Scars and kisses

Je vois derrière nous des morceaux de toi Et ce que la douleur a fait de moi

***

      — Фергус! — Ровена открыла дверь, впуская мужчину в квартиру. Она поправила рыжие локоны, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. — Ты всё купил? Всё по списку?       — Да, всё… — Мужчина явно был раздражён. Он фыркнул, бесцеремонно прошёл внутрь, сразу же направляясь со своим большим пакетом на кухню. — Манго сушёное, манго не засахаренное, засахаренное, консервированное, манговый мусс с чиа и льном, манговый сок, пирожные из той кондитерской с манго, а также свежее манго… Тебе зачем столько манго?       — Фергус! Но мне так сильно хотелось манго, так сильно я его ждала! — Ровена оперлась ладонями на стол, поправив свой халат и наблюдая.       — Почему ты не заказала в интернете? Я, между прочим, работаю. И не могу кататься к тебе по каждому пустяку!       — Это не пустяк! И вообще, я не умею пользоваться интернетом!       Ровена чувствовала себя оскорблённой, но, впрочем, это ей совершенно не мешало спокойно смазать сливочно-фруктовый крем с пирожного и покачать головой. А Фергус закатил глаза.       — У тебя в интернете свой блог, если ты не забыла, мама. И в нём уже столько подписчиков, что ты наняла менеджера. Ты-то не умеешь пользоваться интернетом? Не смеши меня.       — Тебе что, не хочется позаботиться о собственной матери? Я ведь прошу не так уж и много, ах! — Ровена не отрывалась от сладостей. Она говорила всё это совершенно ровно. Напускное.       — Да-да, не устраивай драм, ладно? Я оставлю тебе Гэвина на день. Он по тебе соскучился. Не знаю, что ты сделала с моим сыном, но ему почему-то очень нравится проводить с тобой время. Так что. Встань раньше шести вечера, — Фергус вытащил из кармана телефон. И что только его сыну нравится в человеке, который запрещает называть себя бабушкой? То есть сын предпочитает эту рыжую ведьму родному отцу! Ни в какие ворота. — Ты ведь не против?       Конечно против! Сейчас ей не до детей её детей. Не внуков. Нет-нет. Она не старая.       Габриэль не в том состоянии, чтобы Ровена могла оставить его одного. Даже сейчас он спал в соседней комнате. А будь тут ребёнок, его нужно развлекать! Кем она будет, если бросит своего мужа в сложной жизненной ситуации? То есть Гэвину было не так плохо, как Габриэлю. Он не пытался покончить с собой, его семья не была такой… Хотя, может и была. Папаша, который вечно на работе, только и пытался, что откупиться от ребёнка подарками, мать-нарцисс. Пожалуй, может, она единственная нормальная во всей этой семейке.       Цокнула языком и головой качнула. Гэвин был хорошим мальчиком. Может, он поладит с Габриэлем. Сын её сына не заслужил такого идиота-папашу. Так что, возможно, это хорошая идея? При том, что Гэвину уже тринадцать. И он не станет носиться по квартире и всё крушить.       — Думаешь, ему будет стыдно, что у меня муж младше его отца? — Ровена, сверкнув глазами, смотрела на Фергуса. Она знала, что сына эта ситуация злит. Хоть Габриэль младше него всего лишь на каких-то там три года (а не на десяток), Фергус всё равно был зол на мать.       — Кстати о твоём муже. Где он? — Мужчина делал вид, что его совершенно не раздражает ни Габриэль, ни то, как бесцеремонно его мать поступила, выскочив замуж за «мальчика», только бы не быть депортированной.       — Спит, — Ровена повела плечом, сунув нос в не опустевший пакет — там была коробка эклеров, сливки, креветки. — Останешься на обед? И вообще. Когда ты привезёшь Гэвина? Что мегера говорит об этом?       Одной из тех вещей, которым Ровена научила своего сына, было следование списку. Она потратила много времени, чтобы научить выбирать его не жухлые фрукты, свежую рыбу и морепродукты. И теперь это давало свои плоды — Фергус приносил всё по списку и иногда даже больше (это касалось не только списка продуктов). За это его, пожалуй, любила его бывшая жена. За то, что он умел следовать инструкциям. Беспрекословно.       