Своя

       — Можно? — открываю дверь ожидающему Джеку, уже в отцовском халате. В этом розовом плюше напоминает фламинго. — Рассказывай. Зачем приходил? Что хотел? Целовались?        — Пирожные принёс. Услышал, как в столовке говорила одноклассникам, что скучаю по охоте, вот и подарил, похожих на птичек, — тыкаю пальцем в коробку. Друг открывает и тут же достаёт телефон, фотографирует с разных ракурсов. — Согласна, они очень миленькие.        — Не просто миленькие, а супер крутые! Чё по цене? — аккуратно закрывает обратно, наливает нам вино по бокалам.        — Не спрашивала, — беру один, делаю глоток. Сладкое, пьётся, как вода, легко не заметить, что пьянеешь. И эта фруктовая терпкость просто божественна! Бабушка Индира делает суперский алкоголь.        — Тогда узнаю и скажу тебе, — кивает сам себе, садится в компьютерное кресло. Ясу тут же запрыгивает к нему на колени, подставляет спинку для поглаживаний.        — И зачем мне эта информация? — поднимаю бровь, достаю из первого ящика стола упаковку вяленой оленины. Смотрит с сомнением, не понимая русскую надпись. Вскрываю, достаю кусочек, спокойно ем.        — Не интересно? Тогда не буду говорить, — пожимает плечами, принимает моё решение. Всё же берёт, с придиркой разглядывает, обнюхивает и кладёт в рот. — Что это за дрянь?        — Оленина, — смеюсь с его недоумения, почти шока. Жуёт, скукурузив просто невероятно нелепое лицо, с примесью отвращения. — Не ешь, если не нравится. Можешь выплюнуть.        — Не хочу, — ортачится, как ребёнок. Проглатывает, запивает и тут же тянется за ещё одним. Вот дурак. — Так что? Целовались?        — Нет! Он вроде как собирался, но папа помешал! — вскидываю руки, злясь. Сажусь на стол, закидываю ноги на подлокотники. Тыква трогает шерсть, при этом внимательно смотря на меня, слушает. — Я не знаю, может он вообще не хочет заходить так далеко?        — Далеко — это сыграть свадьбу и зачать детей. А поцелуи норма для отношений. Хотя такой недотроге как ты, даже такого может хватить за глаза. Не переживай так, дай вам время, — ведёт пальцем от коленки вниз, натыкается на гетру, тут же убирает руку. Очень мило с его стороны не трогать мои шрамы. Но я не имею ничего против, пускай касается и смотрит, сколько хочет.        — Понимаю, знаю. Но это уже не первый раз! Было столько моментов, когда казалось бы, сейчас поцелуемся, но он вечно ускользает. Просто берёт и уходит, я серьёзно, — недовольно стучу когтями по деревянной поверхности, хвост дёргает кончиком.        — Постарайся понять его. Перед ним девчонка с ахуеть каким прошлым и любое неправильное действие может оказаться триггером. Вряд ли он прям хочет быть причиной твоих загонов и панических атак. Да и не забывай, что ты его ученица. Я бы тоже долго сыковал перешагнуть черту. После такого уже сложно, если вообще возможно, вернуться к изначальным взаимоотношениям, если идея не выгорит, — включает в себе взрослого, раскладывая всё по полочкам, успокаивая. У меня великолепный друг. Наклоняюсь к нему, чмокаю в макушку, вызывая недоумение.        — Спасибо. Совершенно не думала об этом. Без тебя уже накрутила бы себя и плакала где-нибудь в углу, — тянусь, беру курилку с полки над головой. Виноградная. — Кстати, в отдельной комнате ляжешь или здесь? Я тогда в гамак залезу, не проблема.        — Конечно с тобой, о чём речь! У меня ещё столько историй не рассказанных! Короче, познакомился я с челиком на сайте знакомств…       Мне начинает казаться, что через него прошли мужики всей планеты. Может он переехал в Японию, потому что в родной стране больше некого кадрить? Звучит очень даже логично. Вино уходит под наши разговоры, дудка ходит кругом, пару раз выходили с сигаретами на улицу. Но приходилось отходить к сараю, потому что у крыльца просто невыносимо пахнет химикатами. Ловлю Джека за руку, тяну на себя, чтобы не наступил на новые цветы. Недавно посадили, совсем свежая земля. Даже странно, что их прям по настоящему сажали, а не просто вырастили, как обычно. Сильно задуматься об этом не дал коллега, безостановочно болтающий о своих похождениях. Он — настоящая угроза для