Твои мечты о нашем счастье

Драко. Не знаю, что я увидел раньше — то, как она теряет сознание или кровь на её платье и под ногами, в один момент её взгляд затуманивается, она подаётся вперед, а потом Пэнси кричит, а за ней и половина гостей. Я опускаю глаза и вижу то, как алый цвет окрашивает ткань. Блять. Ей стало лучше. Мы думали, что все закончилось, были в этом уверены. Я опускаю её на пол и прислушиваюсь к дыханию, которое едва уловимо, еще несколько минут и могу не почувствовать его вообще. Это один из лучших дней нашей жизни, это наша свадьба, а Гермиона лежит на моих руках, истекая кровью, а я не могу ничего. Я боюсь трансгрессировать с ней, не знаю, насколько это может навредить ей. Кричу о вызове скорой, маггловской или нет — не имеет абсолютно никакой нахуй разницы. Любого врача, который был рядом. Вижу, что Эмбер тащит колдомедика, и я чертовски ей благодарен за это. Он не думая говорит о том, что нужно трансгрессировать, и я кричу на него в ответ, уже не знаю, что, возможно об опасности или о том, как мне страшно, я просто в панике. Я не чувствую ничего, кроме её холодных пальцев, обхватывающих мои, не слышу в этом шуме её стук сердца, и это разбивает мое. — Мы трансгрессируем, иначе она умрет! Перехватываю её угасающее тело и прижимаю к себе и пытаюсь вспомнить, как выглядит Мунго, чтобы переместиться сразу туда. Я не думаю о чарах, которые могут его скрывать, это последнее, что пришло мне в голову. Я держу Гермиону и все, что обрабатывает мой мозг — как постепенно жизнь гаснет в каждом миллиметре её тела. Она холодная, хрупкая, она ускользает от меня, и я не могу её поймать. Не думаю ни секунды, кричу Поттеру и остальным про больницу и вместе с колдомедиком исчезаю в пространстве.

~*~

Я не могу вспомнить, что происходило дальше. Грейнджер говорила, что иногда наш разум находит некоторые воспоминания столь травмирующими, что предпочитает их не запоминать совсем. Возможно, что это было одним из таких. Но я не забыл то, как моя жена истекала кровью, пока её везли на операцию, и вопрос «что с ребенком? На какой она неделе» я тоже не забыл. Я не помню, где был от момента, как закрылись двери коридора «только для персонала» перед моим носом и до этой секунды. Что я делал? С кем говорил? Костяшки сбиты в кровь, поэтому вероятно, что я кого-то ударил, или что-то. Плевать. Это неважно. Я все еще в костюме, поверх которого натянут больничный халат белого цвета. Теперь меня тошнит от белого, я не могу не вспоминать, как быстро узоры крови расползались по нему. Она бледная в свете этих ламп, её кожа похожа на тонкую полупрозрачную ткань, я могу видеть каждую выпирающую кость, каждое переплетение вен под ней. И парализован этим зрелищем, не могу сдвинуться с места. Мне сказали, что она потеряла много крови, мне остается лишь наблюдать за последствиями. По крайней мере, она дышит, глубоко и ровно, хотя я знаю, что это вина кислорода, который сейчас поступает к ней в легкие, чтобы насытить новую кровь. Не знаю, когда начал разбираться в медицине. Наверное, когда ей так и не стало лучше. Мы пытались. Мы искали врачей, лекарства, кого-то, кто объяснил бы, почему это происходит. Сегодня они нашли ответ. Гребаная группа крови. Моя и её. Конфликтующие между собой. А потом все понеслось, как будто они летели с горы. У Гермионы отказывали органы, а этого никто не заметил. Она истекала кровью внутри, и мы этого не знали. Я подхватываю её холодную ладонь и прижимаю к своему лбу. Мне плевать, что мужчины не плачут, у меня нет сил справляться с тем, как она выглядит. Прошло около четырех часов, как она в таком состоянии. Врачи сказали, она проснется спустя какое-то время. Какое? Неизвестно. Как и неизвестно, а проснётся ли вообще. Кладу вторую руку на её живот, чтобы почувствовать знакомый удар с той стороны, и он — все, что меня сейчас способно успокоить. Наша девочка в порядке. А мы так и не выбрали имя, сможем ли вообще? Меня не покидает мысль, что Гермиона знала все это время, она ведь готовила документы на передачу дел, она написала письмо родителям, она говорила мне, что любит так, будто прощалась. Все это время она готовилась к тому, что не переживет эту беременность, подсознательно или нет — понятия не имею, но меня мутит от этого. Больше всего я сейчас боюсь выбора между ними. Знаю ведь, что так бывает. Мать или ребенок — кого спасать. Я даже не пытаюсь думать о том, чтобы выбрать, потому что не смогу. Гермиона положила свою жизнь ради этой девочки, я не смогу смотреть ей в глаза, если не выберу спасти её. Но и потерять её я тоже не могу. — Мне сказали, что ты можешь все слышать, — поправляю её волосы, отвлекаюсь на секунду, чтобы проверить пульс, и выдыхаю, когда нахожу его стабильным. Паркинсон не любит стабильность. Я готов сейчас на все, лишь бы биение её сердца не остановилось. — Я не знаю, что сказать, Гермиона. Мои извинения сейчас тебе не сдались, я понимаю. Просто, — кусаю губы так сильно, что выступает кровь, просто потому что не могу продолжить свои же слова. — Останься. Ты нужна мне. Как воздух, как вода, все на этом свете. Я буду нуждаться в тебе всегда. Где-то в глубине надеюсь, что все-таки она этого не слышит, потому что я слишком жалок. Я обязан быть сильным, но у меня не выходит. Её закрытые глаза и синеватые губы для меня как нож глубоко в сердце. Ломаюсь и ложусь половиной тела на её кровать, чтобы дальше слушать её дыхание и знать, что она жива.