Может, в нём и было что-то ещё хорошее, но Ровена этого не знала. Посредственный адвокат, который работает при клинике, клеит молоденьких медсестричек — одной из них и была «мегера», которая уже с самого начала не была милейшей души барышней. Почему же посредственный? Потому что на большее, чем решать конфликтные ситуации между врачами и пациентами, он не был способен. Хотя, пожалуй, надежды подавал неплохие. По крайней мере сама Ровена так думала.       — В пятницу утром, — Фергус оторвался от телефона и полжал плечами. Наверняка мать снова думала о том, какой он весь из себя не состоятельный. — И не говори так о Наоми.       — А как мне о ней говорить, Фергус? Эта твоя Наоми не поленилась отправиться в Лондон, найти меня и пытаться избить. И это будучи беременной!       Единственное, чему Ровена не смогла научить Фергуса, так это выбирать хороших девушек. Вечно то одна, то другая, а Наоми так вообще была хуже всех них вместе взятых. Но именно с ней у Фергуса был ребёнок.       — И что? Она ко мне Гэвина так просто и отпускает?       — Нет, она не знает.       — То есть ты ей ещё и врёшь? Умница, сынок. Мамочка гордится тобой.       Может, в этом и была виновата сама Ровена. Не долюбила мальчика, давала ему мало заботы, мало внимания, а оттого он и ищет любовь во всех женщинах, которые хоть как-то на неё похожи. Наоми ведь была такой. Отчасти.       — Я останусь.       — Отлично. Тогда будь душкой — сними пальто и возвращайся ко мне.       В готовке Ровена не была особенно хороша. Она ела в ресторанах, в кафе, заказывала еду, но было кое-что, что она действительно не доверила бы готовить кому-то ещё.       Паста с креветками в сливочном соусе.       Это блюдо Ровена попробовала, когда путешествовала по Италии, будучи ещё совсем юной и неизвестной танцовщицей. С тех пор оно было её любимым.       И, пусть она никому не говорила об этом, но одна из самых-самых главных причин, почему Ровена вышла за Габриэля, была в том, что он тоже любит это блюдо. Такой же нежной любовью. Они его ели в день свадьбы (точнее в вечер) — в ресторане паста была ужасна, поэтому они забежали в круглосуточный магазин, а потом заляпали всю её кухню, пока готовили. И после — почти в полночь — были в церкви, принося совершенно нелепые клятвы.       Сейчас Ровена готовила, чтобы напомнить Габриэлю, как он много для неё значил уже с первой минуты.       — Твоего благоверного ищет главный врач, — Фергус вернулся и присел на стул, наблюдая за матерью. — Вся их семейка куда-то делась.       В этом была своя прелесть. Он наблюдал с малых лет за матерью. Она всегда была такой далёкой. За Ровеной нужно было наблюдать со стороны. Не мешать ей. Восхищаться её величественной грацией, её талантом. Как все. Быть немым зрителем в её спектакле, получая взамен иногда только немного тепла. В виде улыбки.       И Фергус снова заметил, что на виске у матери шрам. Небольшой, едва заметный, но он помнил, как это случилось. Это был один из тех редких случаев, когда Фергус видел, что мать его любит. Да, по-своему, но. Ровена никогда бы его не дала в обиду.       Пусть она и не говорила о своих чувствах, сводила всё к шутке, но. Сейчас он ведь здесь. Он здесь, потому что Ровена вновь притворилась, что не умеет пользоваться интернетом, но на деле причина могла быть и иной — могла ли мать просто хотеть его видеть? Фергус никогда особенно не задумывался об этом.       А сейчас он смотрел, как Ровена ловко очищала креветки, как напевала что-то под нос. Она не разговаривала, а занималась своим делом, ходила туда-сюда от холодильника до плиты, до стола, совершенно концентрируясь на процессе.       — Гэвин хочет стать актёром, — почему-то Фергус хотел это сказать. Наверное, всё дело именно в Ровене.       