Нас с тобой свела судьба

Дверь медленно отворилась с глухим скрипом, Лукас приглашающе кивнул, пропуская племянницу вперёд, и Саманта вошла внутрь. Прихожая встретила их полумраком и плотным, немного затхлым воздухом, как будто дом давно не проветривали. Длинный узкий коридор был выложен потемневшими от времени деревянными панелями, местами потрескавшимися. Стены украшали мрачные портреты в потускневших рамах — некоторые из них, кажется, дремали, но стоило сделать шаг, как один из них раздражённо зашипел и отвернулся. Слева от входа висела массивная вешалка с крючьями из чёрного металла, на которых пылились старые тёмные плащи. В углу же стояла чопорная стойка для зонтов с длинной паутиной. Где-то в глубине дома послышался глухой скрип — то ли половица, то ли дверь. Саманта непроизвольно сжала пальцы на рукояти палочки, прекрасно зная, чем могло бы для неё закончиться применение магии вне стенах Хогвартса или дома Фаджа, но, обернувшись, встретилась с ободряющим взглядом Лукаса, поэтому двинулась дальше. По мере приближения к приоткрытой двери в конце коридора, воздух окутывал запах хвои, яблочного пирога и запечённого мяса — вопреки мрачному виду дома, внутри чувствовалась атмосфера настоящего рождественского утра. Лукас, в который раз поправив воротник рубашки, подмигнул племяннице: — Готова? Саманта кивнула, пытаясь предвидеть, к чему именно ей нужно быть готовой, и они вошли в дверь, за которой доносился весёлый гомон. На кухне царил уют: в камине ярко потрескивал огонь, заливая комнату тёплым светом, а посередине большого стола стояла праздничная индейка и множество других угощений. Разговор в помещении мигом утих. — Доброе утро, — первым заговорил Лукас, положив бутылку вина на сервировочный столик. — Надеюсь, вы не будете против ещё одного гостя. Все взгляды обратились на Саманту. Девушка почувствовала, как её щёки начинают предательски гореть, но сохранила спокойствие. Она уверенно сделала шаг вперёд, слегка кивнув: — Доброе утро. Простите, если помешала. Первой улыбнулась рыжеволосая волшебница в фартуке с цветочным орнаментом. В два шага оказавшись возле Саманты, она ласково, по-матерински положила свою ладонь на щеку гриффиндорки. Девушка вдруг вспомнила, что видела её где-то раньше. — О, милая, ну что ты. Рождество — время для гостей. Проходи, присаживайся, не стесняйся. Волшебница указала Саманте место за столом, к которому она медленно зашагала, скользя взглядом по присутствующим в гостиной магам. В самом конце стола находился мужчина с перевязанной рукой, тенями под глазами, бледным лицом и рыжими волосами. Саманта не могла не догадаться — это и был Артур Уизли, жертва недавнего нападения, следовательно, стоящая рядом с ней полненькая женщина с добродушным лицом это его жена, миссис Уизли. Немного в стороне сидел мужчина в потрёпанной мантии, с уставшими, умными глазами и сединой на висках. Это был профессор Люпин. Рядом с бывшим учителем защиты от тёмных искусств расположился мужчина с тёмными волнистыми волосами, которые спадали ему на плечи. Он казался расслабленным, откинувшись на спинку стула с бокалом в руке, однако его серые глаза внимательно разглядывали Саманту, как только она появилась. Девушке стало не по себе, ведь свободное место, на которое указала ей мать Рона, находилось как раз напротив него. Лукас чувствовал себя в этих стенах так, словно не раз здесь бывал. Не теряя времени, он направился к буфету, откуда извлёк штопор — магловское приспособление для вытаскивания пробок — и с лёгкостью откупорил бутылку, а когда вино было разлито, занял место рядом с Самантой. — Лукас, — спокойно, но твёрдо заговорил Люпин, — ты говорил, что придёшь, но не упоминал, что приведёшь с собой… Он замолчал, подбирая слово. — Дочь министра, — договорил за него темноволосый мужчина, не убирая взгляда с девушки. — Интересно. Саманту будто окатили холодной водой. Тепло