очка любого парня. Фыркает, посвящая, что всегда заботится о комфорте партнёра, уделяя достаточно времени подготовке. Я не хотела этого знать. Но любопытно, как вообще проходит секс между двумя мужчинами. Овощ выглядит крайне довольным, что спросила, уводит обратно в дом и посадив на кровать, начинает лекцию, открыв презентацию на телефоне. Ожидала, что снова будет пошлить и шутить, но он подошёл к этому со всей серьёзностью, оперируя терминами, объясняя анатомию мужского тела. Запоминаю, особенно часть, как расслабить, для лучшего ощущения и проникновения. Последнее мне не нужно, только если не выяснятся какие-нибудь фетиши Шоты, но вот приятности пригодятся. А не рано ли я об этом думаю? Мы даже до сих пор на свидание не сходили, хоть и согласился. Неужели пытается слиться? Джек отвешивает подзатыльник, ругаясь, называя идиоткой. Мой чудесный друг уверен, что не будь Стёрка заинтересован во мне, не делал бы всякие подарочки и не уделял бы столько внимания. Что ж, это звучит логично. Спасибо, отпустило. Даю коллеге одну из своих футболок, стыренных у папы, предлагаю сходить в душ, если хочет. На первом этаже, найдёшь. Там должен остаться мой шампунь. Он, конечно, для шерсти, но думаю подойдёт. И оставшись одна, беру воробушка из коробки. Разглядываю со всех сторон, восхищаясь работой. На лапках даже маленькие коготки есть. Такое произведение искусства даже есть жалко. Однако, если не сделаю этого, то пропадёт зазря. Кусаю за голову, жидкая начинка красными каплями потекла по пальцам, срываясь с бинтов на стол. Как будто кровь. И вкус такой интересный. Сладковатый. Неужели использовали гематоген? Смотрю на обезглавленную тушку, забываю жевать от удивления. Я не знаю, кто делал эти пирожные, но этот человек просто невероятен. Из разных ингредиентов собрали точную копию настоящей птички. Косточки, жилки, сосуды, органы. Неужели Шота специально попросил сделать таких? Удовлетворить моё желание охоты? Как будто сам поймал добычу и отдал мне. Он хоть понимает, как это много для меня значит? На ресницах скапливаются слёзы, капают вниз крупными бусинами вместе с бутафорской кровью. Ем, всхлипывая, пачкаясь всё больше, упиваясь вкусом и невероятностью своего героя, так заморачивающегося с подарками для меня. Вытираю щёки, размазывая ягодный сироп, но глаза всё никак не перестают выдавать излишнюю жидкость. Это слишком великолепно. Почему он делает это для меня?        — Какого хуя?! — орёт Джек, застыв в дверях, схватившись за косяк. Поворачиваюсь на него, тут же приходя в себя. Ясу спрыгивает с кровати, испугавшись крика, ошалело смотрит по сторонам посреди комнаты и я слышу, как родители бегут к нам, разбуженные.        — Что случилось?! — мама спешно запахивает халат, хватается за плечо парня, отодвигает его в сторону и только взглянув на меня, тут же оказывается рядом.        — Всё хорошо! Не волнуйтесь так! — поднимаю раскрытые ладони, пытаюсь улыбнуться. Папа ковыляет торопливо, явно с трудом, вижу отблески пота на лбу.        — Почему ты вся в крови? — опускается рядом на колени, положив трость на пол, пристально оглядывает меня. Чую, как они напуганы, обеспокоены и становится совестно, что потревожила весь дом.        — Это не кровь. Вы посмотрите, какая красота! — протягиваю на ладошках последнего воробушка, а точнее, оставшуюся от него часть тельца. Они уставились на неё, плотно сжав губы. Переглядываются, мама помогает супругу встать.        — Не пугай так, — какачет головой мужчина, отходя в сторону, чтобы опереться плечом на шкаф. — Хоть бы приготовила бедолагу.        — Это не воробей! То есть, воробей, но не настоящий! Это те пирожные! — тыкаю пальцем в пустую коробку, заляпанную красными разводами.        — Какие ещё пирожные? — хмурится красавица, чуть улыбаясь. Кажется, им стало спокойнее от осознание, что это творение никогда не было живым.        — А кстати да. Что-то я не помню, чтобы видел их у вас, когда заходили, — папа метает взгляд с меня на тыкву, подозрительно сощурившись. Вот чёрт. Они сейчас всё поймут. А я не смогу объяснить.        — Так их с нами и не было. Коллега позвонил, сказал, что рядом, она через окно и вышла, чтобы встретить. Так же и залезла. Мы не хотели вас беспокоить, пока танцуете внизу, — врёт парень, спасая мою шкуру. Матушка прикрывает лицо ладонью, сдерживая смешки, пока её муж даже не пытается, хохочет, сползая вниз.        — Вот вам и подарок! — ржёт, почти хрюкая. — Я чуть богу душу не отдал! Ты себя видела вообще?        — Конечно, у меня же глаза, как у улитки, за пределами тела, — фыркаю, расслабляясь. Овощ фотографирует меня и показывает. Вау, ну и видок. Я как будто совершила жестокое убийство. Вся в крови, всё вокруг тоже замызгано пятнами и в руке маленький трупик. Не удивительно, что они подумали совершенно не то. — Скинь мне.        — А ну в ванну! Ох, как будто на десять лет назад вернулась, — вздыхает, смотрит в потолок, будто молится, поставив руки на бока. Хоть она и делает вид, что злиться, но я достаточно хорошо её знаю, чтобы понять, как её позабавила ситуация.        — Так точно! — отдаю честь, быстро ретируюсь.       Есть определённые плюсы в том, чтобы бояться говорить о своём состояние близким. Они не знают, как сильно после лагеря обострился мой страх воды и думают, что сейчас просто вымыю лицо и руки, так что не идут подстраховывать. Это подходящий момент рассказать, что избавилась от этой фобии. Залезаю в душевую кабину, настраиваю воду, с удовольствием подставляя спину напору. Тёплая жидкость стекает по телу вниз, смывая свидетельство моего обжорства, запахи этого дня. Даже немного тоскливо, что мама больше не будет помогать мне мыться и за дверью не будет ожидать папа. Я становлюсь самостоятельной, всё меньше нуждаюсь в их помощи. Это не радует. Хочу, чтобы они всегда были рядом, всегда понимали, насколько нужны. Потому что только так смогу остаться с ними навсегда. Мне кажется, что пока я нуждаюсь в них, они не уйдут. Как будто собственных чувств для этого мало, нужен ещё какой-то физический якорь. Они не должны знать, что теперь могу принимать ванну. Им ничего нельзя знать. Выключаю воду, вылезаю, грубо тру тело полотенцем. Но шерсть всё ещё мокрая, с ней сложнее. Включаю фен на максимум, терплю почти болезненный жар, сушу себя. Быстрее, пока не начали беспокоиться. К моему счастью в комнате только Джек, валяющийся на кровати, залипающий в телефон. Выгоняю его за дверь, переодеваюсь в пижаму и накинув халат, предлагаю выйти покурить ещё раз перед сном. Соглашается, едва ли стесняясь стоять в чужом доме в одной футболке, пусть и большой, и боксерах. Мне бы его пофигизм. Ждёт, пока снова обработаю глубокие порезы на лапах, помогает забинтовать.        — Вечно с тобой какие-то сомнительные приключения. У твоих родителей стальные нервы, если терпят такое на постоянной основе, — хмыкает, затягиваясь. Вяло улыбаюсь, рассматривая друга. Не знаю, можно ли так сказать, но ему очень идёт тёмная кожа. А ещё он худощавый, мышц не хватает. И высокий, даже выше папы. Где-то два метра, что ли?        — Их молодость была веселее, уж поверь, — отмахиваюсь, выпуская дым вместо со словами. Ему удобно ходить с тыквой на голове? Глупый вопрос, он же не знает, как по другому. Такой насыщенный оранжевый, красиво. — Спасибо.        — М? — непонимающе хмурится. Как он это делает? У него даже надбровных дуг нет. Хочу увидеть рентген черепа.        — За то что спас от расспросов. Я бы не смогла им объяснить.        — Учитывая, как твой мужик испугался дяди Грейса, я понял, что им лучше не знать правды. Не хочу быть соучастником убийства.        — Да не будет он его убивать! Почему все так думают?        — Иногда ты такая тупая, — тычает пальцем мне в лоб, нарываясь на драку.       