протянув Уэнсдей горшочек с чёрным цветком, с некой гордостью произнесла, всё так же натянуто улыбаясь, мисс Торнхилл. — Я стараюсь подобрать каждой девочке правильный цветок. Когда я знакомилась с твоим личным делом, то сразу подумала о ней. — Чёрный георгин… — безошибочно определила название мрачного цветка Уэнсдей. — Ты его знаешь…? — Конечно, это моё любимое нераскрытое преступление, — с еле уловимой теплотой в голосе отозвалась юная ведьма. — Спасибо. Цветок действительно был смертоносно прекрасен и очень ядовит, но, к внезапному сожалению юной ведьмы, его запах не мог сравниться с ароматом, что она почувствовала от белой волчицы. Это открытие тоже закопошилось тревожным червячком в её, по мнению самой Уэнсдей, абсолютно чёрном и холодном сердце. Огласив правила проживания в общежитии и рассказав важную для будущего побега брюнетки информацию, Мэрилин Торнхилл, пожелав девочкам приятных сновидений, под звуки всё того же разыгравшегося ливня и скрипа массивной деревянной двери, покинула комнату Энид и Уэнсдей.

***

Последующее утро встретило Уэнсдей внезапно испортившейся погодой и ярким солнцем, заливающим всё пространство внутренних коридоров Невермора, ещё и пришлось идти на занятия по фехтованию. Юная ведьма с детства была обучена фехтованию на шпагах и считала, что с лёгкостью сможет противостоять Бьянке Барклей, ведь для Аддамсов их мамушка была священным ритуалом, и умение обращения с холодным оружием приравнивалось к принадлежности и полноправному месту в этом семействе. Проигрыш стал тяжёлым ударом по самолюбию Уэнсдей, да ещё и на глазах у всех. Особенно её бесило подбадривающие выкрики со стороны её новой соседки. По мнению Аддамс, она не должна была проигрывать при ней. Особенно при ней, ведь волчица и так практически одержала победу в их вчерашней перепалке, а тут ещё и проиграть противнику, которого она сама вызвала на дуэль. Там же, в лазарете, где ей наклеили доказательство её унизительного проигрыша, юная ведьма впервые встретилась с самопровозглашённым лузером-неудачником Роуэном. Обычно Уэнсдей нравятся такие непринятые со стороны общества подростки-интроверты со скрытой манией величия и ущемлённой самооценкой. В них всегда скрыто столько потенциала для становления будущим серийным маньяком. Но в таком паршивом настроении даже мысли о любимых серийных убийцах не способны были улучшить её моральное самочувствие. Когда она вышла из лазарета, ей на миг почудилось движение возле кулера, но, обернувшись, девушка ничего там не обнаружила. Хорошо хоть, погода пришла в норму и встретила её холодными моросящими каплями с неба и слякотью на плитке тротуара внутреннего дворика. Погрузившись в размышления о том, где же она допустила ошибку в своей обороне во время поединка, она не заметила, как с громким свистом сверху на неё внезапно обрушилась многовековая статуя каменной гаргульи, а затем кто-то очень высокий оттолкнул ведьму в сторону, и она, ударившись затылком о холодный камень тротуара, потеряла сознание.

***

— Шериф, это уже второй труп за этот месяц. Причём почерк убийцы явно похожий. У этого бедняги отсутствует половина лица, а у той девушки, что нашли в собственной ванне с позеленевшей кожей, отсутствовала левая стопа. Только теперь у нашего «клиента» синяя кожа и эти подтёки краски вокруг. Эксперты говорят, что это всё очень похоже на отравление цианидом, но сам яд обнаружить не удалось, — ёжась от холода и сквозняка в старой сторожке где-то на краю леса, с усталостью пробасила грузная чернокожая помощница шерифа. Она с сочувствием посмотрела на букет красивых синих крокусов, что совсем завяли и стояли в вазе, на столике, аккурат рядом с трупом. — Неужели нет вообще ни одной зацепки? — сонно потирая свои уставшие и покрасневшие глаза сквозь веки, раздражённо пробурчал шериф Донован. — К сожалению, нет. Вот только остатки какой-то зелёной краски на трупе и листы старых рисунков. Взгляните, шеф. — Грузная женщина средних лет, одетая в форму блюстителей порядка Джерико, передала в руки своему коллеге рисунок, написанный на клочке старой альбомной бумаги, с которого на шерифа взирал своими огромными, неестественно выпученными глазами какой-то несуразный монстр. — Не хватало нам бредовых баек про лысого монстра в лесу, так теперь у нас появился рисунок этого лысого монстра… с трупом в придачу к нему. В этом городе хоть когда-нибудь наступят спокойные времена? — Шеф, есть ещё кое-то. Недостающие части тела, по словам нашего медсанэксперта, будто отгрызены… — Пока что, Салли, будем придерживаться версии, что это сделал медведь. — Но шеф… — Я знаю, что это дело рук кого-то из обитателей Невермора, но у меня пока нет доказательств, чтобы подтвердить свои догадки. И собери образцы этих красок повсюду, но только надень респиратор, и пальцами в них не вздумай лезть.