Её пример вдохновлял. Когда-то, мать вдохновила Фергуса стать юристом, а теперь вдохновляет внука. Если быть откровенным, то её пример вдохновляет не только их.       Откуда только в этой женщине столько жизненной силы? Ведьма. Не иначе, как ведьма. Его мать — ведьма.       — Нужно найти ему хорошие актёрские курсы, — Ровена не подняла головы, продолжая заниматься приготовлением пищи. — Если хочешь, я оплачу.       «Как великодушно с твоей стороны.»       — У меня был знакомый, который занимался чем-то подобным.       И Ровена уже даже об этом задумывалась. Но ей бы решать проблемы по мере их появления. А сейчас всё её внимание сосредоточено на Габриэле.       — Ты ведь не любишь шпинат, так что я не стала его добавлять, — она поставила перед Фергусом тарелку и положила столовые приборы.       — Спасибо.       Подобное заставляет как-то неверующе проморгать. Ровена сделала что?       — На самом деле, есть очень весомая причина того, что Габриэля и его родственников нет в клинике, но это не мой секрет, так что я не могу тебе ничего рассказать кроме того, что я временно не выступаю.       Женщина пожала плечами, поставила свою тарелку на стол, достала вилку, усаживаясь напротив Фергуса. После такого им всем потребуется помощь психотерапевта, пожалуй.       — Загадочно.       — Не то слово.       Сложно было подбирать слова ещё и в момент, когда вокруг всё слишком белое, а из каких-то отдельных палат доносятся истошные крики.       — Мне страшно, Люк.       Анна цеплялась за руку брата, поджимала губы. Казалось бы, она сама врач, она сама работала в больнице, но не в подобном учреждении.       — Мне тоже, родная.       Люк сжал ладошку сестрёнки, выдыхая судорожно.       — Но ему будет лучше, веришь?       — Верю…       Они уже шли на выход из этого жуткого места. Когда-то Люк работал в этой психиатрической больнице — проходил здесь ординатуру. И знал не понаслышке, что место почти магическое. Каждый санитар знает своё дело. И Михаилу точно тут не навредят.       Люк ведь был психиатром. Почему он не заметил, что у брата проблемы с головой? Чем был Люк занят, что проглядел Михаила? Вряд ли это всё случилось в один день. И мысль о том, обрати он внимание на старшего брата, ничего бы этого не было! Ничего бы не случилось с Габриэлем.       — Вы говорили, что он не в порядке, а я не слушал. Думал, что всё в порядке. Это ведь Михаил. Наш Михаил, который так сильно похож на отца. Михаил, который скажет, что так поступать нельзя, что это неправильно. Зануда Михаил! — Люк почти истерично смеётся, опуская голову.       Чувство отвращения к самому себе давило изнутри, подступало тошнотой, лёгким головокружением, злостью.       — Люк, ты не виноват.       — Почему ты так думаешь? — Мужчина толкнул дверь, вышел на улицу вместе с сестрой.       Противное солнце так ярко светило.       — Потому что никто не мог подумать, что подобное может случиться с Михаилом!       Люк посмеялся.       — Ты не мог быть объективен! Ни один врач не может быть объективен, когда дело касается семьи. Если это, конечно, не психопат. Люк, посмотри на меня, Люк.       Анна его остановила, дёрнула за руку, заставляя обернуться. Он встал на середине лестницы. Анна — немного выше. Теперь они одного роста.       — Почему ты так хочешь себя наказать?       — А почему ты так хочешь меня оправдать?       Глубокий вздох. Анна притянула брата к себе и прижалась губами к его лбу, оставляя на коже мягкий поцелуй. Люк даже потерялся. Когда Анна была маленькая, она не могла заснуть, пока кто-нибудь из братьев не поцеловал бы её в лоб. И это воспоминание отвлекало от тревоги.       — Ладно, успокоила.       Может, Анна и права. Люк не был психопатом. В нём не было сочетания бессердечности по отношению к окружающим, сниженной способности к эмпатии, лживости, эгоцентричности и поверхностности эмоциональных реакций. Небольшая сводка всплывает в его голове.       — Идём. Отвезу тебя домой, должно быть муж твой места себе не находит, ищет тебя.       