и уют, только что поселившиеся внутри, внезапно улетучились. — Я не посчитал нужным предупреждать, — ровным голосом ответил Андерссон, сделав глоток из бокала. — Она не шпион, если вы об этом. — У меня не много общего со взглядами Корнелиуса Фаджа, — решила заступиться за себя Саманта. — И я здесь не по его воле. Я — с Лукасом. Вдруг из полуоткрытой кухонной двери донёсся какой-то звук, подозрительно напоминающий звон разбитого стекла. Миссис Уизли, ахнув, уже хотела спешить на помощь, но уже в следующую секунду раздался чей-то бодрый голос: — Всё под контролем! Поджав губы, жена Артура Уизли тихо проговорила себе что-то под нос, возвращаясь к мужу и поправляя плед на его коленях. Из кладовки то и дело доносилось «Репаро!», после чего на кухне появилась виновница переполоха: это была молодая ведьма с хаотично окрашенными в розовый цвет короткими волосами. На её ярко-оранжевом свитере в полоску виднелись многочисленные пятна, судя по цвету, от томатного соуса, которые бесследно исчезли, стоило ей только взмахнуть волшебной палочкой. Заметив гостью, она приветливо улыбнулась и махнула рукой, а затем плюхнулась на стул рядом с темноволосым. — Прости, Лукас, но это слишком серьёзно, чтобы обойтись без вопросов, — осторожно продолжил Люпин. — Не пойми меня неправильно: я рад видеть Саманту. При мне она была и, я уверен, до сих пор является прилежной и способной ученицей, но ситуация сейчас напряжённая. Ты ставишь всех под удар. Саманта бросила на дядю умоляющий взгляд, но он лишь повёл плечом, не глядя на неё. — Я её не ради заговоров привёл, — холодно отрезал Андерссон. — Это девочка. Пятнадцатилетняя девочка, которую вы с такой подозрительностью встретили в праздничный день. — Девочка, — хмыкнул темноволосый. — Может быть. Но и мы знаем, на что способны «девочки», когда у них в руках власть и громкая фамилия. Саманта стиснула зубы, удерживая себя от резкого ответа. В ней уже поднималась волна гнева, но Лукас положил руку ей на плечо, как будто увидел её замысел. — Она не выбирала свою фамилию, — сказал он негромко, — но каждый день делает выбор, за кем быть. Я ручаюсь за неё. Повисла пауза, но напряжение уменьшилось. Розовые волосы молодой волшебницы вдруг перекрасились в праздничные оттенки красного и зелёного, и она, приподнявшись, протянула руку Саманте, за которую голубоглазая тут же схватилась, словно за спасательный круг. — Зови меня Тонкс, — широко улыбнувшись, молвила она. — Ты, должно быть, голодна? — поинтересовалась у гриффиндорки миссис Уизли и, не дожидаясь её ответа, принялась накладывать на её тарелку жареные овощи и бекон. — И кому только в голову пришло трансгрессировать на пустой желудок? — покачав головой, запричитала Молли Уизли, бросив красноречивый взгляд на Андерссона, на что он виновато улыбнулся. Волшебники вернулись к трапезе. Разговоры на кухне вновь обрели прежнюю живость, и, хотя временами на Саманту всё ещё посматривали с осторожностью, атмосфера была уже не такой напряжённой. Тонкс рассказывала Люпину про свои очередные злоключения в патрулях, Лукас лениво прикладывался к бокалу, Молли возилась с пирогом у камина, а темноволосый мужчина продолжал пристально рассматривать Саманту, из-за чего ей кусок в горло не лез. — Как вы, мистер Уизли? — прочистив горло, поинтересовалась Саманта, желая поддержать разговор. — Лучше, — натянуто улыбнулся Артур. — Мне очень повезло. Стоящая у плиты Молли на секунду замерла, а затем, хлопнув себя на лбу, подбежала к мужу. — Уже десятый час! — воскликнула она, поправив шаль на плечах. — Пора пить зелье, Артур, — мягко произнесла волшебница, нежно коснувшись плеча мистера Уизли. — Лукас, не поможешь мне? — Конечно, — отозвался тот, уже вставая. — Спасибо, дорогой, — сказала Молли, и, обняв мужа за плечи, начала помогать ему подняться. — Я сам справлюсь, дорогая, — пробормотал мистер Уизли с доброй усмешкой. — Меня