Толкаемся на месте, держа руки с сигаретами в стороне, чтобы не обжечь случайно и успокаиваемся, только когда начинает ворчать Ясу, утверждающая, что так весь район перебудим. Как и договаривались, уступила Джеку свою кровать, а сама залезла в гамак над ней. Мы перешёптывались, делясь разными историями из жизни, узнавая друг о друге всё больше. Сейчас даже трудно поверить, что раньше плохо ладили. Он такой классный друг. Глажу кошку, свесив хвост, чувствую, как трогает его, гладит, водит пальцами. А ведь в начале учебного года это было невозможно. Как много произошло за такой короткий промежуток времени. Я изменилась, моё окружение тоже. Мы растём, становимся опытнее, сильнее, идём к своим целям невзирая на всё. Поступление в ЮЭЙ буквально лучшая идея, пришедшая в мою голову. Спасибо семье, что поддержали меня. И Кошкам, за рекомендацию. Они все верят в меня. Целую подругу в нос, прилизываю шерсть на лбу, обнимаю крепче. Она цепляется коготками за пижаму, утыкается мне в грудь, слушая сердцебиение. Дома так хорошо. И просыпаться сладко. Слышу, как родители шумят внизу, готовят завтрак, разговаривают между собой, а тыква сопит, вертится, скинув на пол подушки и одеяло. Тихо спрыгиваю на пол, иду к взрослым, наблюдаю, как папа просит маму понюхать его рубашку, и когда она наклоняется, чмокает её в лоб. Женщина тут же засветилась, щёки налились румянцем, а глаза блестят. У неё такая красивая улыбка. Ловит его за уши, притягивает к себе, обсыпает лицо поцелуями, что-то шепча. Люблю их любовь. Друг к другу, к семье, к миру, ко мне. Я не встречала людей светлее. Они будто сплошное солнце, освещают даже самые мрачные уголки моей души, согревают. Выхожу к ним, тут же оказываясь захвачена в плен утренней нежности. Папа обнимает, прижимает к своей широкой груди и сжимает всё крепче, пока не начинаю брыкаться. Смеётся, наклоняется, бодается. Шуточно, не больно. Взлохмачиваю ему волосы, тут же прячусь за маму, чтобы она защитила и мужчине ничего не остаётся, кроме как бурчать себе под нос, пытаться уложить пряди обратно. Красавица идёт ему на помощь, приглаживает, и у него такой влюблённый взгляд! Как верный щенок! Только виляющего хвоста не хватает. Отворачиваюсь, наливаю нам чай, позволяю им чуть более откровенно миловаться за моей спиной. А когда снова оказываюсь лицом к родителям, они уже сидят по разные стороны стола, довольные, счастливые. И только румянец на щеках выдаёт быстрые поцелуи. Кладу еду по тарелкам, отправляю Ясу будить друга, с готовностью опускаюсь перед матушкой, чтобы заплела мои волосы. Собирает пряди, расчёсывает, аккуратно заплетает, во что-то сложное, непременно красивое. Я скучала по её рукам. И меня забавляет, как они игнорируют бинты да лапах. Овощ с трудом держит глаза открытыми, пытается сфокусировать на мне взгляд, выдать какой-то комплимент, но просто зевает, широко открыв рот. Видимо, ему сложно вставать в полседьмого. Папа как обычно подвозит до школы и соглашается отвезти коллегу в морг. Целую его в щёку, обмениваюсь с парнем пятюнями и ускакиваю, весело задрав хвост. Замечаю в общаге записку, прикреплённую к холодильнику и мне становится неспокойно.

Мы ушли, на нас не готовь. — Урарака, Тсуи, Киришима, Мидория.

      Неужели пришло время спасать ту девочку? Если вызвали всех вместе, то скорее всего, нужны вовсе не они, а герои, у которых стажируются и старшеклассники. Ребята просто дополнение. Если учесть это, то возникает вопрос, что за враг, если нужны сразу три сильных, профессиональных героя? Мидория вообще у Ночноглаза, а тот даже не боец — стратег. Мне тревожно. С ними может что-нибудь случится. Просматриваю новости за это утро, вдруг что-то попадётся, хоть какая-то информация. Очевидцы видели Рюкю в драконьей форме, с кем-то дралась. У неё ведь стажируются мои девочки? Они должны быть с ней. Но как я могу помочь? Нужна ли там вообще? Будут ли рады меня видеть? Что если всё испорчу? Тревожно готовлю завтрак, кусаю хвост, всё порываясь бежать, но сдерживаю себя. Была бы нужна, мне бы сказали. Не стоит себя навязывать. Я в них верю, справятся. Всё будет хорошо. Но плохие мысли лишь растут, поглощают сознание всё больше. Ухожу в учительскую, чтобы Шота смог переубедить меня, но оказывается, самого мужчины тоже нет. Я так не могу. Они точно пострадают. Должна уберечь всех, защитить. Смотрю по карте, какая ближайшая больница от места, где видели героя и не предупреждая учителей и Ясу, сбегаю из школы. Пропуск Исцеляющей Девочки творит чудеса, нехотя мне разрешают остаться. Их привезут сюда и я помогу. В битву лезть не буду, как бы не хотелось, ведь как