Опиаты

Духота. Кислый запах пота, пыли и бензина. Сухой кончик малинового языка на таких же сухих, изорванных бледных губах. Всё тело ноет, саднит где-то внизу, такое ощущение, будто Каса приковали к автомобилю и на большой скорости волокли по грунтовке несколько километров. Поднимается, опираясь ладонью о прохладный пол, сдерживает рвотный позыв, чувствует, как болит пресс, сковывая движения, как ранее такое простое действие, как встать на ноги, становится невыносимым. В голове оживает безрадостный сюжет минувшей ночи. Он не верит. Он закрывает лицо руками, протирает длинными тонкими пальцами глазницы, уголки губ ползут вниз, дрожащие уста едва приоткрываются, пытаясь ухватить в духоте хотя бы капельку свежего воздуха, но не могут, горячий воздух вызывает новый рвотный позыв. — Господи.. — от лица ладони поднимаются к волосам, пробираясь сквозь растрёпанные сальные пряди, будто сквозь песок, — Боже.. Нет.. нет.. нет... — Кастиэль повторяет, как мантру, сжимая в руках топорщащиеся патлы, будто пытаясь вырвать их, заливается то ли громким смехом, то ли поддаваясь панике и пускаясь в истеричные рыдания, — за что? За что, Господи? За что? За что мне... За... — сквозь всхлипы еле дышит, жмурясь. Он кричит, бьёт себя кулаками по ногам в припадке, приоткрывает сырые красные глаза, пытается ухватиться хоть за один предмет в номере мотеля, но не может, пара очей заполонена солёными горячими слезами и невыносимой болью. Он приминается раскалённым лбом к прохладному паркету, стучит головой, обнимая собственные плечи, желает сжаться до микроскопических размеров, дабы больше не существовать, не чувствовать, по-просту не дышать. Исчезнуть. Обессиленный и вымученный, обнажённый, безвольный, пара красных из-за вспышки зрачков, лениво разглядывающая приставленный к устам жилистый член, — фотография, оставленная на тумбочке и записка. "Узнают копы — узнают и твои друзья. Надеюсь, мы друг друга поняли. С любовью, Винсент (от Wins)" — Сука.. — шепчет Кастиэль, сминая в кулаке фото, падая, начинает с новыми силами колотить по паркету, пока на побелевших костяшках не остаётся кожи, а пол не оказывается окрашен в алый цвет его крови.