же ещё не унесло в мир иной. — Типун тебе на язык! — возмутилась женщина. Мистер Уизли, поддерживаемый Лукасом, медленно зашагал к выходу. Молли, вспомнив о чём-то, резво развернулась, глядя на Тонкс. — Разбудите молодёжь, — бросила она, после чего скрылась за дверью. Тонкс поднялась, широко зевая и разминая руки. Её волосы теперь были кислотно-жёлтыми. — Пойду устрою им весёлое утро, — сказала она Люпину, коварно усмехнувшись. — А я прослежу, чтобы это не обернулось для них трагедией, — также вставая из-за стола, сказал Римус. — На что ты намекаешь? — сощурив глаза, спросила Тонкс. — Ни на что, — улыбнулся мужчина, подняв руки в примирительном жесте. — Я не намекаю, а говорю прямо: я прослежу, дабы на кого-нибудь не упала случайно лестница или, скажем, ты. — Ах вот, значит, как… Продолжения фразы Саманта не слышала, ведь дверь за ними закрылась. В комнате стало тихо — девушка осталась наедине с сидевшим напротив мужчиной. Он лениво вертел в длинных пальцах пустой бокал, глядя на неё из-под тёмных прядей. — Ты ведь учишься на Гриффиндоре, не так ли? Услышав его голос — спокойный, но с хрипотцой — русоволосая вздрогнула. — Да, — коротко кивнула девушка. — А вы… — Сириус Блэк, — представился мужчина без лишней торжественности, — в своё время тоже ученик факультета Гриффиндор. Он откинулся на спинку стула, отставив бокал в сторону, а Саманта замерла, обдумывая услышанное. Значит, вот кто был перед ней — Сириус Блэк, сбежавший из Азкабана преступник, за которым до сих пор охотился Фадж. — Извини за мою предвзятость и подозрения, — молвил Блэк, — я и сам знаю, каково это, быть оценённым не за свои поступки, а за имя. За ту кровь, что течёт в жилах, — мужчина горько улыбнулся. — Я — Блэк. Эта фамилия внушала страх, ненависть. Когда я выбрал другой путь — путь, на котором стояли Джеймс, Римус и Лили — моя семья отвернулась от меня. Но знаешь что? Это было лучшее, что со мной случилось. Они ждали, что я стану таким, как они. Ждали, что я смирюсь, буду грызть то, что дадут, и славить «чистую кровь». Но я выбрал быть собой. Хоть это и значило — потерять всех, кого я знал. Потому что иногда… это и есть путь к свободе. Саманта смотрела на Блэка задумчивым взглядом голубых глаз, в то время как он разглядывал свои переплетённые в замок пальцы, что держал на столе. — Фамилия — это обёртка. Тебя будут помнить не за неё. Тебя будут помнить за выбор, за поступки. За то, что ты сделаешь, когда будет по-настоящему страшно. Гарри рассказывал о тебе. Саманта вскинула голову, удивлённо распахнув глаза. — Что? Обо… мне? — Да, — подтвердил Сириус, улыбаясь с лёгким оттенком лукавства. — Несколько раз. Не вдаваясь в детали — он вообще редко говорит много. Но в его голосе было… уважение. Гордость, даже. Он сказал, что ты смелая. Сириус бросил короткий взгляд в её сторону и снова отвернулся, будто не хотел поставить девушку в неловкое положение. — А Гарри, — продолжил он, — не бросается словами. Для него «смелость» — это не просто комплимент. Он знает цену этому. Он… видел, каково это — быть в одиночку против целого мира. И если он сказал, что ты смелая — значит, так и есть. Сердце Саманты подпрыгнуло и сжалось от неожиданной теплоты. — Спасибо, мистер Блэк. — Пока что не за что, — улыбнулся темноволосый мужчина. Они замолчали. В комнате потрескивали дрова, за окнами начинал сыпать лёгкий снег, а за массивной деревянной дверью слышался энергичный голос Тонкс, призывающий кого-то просыпаться. Неожиданно раздался резкий хлопок. Саманта вздрогнула, а Сириус только фыркнул с еле заметной усмешкой, закатив глаза. — А вот и мы! — воскликнул один из близнецов Уизли, появляясь буквально из ниоткуда, с довольной ухмылкой на лице. За ним стоял второй. — Доброе утро, дамы и господа, — поздоровался Фред, делая грациозный поклон, будто они прибыли на светский раут. — Или уже добрый день, — добавил Джордж, заглянув