Scars and kisses

Радость моя, не плачь,
Слёзы свои утри.
Утро — живой палач
выжжет нас изнутри. И, заглянув в глаза,
скажет: «Ломай перо». 
Ведь жизнь — это лишь вокзал,
А смерть — это лишь перрон.

***

      — Что было после того, как я ушла? — Чарли заставила Джоанну посмотреть на себя, захлопнув её ящик прямо перед носом. — У тебя на лице всё написано.       — Ничего, — Джоанна фыркнула, апатично закатила глаза, отходя к скамейке. Если она не может надеть халат, то стоять у шкафчика нет смысла. — Мы съели десерт, я пошла с Сэмом наверх, показать свою спальню, потом мы смотрели старые альбомы, говорили по душам, он поцеловал меня в лоб, мы лежали на кровати, вспоминая моменты из жизни.       — Но ты на него злишься.       — Да.       — Потому что он переспал с другой?       Джоанна на подругу смотрела, как на умалишённую. Как будто Чарли не понимает, что произошло. И что? У Джоанны нет причины злиться? Она словно сама себе придумала всё, а произошедшее — норма, обыденное дело.       Смотрела на Чарли несколько долгих секунд, скрипнула зубами, со злости подскочила с места, впечатывая кулак в ближайшую стенку. Мгновение молчания и болезненный стон. Джоанна от боли сразу ссыпалась на пол, тяжело дыша. Она подобрала под себя ноги, проскулив от отчаяния. А что ей оставалось делать?       — Оставь меня, — Джоанна руку ушибленную прижала к груди. И неясно, где болело сильнее. В конечности или под рёбрами.       И Чарли ведь не идиотка. Она понимала, что Джоанна в стрессе, что ей больно. Но лучше она узнала сейчас, чем в другой раз.       — Ты не можешь требовать от человека исполнения твоих желаний.       — Я думала, что у нас всё взаимно и искренне!       Голос сорвался на крик. Джоанна зашлась нервным кашлем.       — Он тебе ничего не должен.       И Джоанна остановилась. Смотрела всего лишь пару секунд в одну точку перед собой. Она после этого даже с пола поднялась, держась не травмированной рукой за стенку.       — Это что, твой «Знак милосердия»? Пытаешься мне открыть глаза на то, что я и так прекрасно знаю.       Джоанна засмеялась так, словно она находилась на грани истерики. Чарли этих слов не заслужила, но Джоанна терпеть не могла, когда кто-то из себя строит добродетель. Сейчас не хочется ничего слышать. Пусть приберегут свои ценные советы для тех, кому они нужны.       — А знаешь, ты права, — Джоанна смазала с щёк слёзы вместе с тушью, носом шмыгнула и поправила волосы. — Не должен. И он, и все остальные. В Америке живём. Свободная страна.       И халат уже не нужен. И ничего Джоанне не нужно. Рука ещё болела. От собственной глупости. Но так легче. Физическая боль отвлекает от скверных мыслей.       Она словно снова оказалась в колледже. Только без дурацкой чёлки и топика, едва прикрывающего пупок. Ещё бы. Тогда Сэм выбрал Руби, потому что она была и старше, и красивее, а ещё они были в таком возрасте, что нельзя было сделать другой выбор под давлением общества. Кем была Джоанна? Никому не известная девчонка. У неё не было на языке и сосках пирсинга и красных стрингов.       Но это не отменяло мерзкое ощущение предательства. С одной стороны, ей никто ничего не обещал. И от этого становится тошно. Неужели сама себе действительно придумала?       И что? Всё, что Сэм ей говорил, было ложью? Игрой? И ради чего? Ради чего было всё это?       Джоанна ощущает всепоглощающее бессилие. Она не может ничего сделать. Она не может ничего требовать от Сэма. Это его выбор, его жизнь. И, если он хочет быть с Руби, то Джоанна будет за него счастлива.       А сейчас ей нужно найти лёд и, наверное, выпить.       — Какие вы мрачные, — Габриэль усмехнулся, перевернувшись на кровати. В теле всё ещё ощущалась слабость и словно лёгкое головокружение, даже когда мужчина лежит. Да, последствия потери крови налицо. Но он всё ещё жив. И вся семья в сборе. Почти вся. — Как будто кто-то умер.       — Вообще-то ты пытался умереть.       Это был безэмоциональный, тусклый комментарий Кастиэля, от которого у Анны вновь задрожали губы. Она голову опустила, чтобы попытаться успокоиться. И Анне бы сделать усилие, чтобы подойти к Габриэлю ближе, обнять его, но она сидела недвижно. Кастиэль это списывал на головокружение после переливания крови.       — Ты ведь не дал мне умереть.       — Не дал.       Если бы не Кастиэль и его чрезмерная стрессоустойчивость, Габриэля, наверное, уже не было бы. А он шутит. Смотрит на свои руки, на потолок. И словно ничего не было. И словно его совершенно ничего не волнует.       «Снова не получилось».       — Надеюсь, вы мне оставили кусочек кекса.       И появление Ровены в этот момент казалось спасительным. Запыхавшаяся, немного растрёпанная, она подошла сразу к Габриэлю, минуя всякие условности, устроилась на краю кровати. И, наверное, хотела бы что-то сказать. Но Ровена положила голову на грудь Габриэля, закрыла глаза, вслушиваясь в то, как билось его сердце. Не на этом мониторе, а через клетку рёбер, сминая тонкими пальцами больничные простыни.       Сам Габриэль понимает, почему такая реакция у его близких. Но от понимания раздражение никуда не девалось. Он ведь не маленький мальчик! Почему эти рыжие женщины его так опекают? Почему бы им не позволить Габриэлю просто умереть? Потому что эти рыжие женщины его любят.       Глупые рыжие женщины.       Они не понимают, что будет лучше, если Габриэль умрёт.       Но взгляд привлёк пожар, разлёгшийся на груди. Не обжигал, а только грел. Не сжигал, а оберегал.       Ровена пахла так, что у Габриэля просто не хватило бы слов, не хватило бы дыхания, чтобы ею надышаться. И почему он только мог подумать, что сможет без этого хоть когда-то?       В его жене было настоящее, живое пламя. Пламя, которое давало жизнь. И имело силы вернуть его самого к жизни. Ровена желала этого, Ровена это делала. Это был её знак милосердия. Но каждая горькая слезинка делала это пламя менее ярким.       О ужас.       Как Габриэль может так поступать с ней?       С ними.       В кресле устроился другой пожар. Тот, что поддерживал в Габриэле жизнь до появления в его жизни Ровены. На протяжении стольких лет.       — Мне идёт этот синий бант?       Анна всё у зеркала крутилась, пытаясь найти в себе изъяны. Но не в причёске, которую ей сделал Габриэль.       — Ты самый лучезарный ангел.       — Правда?       — Самая чистая.       На том школьном концерте Анна действительно сияла ярче всех. И в этом платье, и с этим бантом, и с той песней, которая, кажется, тронула каждого до глубины души.       А сейчас она сидела, чуть сгорбившись, опустив голову, чтобы рыжие волосы скрыли лицо. И не нужно быть гением, чтобы понять, что сестра снова плачет. Теперь она не выглядит, как пожарище. Скорее жалкий язычок пламени в почти затухшем костре, залитом водой — её же слезами.       Это же нужно… Габриэлю кажется, что он не помнит уже, как Анна улыбается. Она почти всегда плакала. И теперь в этом была его вина. Сердце защемило от осознания.       Его ладонь проходится по пожару Ровены. Успокаивающе.       — Анна поделилась с тобой своей кровью, — шёпотом сообщает Ровена. — Даже настояла…       — Вот как…       Мужчина вскинул голову к потолку, а после вновь посмотрел на свою маленькую Анну. Он ведь обещал быть для неё поддержкой и опорой. И пусть у Анны и был муж для тех же целей, но это не отменяло его собственной клятвы, данной матери на смертном одре.       Она универсальный донор, а он — почти универсальный реципиент. Анна настояла, чтобы это была её кровь, не чужая.       Габриэль хотел, чтобы и Анна этого не забывала.       — Анечка, — Габриэлю стоило только привлечь её внимание, заставить на себя посмотреть. — Ты самый лучезарный ангел.       Она в удивлении распахнула губы, словно не зная, что и ответить. Но улыбнулась, потому что увидела эти глаза. Не те почти безжизненные золотисто-карие кукольные стёкла, а живые. Те, к которым все они привыкли. Анна улыбнулась брату, точно вспоминая тот же вечер.       Габриэль сейчас счастлив?       — Правда?       — Самая чистая.       Пусть Габриэль и был идиотом, который вновь пытался лишить себя жизни, но именно этот случай ему показал, насколько дорого всё окружающее.       