героя не звали, могу только испортить миссию. Но в качестве врача не смогут прогнать. Грызу хвост, наворачиваю круги возле бригад скорой помощи, нервируя их. Так не пойдёт. Нужно успокоиться. Паника никому ещё не помогала. Переодеваюсь в форму, выдыхаю. Я врач. У меня нет чувств, эмоций, друзей и врагов. Моя задача — спасать людей и я справлюсь с ней. Останавливаюсь, сложив руки за спиной, смотрю, как одна за другой уезжают машины. Скоро. Перехожу к медсёстрам на базе, слушаю информацию, чтобы понять, в каком состоянии привезут ребят. Живы, уже хорошо. Но не целы. За шкирку ловит главный врач, сканирует меня взглядом и цокнув языком, приказывает обработать руки. Понял зачем я здесь. Слушаюсь, намываю их под кипятком, дезинфекцирую, терпя боль в ранах на ладонях. Сестрички надевают перчатки на мокрую шерсть, завязываю экипировку. Становлюсь в ряд с другими врачами, встречаю каталки с пациентами, одну за другой. Подчиняюсь приказам, иду с группой профессионалов за каким-то мужчиной с ножевым ранением в бок и ладонь, потерял много крови. С моей квалификацией могу только ассистировать, подавать инструменты, срезать одежду, подключать приборы. Не останавливаюсь на нём, лишь запоминаю, в какую палату определили, иду к следующему. Операции уже начались, так что к Мирио, Амаджики, Ночноглазу и Эйджиро попасть не могу. Главврач направляет зашить Сотриголову и если удастся, то уговорить лечь до полного восстановления. Не даю эмоциям взять верх, послушно захожу.        — Какова ситуация? — медсёстры поворачиваются на меня вместе с мужчиной, явно недовольным моим присутствием в больнице.        — Ножевое ранение в лопатку, кость не пострадала. Обезболивающее уже вкололи, всё готово для наложения швов, — отчитывается одна из них, старшая на вид. Меняю перчатки, подхожу ближе, смотрю на чистую рану.        — Молодцы. Дальше я сама, — печально смотрят на голый торс героя, но всё же уходят. Понимаю их, он красив.        — Что ты здесь делаешь? — злится. Хоть не двигается, уже хорошо. Беру иглу с уже вдетым кетгутом, приступаю к зашиванию. Нижние слои, отгибая края пореза, затягиваю узлы, поднимаюсь выше, стягивая плоть. Для меня это совершенно не сложно, постоянно тренируюсь. — Джи?        — Работаю, — вижу, как дёрнул бровью, выдавая, насколько ему всё это не нравится. Убираю излишки крови, перехожу на последний шов. — Поэтому сейчас я не твой друг, а врач.        — В первую очередь, госпожа Мори, ты моя ученица и сейчас должна быть в школе, — едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза на это вычурно уважительное обращение. Специально ведь произнёс так ядовито. Всё же, умеет сердиться по настоящему. Обрабатываю последний раз, помогаю принять сидячее положение, бинтую всё плечо.        — Рекомендую остаться хотя бы до первичного восстановления, это займёт пару недель, — прячу кончик бинта под повязку, сама надеваю рукава на руки, застёгиваю комбинезон. Как же неприятно пахнет кровью. Взгляд у него жгучий, крайне недовольный. Хочется сделать что-нибудь, чтобы смягчить, но сейчас для этого совершенно не время. — Твои вещи на стойке регистрации, можешь забрать сразу после выписки.        — Стой, — ловит за руку, когда отхожу на шаг. Поднимается, становится ближе, обжигая жаром своего тела. Я сейчас всю концентрацию растеряю. — Тебе правда не стоит здесь быть.        — А тебе не стоит ходить, — тянусь, снимаю резинку с волос. Тёмные пряди опускаются на плечи, лицо, делая его образ привычнее, расслабленнее.       Оставляю героя одного, сразу попадаю в руки главврача. Тот тащит за шкирку за собой, даже не спрашивая, были ли у меня какие-нибудь дела, закидывает в тёмную комнату, где уже есть другие люди. Все смотрят через экран или стекло за ходом операции. Ночноглаз. Его состояние не утешительно, огромная дыра в теле и уже сейчас могу сказать, что шансов у него ничтожно мало. Врачи стараются изо всех сил, их движение чёткие, выверенные, слаженные. Всё это напоминает танец. Некрасивый, кровавый, опасный, но впечатляющий. Ассистенты без промедлений исполняют приказы, хирурги по локоть залезли в пациента, сшивая сосуды, ткани, вытаскивая осколки. Отсюда сложно понять, кость или кусочек того камня, который продырявил его. Я пришла уже под конец, когда всё зашивают, прикрепляют приборы. Поддерживаю зрителей, аплодирую проделанной работе, но внутри неспокойно. Каждый, кто его видит и смыслит в медицине, понимает, что тут уже ничего нельзя сделать. Просто отсрочили его уход. Окинув бригаду ещё раз, замечаю, что один из основных врачей — Исцеляющая Девочка. Её присутствие, участие в операции лишь доказывают мои мысли. Дожидаюсь её у дверей, старушка не выглядит удивлённой моим присутствием.        — Ни моя причуда, ни навыки ему уже никак не помогут, — печально вздыхает, качает головой. Внутри всё сжимается и дрожит от мысли, что будет с Изуку, когда он узнает. Да что там мальчишка, Тошинори будет ужасно больно. Они же вроде как друзья. Какой ужас.        — Поняла. Как остальные? — сжимаю хвост под халатом, пытаюсь держать себя в руках.        — Они в порядке, быстро пойдут на поправку. Вероятно, даже следов не останется, — вмешивается в диалог Айзава, подходя к нам. Снова пьёт кофе. Кто ему вообще его продал? По рукам бы надавать. Отбираю стаканчик, выпиваю одним глотком, морщась на ужасный, горький вкус и температуру. Теперь нёбо больно.        — Пей чай, пока не поправишся, — цыкаю, выкидываю мусор в урну. — Что с девочкой, ради которой всё затевалось?        — Её зовут Эри. Особо ничего не сказали, знаю лишь, что без сознания и высокая температура, — голос чуть смягчился, стал несколько печальным. Сопереживает ей.       Киваю, ухожу в детство, вылавливаю первую попавшуюся медсестру и уточняю, в какой палате ребёнок. Через окно видно малышку, красные от жара щёки, плотно сомкнутые веки, тяжело дышит. Захожу, игнорируя просьбу этого не делать, снимая с кровати личную карту. По физическим параметрам в пределах нормы, небольшой недобор веса. Я бы ещё сказала, что она мелковата для шести лет. На конечностях шрамы, не угрожают здоровью, слабые мышцы. Тут остаётся только ждать. Если температура поднимется, девочка просто спечётся. Жаропонижающее уже дали. Поднимаю на неё глаза, становится ужасно грустно. Бедная. Она же совсем маленькая. Дети не должны переживать подобный ужас. Глажу её по лбу, почти обжигаясь, касаюсь белоснежных прядей. Пахнет липким страхом, тревогой и потом. Рог искрит мелкими вспышками, источает энергию. Я ещё навещу тебя, моя хорошая. И постараюсь сделать так, чтобы ты больше никогда не испытывала подобное, была счастлива. Возвращаюсь к наставнице, обнаруживаю рядом Яги. Близко подходить не нужно, чтобы учуять горечь, боль. Печально смотрит на меня, натягивает улыбку. Не могу подобрать слов, чтобы подбодрить друга, лишь сжимаю плечо, выражая свои соболезнования. Под тихую беседу о чём-то мне не знакомом, из прошлого старушки и героя, шагаем в палату Ночноглаза. Девушка в обнажающем костюме рыдает в плечо высокому мужчине сороконожке. Ух, аж шерсть дыбом. Но сильно задуматься о своём страхе перед насекомыми не могу, в помещение энергетика хуже, чем на кладбище. Они оплакивают смерть ещё живого. От этой картины, ярких чувств у самой становится ком в горле и мокнут глаза. Сжимаю хвост, стою в стороне, наблюдая, как они пытаются подбодрить друг друга, найти слова, понимая, что это бесполезно. Ничего нельзя сделать. Соберись, Джи, ты врач, у тебя нет эмоций. Потом поплачешь, когда снимешь форму. Становится только хуже, когда заходят Шота и Изуку. Мальчишка сразу уставился на меня, весь бледный. Вижу, как дрожат плечи. Мой маленький, мой хороший. Прости…        — К сожалению, мы ничего не можем сделать. Честно говоря, это чудо, что он жив на данный момент, — как можно мягче доносит информации оперирующий Ночноглаза хирург.        — Мои способности тоже не помогут, — сразу отрезает Исцеляющая Девочка, оставаясь собранной при всех. А Мидория всё смотрит на меня, будто я могу что-то сделать, могу опровергнуть их слова. Сердце болезненно сжимается, воздух застревает, так и не доходя до лёгких. Тошнит.        — Джи… — почти скулит, жалобно, умоляюще. Собираюсь с силами, сглатываю ком, подхожу к нему. Смотрю прямо в глаза, пытаюсь быть такой же, как наставница, не выдать никому не нужную жалость.        — Мне жаль, Изуку. Он вряд ли доживёт до завтра, — язык едва поворачивается, но упорно стараюсь звучать уверенно, стойко. На изумрудных глазах растут градины слёз, одна за другой срываясь с ресниц, стекая по щекам. Мне так больно ему это говорить. Я бы сделала всё на свете, чтобы исправить эту ситуацию, честное слово, но ничего не могу! От меня безумно мало толку.       Вытирает лицо рукавом, обходит меня, шагает прямо к койке, становится рядом с Тошинори. Не слышу о чём они говорят, слишком сильно бьётся сердце, оглушая. Я подвела его. Не защитила. Не смогла. Выхожу из палаты, вижу ковыляющего на одной здоровой ноге Мирио. Он выглядит ужасно, и я вовсе не про раны. На его лице сплошная боль, будто уже знает, каковы новости. Хотя, может так и есть. Останавливаю медсестёр, пытающихся уговорить его не двигаться. Ему нужно там быть. Попрощаться. А мне нужно курить. Срочно. Почти бегу по коридорам больницы, снимаю халат и как только он покидает мои плечи, чувства берут верх. Сжимаюсь в комок, утыкаясь лицом в колени, слёзы впитываются в шерсть. Этого не должно было происходить. Никто не должен был умирать. Не сейчас. Они так молоды. Слишком рано, слишком больно. Мои маленькие котятки. Я ничего не смогла для них сделать. Должна стать лучше. Обещаю, такого больше не произойдёт! Никто не умрёт! Спасу всех, каждого и мои близкие никогда не будут плакать! Вытираю щёки, поднимаюсь. Нет времени на страдание, мне нужно учиться. Лёгкие горят от короткой истерики, закапываю глаза, выхожу обратно в зал. Шота. Сидит на скамейке, неестественно ровно. Плечо всё же болит. Замечает меня, поднимается.        — Как ты? — звучит ласково, уже без того недовольства. Нашёл за кого переживать. Лучше бы с Мидорией остался.        — В порядке, — хвост дёргается, подметает пыль. Видит это, поджимает губы.        — Допустим, поверил. Сейчас, наверное, не подходящий момент, но сходим на свидание вечером? — вскидываю голову, удивлённая таким неожиданным предложением. По губам пробегает тень улыбки, взгляд становится ласковее.        — С удовольствием! — киваю, бросаюсь обнять его, но замираю, не прикоснувшись, боясь сделать больно. Герой сам прижимает меня к себе, гладит по спине.        — Только наказана всё равно будешь, — шепчет на ухо, почти игривым голосом. Вот как стукну сейчас по ране!       Я остаюсь в больнице вместе с Исцеляющей Девочкой, навещаю ребят, удивляя всех своим присутствием и помогаю наставнице с пациентами, ассистирую, запоминая все наставления. Сейчас во мне много эмоций, они смешиваются, противоречат друг другу, бушуют и с ними сложно сладить. Хочется плакать и прыгать от радости одновременно. С каждым проведённым часом под натиском общества белых халатов становится немного легче. С ними рядом приходится быть собранной, строгой, решительной. Меня впечатляет и восхищает их выдержка, умение держать себя вне зависимости от ситуации. Каждый чётко знает свою задачу и исполняет её без заминки, отдаваясь работе полностью. Хочу быть такой же. Старушка смотрит на часы в комнате отдыха, во время нашего перерыва и отпив чай, приказывает мне сваливать. Она останется здесь на ночь, мне же не следует. А от наказания так и быть, отмажет, скажет что была здесь по её просьбе, но это только потому что хорошо работала! Больше таких поблажек не будет! Чмокаю её в морщинистую щёку, ещё раз навещаю ребят и Эри, убегаю. До общаги на такси, мимо одноклассников, осматриваю содержание шкафа. Чтобы надеть? В чём я буду неотразима? Ясу ходит кругами, ругаясь на меня, на чём свет стоит, что бросила её одну и даже не сказала, куда ушла, обиженно уворачивается от поглаживаний. Прости, подруга, мне правда нужно было бежать. Рассказываю ей всё, ругаясь на себя в мыслях, что не приобрела зеркало. Лёгкое, нежно-розовое платье на бретельках вроде как выглядит хорошо. Мило, ненавязчиво. За счёт убранных в сложную причёску волос спина открыта, прекрасно видно мышцы и полоску шерсти вдоль позвоночника. Крашусь, используя лишь нежные оттенки, рисую тоненькие стрелочки, а вот губы поярче, как сочный персик, чтобы он смотрел на них и хотел попробовать. Быть может, мы даже сегодня поцелуемся! Только патлы растрепались. Самое время попробовать сделать что-то на голове самой! Расчёсываю, включаю видео урок, пытаюсь следовать всем инструкциям, крутясь перед зеркалом в ванной, но пальцы путаются, а волоски больно скользят по незабинтованным порезам. Ни черта не получается!        — Пёс! — ору в трубку, радуясь, что он ответил. На заднем фоне слышу ребят, смотрят фильм.        — Какого ананаса ты звонишь? Просто спуститься лень или ты теперь в целом не проводишь с нами время? — ну ничего себе! Он обиделся, причём не только за себя, но и за ребят. Потом обязательно извинюсь.        — Срочно поднимись ко мне! Я без тебя не справлюсь! — и сбрасываю. Знаю точно, придёт. Каким бы засранцем ни был, а помогает. Уже слышу, как злобно топает по коридору. Врывается, недовольство сменяет громкий смех, тычет в меня пальцем.        — Это что?! Ты гнездо на голове вьёшь?! — оглушает ржачем. Тяну его в комнату, закрываю дверь, сгорая от стыда. Ну да, руки из жопы, такой родилась!        — Помоги! Мне нужно выглядеть красиво! — складываю руки в мольбе, смотрю на него, самым жалостливым взглядом, на который способна. Цыкает, успокаиваясь.        — Понял уже. Сядь, и если двинешься — прибью, — послушно опускаюсь в кресло, отдаю себя ему на растерзание. Я с этим мучалась час, а он всё сделал за каких-то грёбаных пару минут! Да как так-то! — Больше помогать не буду, научись уже сама.        — Как раз и пыталась, — проверяю макияж в маленькое зеркальце, собираю сумочку. Следит за мной с прищуром, скрестив лапки на груди.        — Куда это ты намылилась в такой час и в таком виде?        — Ты что, мой папа?        — Был бы им, не удочерял. Так что?        — Обещай никому не рассказывать.        — Вот как?        — Я серьёзно, Кацуки! Поклянись!        — Да, да, говори уже.        — У меня свидание с самым лучшим мужчиной из возможных! — хвастаюсь, просто не в состоянии держать эту информацию в себе. Весь мир должен знать о моём счастье! Друг скептично поднимает бровь, хмыкает.        — Смотри, чтобы этот «лучший», не оказался худшим, — чуть улыбается, смотрит, как открываю балкон. Быстро печатаю Шоте, что уже готова и выхожу. — Говори, если что случится. Обещаю убить его максимально мучительно.        — Договорились, — подбегаю, чмокаю на последок и прыгаю вниз, пока меня саму не подорвал. Кошка зло рычит наверху, угрожая отгрызть мне ноги за такие выходки и судя по ругани, псина с ней солидарен.        — Иди через главные ворота, — значит, тоже уже собрался. А за ними стоит машина Хизаши, рядом с которой мой мужчина. Чёрная рубашка с закатанными рукавами, брюки, ремень, туфли. Передние пряди собрал с лица назад, остальные волосы свободно распущенны. Как же он красив! Герой разглядывает меня в ответ, широко распахнув глаза, сканируя каждый сантиметр. Такой взгляд даже как-то смущает. — Великолепно выглядишь.        — Ты намного лучше, — возвращаю ему улыбку, млея от тёплых интонаций в тихом голосе. Открывает мне дверь, не сводя взгляд и я замечаю, как задержал глаза на губах. Работает! Садится рядом, за руль наклоняется и мне показалось, что сейчас поцелует, но просто пристегнул ремень. Ладно, ещё успеем. — Хизаши с Немури выбирали одежду?        — Думаешь, без них бы не справился? — дёргает уголки губ в быстрой улыбке, трогается с места. Кажется, он вполне уверенно себя чувствует за рулём тачки друга. Но я чую, что немного встревожен.        — Я достаточно хорошо тебя знаю, чтобы сказать, что ты предпочитаешь более удобную одежду, — разглядываю его, всё больше восхищаясь. Не могу просто! Он так превосходен, что хочется убиться!        — Урок первый: ради партнёра, хочется стараться быть лучше, — сердце делает кульбит в груди, угрожая упасть к матке. Или оно уже это сделало, учитывая, как сладко сводит мышцы внизу живота. Мне ведь прекрасно известно, что он не особо следит за своим видом, потому что ему наплевать на мнение общества. Но для меня постарался. Я сейчас на молекулы распадусь.