в буфет и быстро набрав себе полную тарелку имбирных пряников. — Привет, Саманта, — подмигнул девушке Фред, будто вовсе не удивился её присутствию. — Уже успела оценить наш уютный домик? — Это ваш дом? — нерешительно поинтересовалась русоволосая, наблюдая за тем, как близнецы ловко перебираются через стол в поисках очередных лакомств. Фред широко ухмыльнулся, обернувшись к ней с рукой, по-театральному прижатой к груди: — Мы бы с радостью приняли такой дар судьбы, но, увы, нет. Это старое гнездо принадлежит Блэкам. Благородным, чистокровным и смертельно скучающим. — До нашего вторжения, конечно, — подмигнул Джордж, в то время как Фред демонстративно открыл один из ящиков буфета, из которого со свистом вылетела ложка и врезалась в стену. — Вот, познакомься, это Ложка смерти. Тёмный артефакт — за такой наверняка охотится старикашка Горбин. Мы думаем, у неё личная вендетта против овсянки, — с серьёзным видом сообщил Джордж. — Или против нас, — закивал Фред. — Хотя, если честно, у кого её нет? Сириус покачал головой с усмешкой: — Это мой родовой дом. Не слушай этих двоих — они уверены, что проклятие висит на всём, что не прыгает, не болтает и не делает фейерверки. — Ты только представь, — словно не услышав Блэка, протянул Джордж, стараясь вытащить из буфета то, что миссис Уизли наверняка припрятала до праздничного обеда. — Мы находимся в родовом поместье, наполненном тёмной магией, где улыбка или проявление каких-либо других эмоций считалось симптомом болезни. — Настоящее вдохновение для бизнеса! — подхватил Фред. — Думаем открыть экскурсии: «Дом Ужасов: теперь с бесплатными визгами от портрета прабабки». — Что за портрет? — вопросительно выгнула бровь девушка, не сдерживая улыбки. — Так ты ещё с ней не знакома? — удивился Джордж, откусив кусок пирога. — Однажды, — начал Фред с видом посвящённого, — мы решили навестить портрет миссис Блэк. Вежливо поприветствовали. И что ты думаешь? — Она наорала на нас так, что портреты в соседних комнатах начали плакать. Один даже упал со стены. — И мы считаем это личной победой, — гордо заключил Фред, выпятив вперёд грудь. — О, Джинни, ты вовремя! Мы как раз обсуждаем, кто из нас двоих более респектабелен в роли наследника Блэков! Единственная сестра близнецов застыла на последней ступеньке лестницы, заметив Саманту. В её глазах мелькнуло лёгкое удивление, граничащее с настороженностью. Видно было, что она не ожидала увидеть дочь министра магии в самом сердце Ордена Феникса — в доме, который был для всех них безопасной крепостью, почти священным местом. — Ни один из вас, — устало вздохнула Джинни, заглядывая в банку с печеньем, которую уже успели опустошить близнецы. — Не обращай на них внимания: они с самого утра держаться на шоколадных лягушках, — пояснила она Саманте, — так что уровень шума будет только расти. Фред обернулся к Саманте с игривой серьёзностью: — Не бойся, мы добрые. Иногда. Если нас кормят. — Особенно, если маминым пирогом, — добавил Джордж, — и если ты не называешь нас «тот, который справа» или «тот, который с ухмылкой». — Хотя… это мы оба, — весело сказал Фред. Саманта улыбнулась. Раньше у неё и в мыслях не было, что эта домашняя, пусть и слегка сумасшедшая атмосфера — это именно то, что она всегда тайно искала, в чём на самом деле нуждалась. Джинни скрестила руки на груди и бросила на близнецов сердитый взгляд: — Может, хватит дурачиться, а? Лучше бы к маме сходили. Она плачет из-за Перси. Он вернул рождественский свитер, без записки. Фред и Джордж замерли, потеряв на миг привычную лёгкость. Джордж опустил глаза, а Фред нервно почесал затылок. — Козёл, — выругалась младшая Уизли, нахмурив брови. — Он ведь после нападения на папу ни спросил о нём, ни сам к нему не сходил. Ни-че-го. В кухне повисла тишина. Саманта отвела взгляд, почувствовав странную тяжесть в груди. Ей было жаль миссис Уизли — добрую женщину, излучающей