И эти умные рыжие женщины.       «Как же хорошо, что не получилось.»       — В разгар празднования Рождества в Эванстоне сгорел дом местного жителя, — оповестила ведущая новостей местного телеканала. — Причиной пожара стало короткое замыкание. По предварительным данным обугленное тело принадлежало хозяину дома Джону Винчестеру.       — Выключи это, — Сэм нервно ходил по гостиной, раз за разом набирая номер брата.       Но раз за разом слышал одно и то же:       — «Это Дин Винчестер. Если дело не терпит отлагательств, оставьте сообщение после сигнала.»       Сэм злился. Где брат, когда он так нужен? Куда он мог подеваться? Но ни Лиза, ни Бен, никто в целом мире не знал, где Дин.       И это состояние незнания убивало. Ещё и Руби с желанием смотреть новости. Сэм уже видел! Он знал всё это! Он и на пожарище был, и видел обгоревший труп отца. Только вот не видел своего брата, которому стоило бы находиться здесь, а не где-либо ещё.       — Малыш, — Руби неторопливо поднимается с дивана, обнимает Сэма за талию со спины, огладив по животу и груди.       — Отстань.       Он убирает от себя женские руки, продолжая нервно измерять комнату шагами. Гостиную их с Дином квартиры.       — Ты ничего не можешь исправить, не можешь повлиять на происходящее, поэтому, может, стоит расслабиться?       Пусть Руби и говорила мягко, доброжелательно, даже вкрадчиво, но всё равно взбесила Сэма.       — Расслабиться? О, это отличный совет! Вот, я прямо сейчас сяду и как расслаблюсь! Ведь у меня каждый день умирает отец и пропадает брат! Обычный вторник!       Он действительно сел на диван, сложив руки на груди. Показательно отдыхает и расслабляется.       — Ты Дину никак не поможешь, если изведёшь себя, Сэмми…       — Не называй меня так! Не смей! — Сэм вскакивает с места, возвышаясь над девушкой, но после только обессиленно возвращается обратно, схватившись за голову.       От этих волнений у Сэма началась мигрень. Он как будто делает что-то не так в своей чёртовой жизни! Мэдисон погибла в автомобильной аварии, отец — в пожаре, как и мать, а Дин неизвестно где! Да и к тому же его невеста явно не гнушалась наставлять жениху рога.       Все мечты и надежды рухнули в момент. А эти два месяца Сэм прожил, как в аду. Сейчас ему казалось, что так и было. Он действительно умер, а всё вокруг — «Пекло», как скушала бы Чарли. И единственной его радостью в этой веренице была…       — Руби, ты прости, я не хотел тебя обидеть.       …встреча с ней?       С этой женщиной, которая подошла к Сэму ближе, обняла за шею, прижав к своей груди. Но ощущение было совершенно не таким. Всё нутро Сэма словно противится этой мысли. Но он извинился, протянул к ней руки.       Сэму было страшно только от одной мысли, что останется один. Снова один. В квартире. Как с Мэдисон, как… нет. Сэм запретил себе думать о ней. Она не заслужила этого. Просто выкинуть из головы, перестать возвращаться к этому призраку.       Хочется выть от отчаяния.       А Руби его понимает, Руби его поддерживает. Во всём.       Хотя Сэм и не чувствовал облегчение, только какое-то забвение, только опустошение, когда не остаётся ничего, стирается всё без остатка. Руби забирала его боль, его печаль? Или Сэму просто хотелось положиться на кого-то. С этой женщиной он переставал думать обо всех своих проблемах. Переставала существовать и Мэдисон, и теперь ещё и Дин…       — Всё нормально. Я понимаю, что ты нервах. Но я знаю, как тебе помочь.       Руби отстранилась и пошла к своей сумке, чтобы достать самокрутку. Вернулась обратно, соблазнительно покачивая бёдрами.       — Что? Сигареты? Нет, Руби.       — Да брось, Сэм. Всего один раз. Тебе станет легче. Отпусти себя. К тому же, это просто одна сигарета. Что с неё будет?       Мужчина озадаченно нахмурился. Он не мог вновь попасться в эту ловушку… От сигарет не нужно ждать ничего хорошего. От наркотиков — тем более. Но этот взгляд Руби… она правда считала, что ничего не случится?       Плевать, что говорил про неё Дин. Плевать. Руби хочет ему помочь больше, чем кто-либо в этом мире.       — Считай, что это мой знак милосердия.