***

Наконец-то добравшись до своего дома, уже ближе к полуночи, шеф Донован, повесив форменный головной убор на крючок возле входной двери и сняв обувь с отёкших и уставших за весь день беготни по лесу, сначала в поисках их монстра, а потом уже и убийцы местного лесника, стоп, медленным шагом, при этом стараясь не шуметь, направился на кухню. Спустя пару минут, в гостиной, которая была соединена с лестницей на второй этаж их дома, зажёгся свет, и в проёме кухни появился заспанный и совершенно растрепанный сын шерифа. — Чего проснулся? Спал бы дальше, тебе завтра рано утром на учёбу. — Ничего страшного. Чай будешь? — доставая попутно баночку с чаем и включив нагрев электрического чайника, ещё сонным голосом прохрипел Тайлер. — Ну раз сам вызвался, то буду, — сдался уставший мужчина. — Как дела на работе? — дабы не находиться в неловкой тишине, спросил Галпин младший. У них всегда были натянутые отношения с отцом, но он был единственный членом семьи Тайлера, поэтому, парень всё же старался выполнять советы Кинботт и попытаться наладить какие-никакие связи с Донованом. Они, конечно, мало чем могли помочь сложному подростку, и что-либо кардинально поменять в его жизни им вряд ли удалось бы, но всё же. — Очередной труп и очередное безнадёжное дело. Ничего интересного. — А это что такое? — Ставя большую кружку, с кое-где облупившейся на её пузатом боку краской незамысловатого рисунка, Тайлер подхватил с полочки у входа в гостинную папку, откуда выбивались краешки сложенных наспех старых альбомных листов. — Ааа, это… творения нашего предполагаемого художника-психопата. Нашли на месте преступления. Завтра отвезу в участок, пусть ребята снимут отпечатки… *Бабах-бабах* — Тайлер! — обернувшись на громкий звук падения фарфора, мужчина увидел парня, застывшего над папкой, куда, судя по потоку жидкости, стекающей со столешницы гарнитура, вылилась целая Ниагара чая. — Прости, я нечаянно! С папки, где только что находились рисунки, аккуратно выведенные мелком и мягким карандашом, ручейками стекал чай, который парень заваривал для себя, а сам юноша сконфуженно старался смахнуть остатки ароматного наследия Цейлона то со своих штанов от пижамы, то с рисунков, что были безнадёжно испорчены. Глядя на испуганного сына, шеф лишь тяжело вздохнул, поражаясь, сколько говна ему ещё предстоит разгребать со всем этим. Даже дома нет покоя. Всё через одно место. — Ладно уже… их всё равно испортил дождь… иди спать, завтра поговорим. —Хорошо… прости, пап. —Иди уже. И не бегай раздетым по дому, хоть футболку накинь сверху. — Ага, хорошо… ну, я пойду. — Несуразно улыбнувшись и виновато сгорбившись, парень побрёл к себе, оставляя шерифа одного на кухне. Тихо закрыв дверь в свою комнату, Тайлер выпрямился, а гримаса на его лице приобрела крайне отвратительное злое выражение. Этот блокнот и рисунки в нём он узнает даже с закрытыми глазами. Это точно принадлежит Ксавье. Он сам подарил его тогда ещё обиженному художнику в знак примирения их давней вражды, желая отблагодарить доброго парня за заботу о бывшем хулигане, после того, как тот мало того что не заявил на Тайлера в межвидовое правоохранительное управление, так ещё и помог справиться с превращениями. Сначала Тайлер ждал, что бывший недруг начнёт шантажировать обидчика, но время шло, а Ксавье будто и не обращал внимания на то, что ему приходится возиться с огромным чудовищем и успокаивать непростой нрав бывшего хулигана, который, к тому же, когда-то над ним издевался. Торп лишь иногда ворчал на Галпина, но всё равно не прогонял и не отвергал. Желание защитить художника кипело в нём на уровне инстинктов, а зверь внутри просто бесновался от всего этого. Тайлер не знал, кто пытается подставить Ксавье, но он точно перегрызёт любому глотку за его личный якорь.

***