тепло, сердце которой разрывалось теперь из-за собственного сына. Когда голубоглазая только поступила в Хогвартс, Перси получил значок старосты, которым он очень гордился и не уставал о нём напоминать, хотя, нужно отдать ему должное, с этим назначением Уизли справлялся на отлично, скрупулёзно выполняя все существующие школьные правила и пользуясь уважением не только первокурсников Гриффиндора, но и учеников разного возраста с других факультетов, а также профессоров. Ещё тогда было видно, что он планировал карьеру в Министерстве, куда он, собственно, и поступил на службу. Вот тогда всё и началось: амбиции юноши безостановочно росли, а его приоритетом стало верное служение начальству — сначала Барти Краучу, то есть, как оказалось немного позже, дедушке Саманты, а затем Корнелиусу Фаджу. В то время Перси и начал проявлять к Саманте признаки внимания, хотя в школе он даже задумывался о том, чья она дочь. — Он… правда совсем отвернулся от вас? — тихо спросила она, не поднимая глаз. — Увы, — с горечью сказал Сириус. — Бывает, что люди, которых ты считал родными, выбирают путь, где для тебя уже нет места. Особенно когда власть нашёптывает им, что это правильно. Джинни вышла из кухни, направляясь, скорее всего, к маме, а близнецы также покинули комнату, но уже без прежнего веселья и ребячества. Немного поникший Сириус посмотрел на Саманту и вдруг улыбнулся — в его глазах мелькнуло нечто озорное, будто он снова почувствовал себя юношей, решившим развлечь гостью. — Хочешь экскурсию по этому… прекрасному старинному поместью — убежищу старых тайн, семейных проклятий и почищенных серебряных сервизов? — с иронией предложил он, вставая. Саманта вскинула брови и кивнула с неожиданным энтузиазмом: — Ещё как. После Хогвартса и магловского дома Лукаса — это третий мир, в который я попадаю, и, кажется, самый таинственный. Они вышли из кухни в длинный коридор с ободранными обоями, устланный тёмным вытертым ковром. — Вот это, например, — он указал на высокий портрет, что находился за изъеденной молью бархатной шторой, — моя дорогая матушка, о которой говорили Фред с Джорджем. Просыпается и орёт, если слишком громко хлопнуть дверью, так что не советую этого делать. Она постаралась оставить после себя след — от портрета невозможно избавиться из-за чар. Наверх вела тёмная лестница, по которой они поднялись, прилагая все усилия, чтобы ступать как можно тише, ведь старые ступени почасту протяжно скрипели. Прямо над ней, на декоративных пластинах, были расположены отрубленные головы домовых эльфов, заметив которые по спине голубоглазой пробежали мурашки — зрелище было воистину жутким. — На этом этаже гостиная с библиотекой. Звучит красиво, правда? — Сириус отворил дверь, и одна из петель заскрипела. — Только вот книги тут либо о проклятиях, либо о том, как поддерживать «чистоту крови» в домашних условиях. Некоторые экземпляры мы с Римусом уже… сожгли. Осматривая зал, где пахло старым пергаментом и сыростью, Саманта невольно сравнивала поместье Блэков с особняком министра. Корнелиус любил светлую мебель, золото и мрамор — в его доме всё буквально кричало о статусе хозяина, здесь же всё было преимущественно чёрным, фигурировали изделия из серебра в форме змей, а также из тёмного дерева. Если бы её попросили охарактеризовать дом под номером двенадцать на Площади Гриммо одним прилагательным, Саманта без раздумий ответила бы: мрачный. Блэк зашагал на третий этаж. — Слева у нас бывшая спальня Регулуса — моего младшего брата, — сказал Сириус, задержавшись у двери. — Никто туда не заходит. Он умер слишком рано и слишком… в непонятных обстоятельствах. Саманта бросила на мужчину понимающий взгляд, ведь смерть её матери также была для неё загадкой. То, что она видела в своём кошмарном сне, могло никак не соответствовать правде. Зачем Волан-де-Морту понадобилось её убивать? Какую информацию он хотел из неё добыть? Она