Люк был прав: Кастиэль не находил себе места. Анна, Люк и Габриэль словно сквозь землю провалились. Как и Михаил, пожалуй. Предположительно, он и был причиной массового исчезновения его братьев и сестры. Но можно же было предупредить?       Стоит ему только об этом подумать, как открылась входная дверь и в прихожую что-то впало.       — Анна? Что случилось?       — Пальто упало.       — А почему так громко?       — Я не успела его снять.       Исчерпывающе. По крайней мере Анна была жива. Кастиэль включил свет в прихожей и видит, как героически его жена справляется. Она закрывает — запинывает дверь ногой с грохотом, сама же пугается, пытается подняться, борется с обувью, потом с пальто, потом с волосами, которые то и дело падали на лицо.       — Помоги же, что ты встал? — Анна уставилась на мужа.       Чего он там стоит, смотрит на неё? Нет, чтобы подойти и помочь! Он там встал и стоит!       — Ты пьяная?       Глупый вопрос. Это очевидно. Она в стельку.       Мужчина всё-таки подошёл к ней, поднял с пола, помог снять пальто, пока Анна вертелась и мешала.       — Да! Люк меня привёз домой, а я хотела, чтобы мне не было грустно. А что, а что, если у нас никогда не будет своих детей? Ну, знаешь, я не забеременею. Ты меня бросишь? — Зацепилась за шею Кастиэля, смотрела на него очень серьёзно, пытаясь пригладить волосы. — Ты бросишь меня, да?       — Анна…       — Да, я Анна! Я! Твоя жена! Отвечай! Я спрашиваю, а ты отвечаешь, понятно?       — Я тебя никогда не брошу.       Он ещё ни разу в жизни не видел Анну вот в таком состоянии. Такие вопросы, в прочем, она и трезвой задавала. Не удивительно. У них есть общая цель. И одна общая проблема. Сказал бы Кастиэль об этом своим набожным родителям, они сразу же начали бы говорить, что Бог не хочет, чтобы он был с Анной и от того им не дал детей. А Кастиэль знал, что всё это глупости. Если бы Бог не хотел, чтобы они были вместе, то они и не были бы. Никогда. А Анна и Кастиэль были. И это главное.       Хотя может и состояние Анны тоже было не так уж и удивительно? Постоянный стресс, нервозность… И всё вылилось в то, что сейчас пьяная жена задаёт слишком много вопросов и всем весом виснет на Кастиэле. Её стоит понять и не злиться.       — А ты меня любишь?       — Люблю.       Анна ласково улыбнулась, погладла одной ладонью Кастиэля по щеке.       — Я тоже тебя люблю! Знаешь, если бы не ты, я бы… я не знаю! Ты у меня такой… хороший, Кастиэль. А я нет. Я вот… пошла в бар, а ещё какому-то мужику сломала нос. Или это был не мужик, — она гордо продемонстрировала костяшки пальцев, с которых немного содралась кожа.       — Ты с кем-то подралась?       Мужчина головой качнул, уводя Анну в спальню.       — Ну он сказал: «Эй, рыжая, давай секс», а я сказала, что замужем, а он сказал, что муж не стенка, а потом ка-а-ак… — Анна крепко поцеловала мужа в губы. — И я ему прям вмазала. И коленом… Колено болит…       — Господи, дай мне сил…       — Он не даст, а я дам! Пойдём! Скорее!       Пьяная Анна очень быстро меняла темы разговора. Она отстранилась от Кастиэля, едва на ногах держась, стянула с себя свитер, попыталась расстегнуть джинсы, но только на кровать повалилась неловко.       То есть Анну совсем не волновало, что только что сказала о том, что её в баре какой-то мужик поцеловал? Но Кастиэль решил не заострять на этом внимание. Это же не измена? Поговорит с ней позже. Как протрезвеет.       — Давай сделаем ребёнка? Я готова! Прямо сейчас!       И, кряхтя, джинсы с себя сняла.       — Анна…       И ведь в таком состоянии её не спросишь, где она была почти сутки. Кастиэль заметил на её руке огромный синяк. Он подошёл ближе, всматриваясь. Выглядело, как будто Анну схватили. Это был мужик из бара? Чёрт.       — Откуда это?       — Это? А это Михаил. Я к нему пришла, он разозлился, схватил меня, но это ничего, — Анна смотрела на синяк на руке. Всхлипнула. — Он сказал, что я ему никто.       