~*~

Дни теряют смысл, когда ты не видишь ни света, ни темноты. Они стираются, остаются чем-то формальным. Вчера было вчера, а сегодня — сегодня. А какой от этого толк? Перебирать календарь — самое бесполезное занятие, которое я могу себе только придумать. В больнице устроили консилиум из врачей, на который меня позвали. Я мало что понял из целого списка медицинских терминов и обозначений, но потом они объяснили мне, что выждут еще три недели минимум, если Гермиона так и не выйдет из комы, прежде чем будут делать кесарево. Мерзкое слово, совершенно отвратительное. Не хотел знать, что оно значит, но мне, увы, объяснили. Они буквально вырежут мою дочь из моей жены. Я в ужасе. Уизли была той, кто объяснил мне, что так на самом деле намного лучше, потому что естественные роды с её истощенным организмом могут закончиться чем угодно. Я слушал и кивал, но не мог выбросить эту картинку из головы. Рассказываю об этом Гермионе, как только у меня появляется шанс. Не знаю, есть она где-то там, знает ли, что происходит, или это как глубокий сон, от которого не проснуться. Останется ли что-то от женщины, которую я так любил, когда она очнется? Вижу, как постепенно у палаты скапливаются цветы. Она бы возненавидела жалость, которую сейчас чувствуют к ней люди, поэтому я рад, что она не знает, как много букетов лежит у входа в Министерство магии. Новости разлетались быстро, поэтому я не сильно удивлен, что газеты пишут только об этом. Но удивлен тем, как на самом деле в этой стране её любят. Она нужна им. Но прямо сейчас она нужна только мне. Пэнси приносит мне дневник, который лежал в той комнате в доме для свадьбы. Я начинаю вчитываться, и мне хочется выть от боли, которая меня разрывает. Натыкаюсь на последнюю фразу, которая предназначалась мне, и меня ломает. Моя речь состоит из слов о любви и из молитв очнуться. Я готов отдать все, чтобы это произошло. Прошу Эмбер найти заклинание, которое передает жизнь. Я отдам свою или чужую, не имеет никакого значения. Любые жертвы сейчас кажутся мне оправдывающими результат. Я обещал сжечь весь мир и вырастить сады для нее. Сжечь я могу только себя, потому что от всего мира зависит её жизнь. Если она там, я знаю, что она борется за возможность вернуться. Поэтому я целую её в лоб и отключаюсь на несколько часов на кресле рядом.

~*~

Я спал и мне снилось, что она очнулась. Просыпался, чтобы понять, что это лишь фантазия моего мозга. Поправлял её одеяло, разговаривал с нашей дочерью, снова засыпал. И так по кругу. Пока я не сойду с ума окончательно. Снова чувствую то, как двигаются её пальцы и стараюсь не открывать глаза, не поддаваться этому наваждению. Кажется, что если я снова обнаружу её в трубках, с закрытыми глазами на грани жизни и смерти, мое собственное сердце остановится. Не знаю, сколько еще раз я смогу это вынести. Прикосновение настолько похоже на реальное, оно такое манящее, что я поднимаю голову и встречаюсь с карими глазами. Я мог бы увидеть в них целый мир. Я вижу. Она им является. Гермиона натягивает вымученную улыбку, я пытаюсь ответить и срываюсь на рыдания, пока она запускает пальцы мне в волосы и перебирает пряди. Она не может ничего сказать из-за трубок, но мне достаточно даже этого. Целую обе её все еще холодные, но уже живые ладони, прижимаюсь к животу лбом. Не помню, чтобы в Хогвартсе были уроки по религии, но прямо сейчас я готов создать свою собственную. Слышу, как за стенами палаты плачет Пэнс и слышу голос Уизли. Снова поднимаю глаза, чтобы убедиться, что это не сон. Гермиона кивает в подтверждении, что это не он. Четыре дня ада, не нужен был никакой котел с кипящей водой. Заберите любимого человека, и мир перестанет иметь любой смысл. Врачи окружают её и отклеивают несколько датчиков, прикрепляют другие. Хочу обнять её и никому никогда не отдавать. Не знаю, что сейчас происходит в её голове, поэтому рассказываю, что произошло с момента свадьбы, а потом укрываю вторым одеялом и даю ей возможность поспать. Ощущение, что это — не конец, меня не покидает.