ведь была совсем молодой женщиной, которая только начала работать, по словам Лукаса, по принуждению родителей в Министерстве магии, а именно — в Отделе тайн, хотя во все «тайны» сотрудники Миранды так и не успели её посвятить, ведь однажды она просто исчезла средь бела дня и так никогда и не вернулась. — А здесь моя комната, — вырвал её из раздумий голос Сириуса. — Сложно поверить, что раньше я здесь жил. Жил — это слишком громко сказано. Выживал. А потом сбежал, — он усмехнулся, но его глаза оставались серьёзными. — И теперь, вот ирония, я снова здесь. Затем Блэк указал рукой на ещё одну дверь. — А за этими дверями находится комната с фамильным древом, — мужчина поморщился, как будто проглотил целый лимон. — Здесь ничего интересного. Пойдём дальше, ведь ты ещё не видела ванную с проклятым зеркалом, которое шепчет комплименты только Блэкам. Иногда я туда специально захожу — вдруг повысит самооценку. Саманта тихо рассмеялась, шагнув за ним в полумрак дома, где за каждым углом пряталась история. Вдруг откуда-то сверху донёсся скрип деревянных ступеней, затем в тени появился силуэт. Когда их взгляды встретились, девушка замерла у подножия лестницы, как будто поймав парализующее заклинание. Это был Гарри. — Ты… здесь, — констатировал факт гриффиндорец, от неожиданности и удивления совершенно растерявшись и не зная, что сказать. — Привет, — улыбнулась ему Саманта, которой больше всего в тот момент хотелось хлопнуть себя по лбу: Сириус ведь являлся крёстным отцом Гарри, поэтому присутствие Поттера в доме Блэка не должно было её так поразить. — Ну, а я, пожалуй, пойду поищу Кикимера, — тихо отозвался мужчина, заметив неловкость. — Слишком тихо стало, даже подозрительно… Кто бы мог подумать, что меня когда-либо будет волновать его отсутствие, — усмехнувшись, фыркнул Блэк, после чего бросил на крестника короткий, но выразительный взгляд и спустился по лестнице. Когда он исчез, откуда-то сверху послышались голоса: близнецов, Рона, Джинни и, к удивлению Саманты, Гермионы. — И Гермиона тоже здесь? — прочистив горло, спросила она, дабы хоть как-то разрядить обстановку, ведь они так и продолжали неподвижно стоять. — Ага. Приехала рано утром на «Ночном рыцаре». Саманта усмехнулась, вслушиваясь в шум. — Похоже, ты сбежал, — шутливо бросила гриффиндорка, приподняв бровь, но кривая улыбка на лице Гарри говорила о том, что она попала точно в цель. — Позволишь присоединиться? Гарри удивлённо посмотрел на неё, но, не говоря ни слова, коротко кивнул. В следующую секунду они почти одновременно рванули в сторону ближайшей двери, приглушённо посмеиваясь. Помещение встретило их пыльным запахом времени. Тяжёлые бархатные занавеси, тёмное дерево и, в центре стены, большое потускневшее полотно с огромным родословным древом семьи Блэк — эта была та самая комната, о которой говорил Сириус. — Вау… — Саманта медленно подошла ближе, разглядывая золотые завитки и вышитые лица. Гарри подошёл сзади. — По словам Сириуса, почти всех, кто поступил не так, как хотела семья, выжгли. Он сам где-то здесь… — Вот, — Саманта указала на обуглённое пустое место рядом с надписью «Регулус». — Да. Его «стёрли», когда он сбежал к моему отцу. Он говорит, что это было лучшим решением в его жизни. Саманта вглядывалась в ткань, с интересом следя за запутанными родословными линиями. И вдруг её взгляд остановился на одном из имён: Нарцисса. От имени уходила тонкая веточка, ведущая к другому — вышитому позже остальных: Драко. Её взгляд скользнул чуть выше и остановился на ещё одном тёмном пятне, обведённом следами золы. — А это кто? — спросила Саманта, подойдя ближе, и ткнув пальцем в выжженный овал. Гарри, стоявший рядом, бросил взгляд и кивнул, будто ожидал этого вопроса: — Андромеда Тонкс. Её вычеркнули из древа, когда она вышла замуж за маглорождённого волшебника. Для семьи Блэков это было хуже, чем предательство. Саманта