***

Он не сказал Дину, не сказал Сэму, не сказал никому. Лишь упомянул в оправдание своему скверному состоянию, что какой-то парень из клуба затащил его в мотель и ограбил, желая получить хоть какую-нибудь поддержку. Но для Винчестеров это, разумеется, был сущий пустяк. Ну ограбил, и что? Жив же. Но Кастиэль думал иначе. Лучше бы его убили в ту ночь. Лучше бы перерезали горло, загнали в живот клинок, выстрелили в сердце из огнестрела. Последующая неделя прошла, как в тумане. Потом ещё одна, и ещё одна, и ещё одна. *** Январь. *** Февраль. — Ты что, бухой? — Дин выверенными движениями надевает патч на шомпол, смачивает растворителем и проводит по каналу ствола, начищая ружьё, поджимает губы, одновременно разглядывая ввалившееся в магазин проспиртованное тело, — по какому поводу сегодня? По тому же? Кас дефилирует к кассе, как может, сжимая в пальцах горлышко полупустой бутылки текилы, опирается локтями о столик. Боится посмотреть Дину в глаза, увидеть осуждение. Но тот не осуждает. Он смиренно кладёт ружьё на место, сочувствующе окидывает скорбную физиономию взором. — Эй.. — кладёт ладонь на чужое плечо, поглаживая, выходит из-за кассы, обвивает руками спину Кастиэля и чувствует, как она начинает подрагивать, — всё хорошо.. Я помогу тебе, Кас. Я всегда рядом, слышишь меня? Винчестер был жилеткой как минимум уже около двадцати раз. Ему это не нравилось. Он не позволял распускать сопли себе и не терпел этого от других, поэтому последние "релаксационные обнимашки" давались ему крайне тяжело, а от амбре перегара уже слезились глаза. Но он не ханжа. По крайней мере, пока Кас рядом, он отодвигал свои принципы в сторону и доставал запылившуюся коробку со скудным запасом заботы, чувствуя, что лучший друг уже на грани. Стояли, пока плечи Кастиэля не перестали дрожать. — Порядок? — Винчестер отдаляется от него, приподнимая костяшками кулака чужой подбородок, требуя зрительного контакта. Сырые, уставшие, заполненные болью и ужасом красные глаза смотрели ему в ответ. — Всё хорошо, Дин, — Кас отпрянул, уводя взор на товар магазина Винчестера, — пока ты рядом, всё будет хорошо, — он сжимает край его рубашки, — ты всегда будешь рядом, Дин? — почему-то особенно выделяет имя друга, — ты обещаешь мне? Ты не оставишь меня? — Ты с дуба рухнул? — Винчестер улыбается, запуская собственные пальцы в чужую ладонь, — ты же мой лучший друг, Кас. Не говори ерунды.. Дин поджимает губы, почесывает нос, ретируясь за кассу, берет сухой чистый патч и сосредоточенно протирает ружьё, прокашливается. Сам не знает, сказал ли правду. Но Касу лучше не давать лишний повод для нытья переживаний. — У тебя сегодня день рождения, — отмечает Кастиэль, — планируешь праздновать? — О, да, конечно. Вечеринка с проститутками и коксом, — усмехается Винчестер, убирая оружие обратно на витрину, — не буду. Много работы. Кас не сводит пристального взора с револьвера, лежащего на стекле витрины, который Дин ещё не успел поставить на полку. Протягивает руку, поддаваясь импульсу, получает по тыльной стороне ладони смачный шлепок. — Но-но, не трогай, — Винчестер берёт пушку в собственные руки, любовно разглядывая её, будто бы свою новую любовницу, но тут же переводя подозрительный взгляд на друга, и пряча пули, прилагающиеся к оружию, в карман джинсов, — мне тут стрельба ни к чему. Дилетант с оружием — быть беде. — Дин... — умоляюще скуля, Кас протягивает ладонь, — пожалуйста. Я просто посмотрю. Винчестер щурится, с подозрением глядя на друга. Пару секунд смотрит в его оленьи глаза, снисходительно поджимая губы и молча кладёт револьвер в чужую руку. Кастиэль пару секунд потупленно смотрит на оружие в своих ладонях, видимо, боясь хвататься за рукоять ствола. — Спасибо, что доверяешь мне, Дин, — Кас как-то нелепо обнимает друга, обхватывая одной рукой его талию, — я это очень ценю. Винчестер вперивает глуповатый взгляд в лицо друга, слегка отстранившегося от него. Хмурится. — Я рад. — Как-то неловко выдавливает из себя, почесывая затылок, напряжённо смотрит на стойку кассы. Что-то тут не так. Хлопает ладонями по карманам. Вот черт. Спиздил патроны. Слышит щелчок курка. — Прости, Дин.. — по щекам тонкими горячими дорожками стекают слезы, приставленный к виску револьвер подрагивает в чужих руках, — прости меня.. — Ты.. сдурел? — Винчестер аккуратно протягивает ладонь без возможности подобрать правильные слова, — не смешно, Кас. Отдавай сюда, ты пьян в говно. Кастиэль молчит, приподнимает подбородок, глядя куда-то в потолок, пытаясь, по всей сути, остановить слезы, шмыгает носом. Ладонь, в которой зажато оружие, дрожит ещё сильнее. — Боже... Дин.. Ты простишь меня, Дин? Простишь меня за то, что я сделаю? — Кас умоляюще вглядывается в ошарашенную физиономию Винчестера, рефлекторно приподнявшего руки на уровень собственного лица, на котором застыл немой ахуй. Он пару секунд хлопает губами, как рыба, не зная, что стоит в такой ситуации говорить, и стоит ли вообще. Одно нелепо брошенное на воздух слово — и его лучший друг пустит пулю себе в висок. — Не прощу, — выпаливает Винчестер, хмурясь, едва сдерживая эмоции, — мне тут жмурики не нужны, Кас. Отдай револьвер. — О, Боже, — Кастиэль заливается истерическим хохотом, почти что вдавливая дуло в свой висок, — ты, как и всегда, вообще меня не слышишь. Ты эгоист, Дин. Самый настоящий эгоист, а вместо мозгов у тебя твой, — рельвер направляет на яйца друга, — твой хуй. Только и можешь, что трахаться со всеми подряд, — выдаёт невесёлый смешок, — ты думаешь, мне это не надоело? Я пиздец, как устал, Дин. От мыслей от тебе, от твоих этих секс-похождений... — Кас, ты мой лучший друг, — Винчестер непонимающе всматривается в лицо друга, хмурясь, — это же естественно.. Делиться с друзьями своей жизнью. Что не так? Кас вкладывает в свой вздох всю тяжесть этой бренной жизни. — Ты сейчас тоже пенисом думаешь? — уже разочарованно смотрит на револьвер в собственных руках. Но уже поздно отступать. — Черт с тобой. — Пара опустошенных голубых глаз-стекляшек еле видна из-за век, в крови вскипает невероятная злоба на Дина, на себя, на весь этот мир. — Счастья тебе, Винчестер. Зажмуривается, ставит подушечку большого пальца на спусковой крючок.

***

Дневник Каса. Ты ушёл. За что мне теперь бороться? За свою жизнь? Без твоего присутствия она попросту не имеет смысла. Внутренности сжимаются. Неужели я не заслужил счастливого конца? Почему все те женщины заслужили быть с тобой, а я — нет? Почему ты всегда держал меня на дистанции, в то время, как сам мог присунуть первой встречной? Почему ты не любил меня так, как любил тебя я? Чем я заслужил такое отношение к себе, что сделал в жизни не так, куда свернул не в ту сторону, в которую нужно? Я всегда был терпелив. Верен. Доброжелателен и дружелюбен. Я смеялся даже над самой обидной колкостью в свою сторону, понимая, что ты мой лучший друг, но почему? Может, мне стоило быть другим? Стоило быть развязным, сексуальным, не быть чистеньким и благородным. Пить пиво, которое ты любишь, позволять себе прикосновения в твоих самых интимных местах, не покоряться твоим просьбам и желаниям, оставаться холодным, но с пошлым огоньком в глазах. Держать дистанцию, приходить лишь тогда, когда лишь мне от тебя что-то нужно. Зачем играть в эти кошки-мышки, терзая друг друга сомнениями, разрываясь между пылающим рвением любить и горьким ненавидеть? Ты невыносимый эгоцентрист. Ты тупое, озлобленное, деструктивное оружие своего создателя. Ты сломлен и разбит. Почему же я помогаю тебе? Почему я стал твоим ангелом-хранителем? Ты — моя полная противоположность. Ты научил меня многому, Дин. Но главное, что я взял от тебя, — умение любить. Любить близких так, как ты любишь своего брата, как любишь охоту, как любишь пиво (Боже, я правда это написал?). Это не вышло случайно. В тебе я увидел олицетворение любви. И ты был единственным человеком в этом мире, которого я смог полюбить. Прости меня, Дин. Это звучит, как прощание, да? Скорее всего, потому что это оно и есть. Я люблю тебя, Дин. Прощай.