И начала плакать, заливаться слезами, завывать. Кастиэлю ничего не осталось делать, кроме как оказывать поддержку и успокаивать Анну. Уселся с ней на кровать, обнимал, гладил по волосам, по спине. Он всё больше не понимал, что именно произошло. Где она была? Что с Михаилом? Хотя ладно. У них вся семейка настолько интересная, что не хватает слов.       Она напилась в баре, вмазала какому-то мужчине, который к ней приставал? В любом случае нужно было обработать её «боевые раны». И колено, которое пострадало во время падения «пальто».       — Кастиэль… Ты же знаешь, что я тебя люблю. Но пока не могу тебе рассказать, где была. Это семейные дела. Прости… Мне так жаль, что я тебя оставила… Ты переживал обо мне?       Не отвечает.       — И мне так страшно стало… Так страшно, что вдруг…       — Вдруг что?       Теперь уже Анна молчала. Она носом шмыгнула, поджала губы. Даже пьяной умела хранить секреты.       — Не могу.       Кастиэль мягко отстранил Анну от себя, вытирая с её щёк слёзы, посмотрел в глаза.       — Давай я тебя умою, обработаю твоё колено и ладонь, и ты ляжешь спать, а утром мы поговорим?       Вечер перестал быть томным ещё в тот момент, когда Анна вернулась домой пьяной. Но после она то смеялась, то вновь плакала, пыталась соблазнить Кастиэля какими-то сомнительными танцами, говорила что-то о том, как сильно любит «Великолепный век», а, когда уже уснула, начала почему-то жужжать. Как пчела.       Спать Кастиэль ушёл в гостиную на диван. Терпение кончалось. Хорошо хоть остаток ночи выдался спокойным.       А утром Кастиэль всё думал зачем вообще связался с ними? Родители говорили, что семейка не совсем нормальная. Но нет — ему обязательно нужно было залезть в самое глубокое болото. А всё от того, что он искренне любил Анну. Какой бы она не была. Справедливости ради, Анна была самой адекватной.       Хотя после этой ночи сложно так считать.       И теперь что? Просто не хватало слов, чтобы описать все свои эмоции. У Анны есть хотя бы один нормальный родственник? Кроме мёртвой матери, пожалуй. Потому что от неё нет ни одной проблемы.       Всё. Всё хорошо. Ему не стоило думать о таком. Кастиэля учили быть добрым христианином. А он уже весь извёлся.       Нужно просто приготовить завтрак. Просто завтрак.       Готовка в какой-то мере медитативное занятие. Здесь всё просто — нет никакого скрытого смысла, никакого подтекста. И у яиц нет неадекватных родственников. Может, они и были бы, не стань они омлетом. Мысль об этом немного смешит.       Кастиэль подсушил хлеб на сухой сковородке. У них есть тостер, но Анне больше нравится именно так. Несмотря на то, что жена вечером учинила, он всё равно готовил для неё завтрак, заботливо срезал корочки с сэндвича, один кусочек намазал арахисовым маслом, а на второй уложил виноградное желе. Именно желе, потому что джем чудовищен. И разрезал его так, чтобы кусочки были треугольной формы. И в ту половинку, которая была для Анны, Кастиэль добавил жаренный бекон. Этот сэндвич назывался «Золото дураков». Где уж Анна вычитала этот рецепт, но после стольких лет Кастиэль так и не отважился попробовать.       Он даже не мог вспомнить, когда они стали делить сэндвич на двоих. То есть они, если даже делали два, то менялись кусочками своих, чтобы… быть ближе друг к другу?       На шум приготовления завтрака выползла Анна. Она держалась за стену, приложив ладонь ко лбу, издавая странные звуки, совершенно не похожие ни на одно известное Кастиэлю животное. Вся всклокоченная, шлёпая босыми ногами по полу. Точнее, одна нога была с носком, а вторая — без.       — Доброе утро, Анна. Как самочувствие? — Кастиэль посмотрел на жену, выставляя на стол тарелку с омлетом и свежевыжатый апельсиновый сок.       Она взглянула на мужчину, медленно моргнула, усаживаясь на стул.       — Мне снилось, что ты пчела.