нахмурилась: — Тонкс? Это которая… Гарри усмехнулся, заметив её замешательство: — Тонкс — это её фамилия. Её имя — Нимфадора. Только не вздумай называть её так — она это терпеть не может. Всегда говорит: «Зовите меня Тонкс, если не хотите превратиться в жабу». Взгляд Саманты задержался на имени Беллатриса, из-за чего по её коже пробежали мурашки. — Я рад, что ты здесь, — тихо произнёс за её спиной Гарри. Девушка резко обернулась, встречаясь с его усталым, немного печальным взглядом ярко-зелёных глаз. Он сделал глубокий вдох, будто собираясь с мыслями, и заговорил почти шёпотом: — После всего, что произошло с мистером Уизли, я… — он сжал пальцы в кулак. — Я чувствую, как меня тянет на дно. Я уже и сам иногда верю в то, что говорят у меня за спиной. Что я странный. Опасный. Что всё, чего я касаюсь, рушится. Мой крёстный в бегах, семья Уизли страдает, Дамблдору никто не верит, а я… я просто сплю и вижу, как нападают на людей. Как будто я внутри него. Как будто я — он. Мне кажется, я больше не знаю, кто я. С каждым днём всё… размывается. Гарри коротко выдохнул. — Я ненавижу то, что происходит. Но больше всего я ненавижу, что это всё становится… привычным. Что каждый день просыпаешься и ждёшь новой беды, нового удара. И никому нельзя сказать, что ты на грани. Что ты уже трескаешься по швам, — он нервно провёл рукой по волосам. Парень замолчал на несколько секунд, прежде чем добавить: — Иногда я думаю, что мне просто нужно исчезнуть, сбежать. Стать кем-то другим. Без шрама, без этой проклятой войны. В его взгляде не было жалости к себе — только утомлённая тоска, которую Саманта ощутила на себе. Она всё это время молчала, не шевелилась, слушала, как Гарри говорил — как выговаривал то, что, очевидно, копилось в нём месяцами, может, даже годами. Каждое его слово глухо отзывалось в её груди, будто говорил он не только про себя, но и про неё тоже. Про одиночество, про усталость, про это чувство обречённости, которое вросло в кости. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один. Тихо выдохнув, она едва слышно прошептала: — Ты не один, Гарри. Я рядом. Я не знаю, что будет завтра или кем мы станем через год. Но сейчас… я с тобой. Он поднял на неё взгляд, в котором смешались удивление и благодарность. И тогда Саманта сделала то, что раньше показалось бы ей невозможным. Она подошла и медленно, нерешительно, преодолевая себя, руша выстроенные собственными руками стены, обняла его. Сначала Гарри застыл, словно не знал, что делать с этим теплом, с этой близостью, с этим доверием, однако через несколько секунд, осторожно, будто боясь спугнуть, обвил её плечи. И прижал к себе. Крепче. Они стояли, не шевелясь, в объятии, которое стало неожиданным укрытием от всего мира. Оно было смятенным, робким, уязвимым — как встреча двух душ, которые всю жизнь учились не нуждаться в прикосновениях, но сейчас, впервые, позволили себе иначе. Тишина между ними не была неловкой — она была наполнена их дыханием, их надеждами, несказанными словами. Стук сердец — его и её — будто слился в один ритм. Саманта не знала, сколько прошло времени. Минута? Две? Бесконечность? Гарри рвано выдохнул, и его грудь прижалась к её плечу чуть сильнее, а его подбородок опустился ей на плечо. Он не говорил — и не нужно было. И вдруг… БАХ! Снизу раздался громкий грохот, как будто кто-то с размаху уронил металлический поднос. — Наверняка Тонкс снова споткнулась о зонт или порог… или о саму себя, — прошептал Гарри. Саманта, не отстраняясь сразу, тихо хмыкнула, а уголки её губ дрогнули в полуулыбке. — Никто не умеет разрушать тишину так эффектно, как она, — так же тихо прошептала она, глядя ему в глаза. Гарри слегка кивнул и, отпуская её, сделал шаг назад, всё ещё улыбаясь. — Не хочешь навестить Клювокрыла? — Клювокрыла? — переспросила Саманта, пытаясь вспомнить, где она слышала это имя раньше. — Гиппогрифа Хагрида, что ли? — Гарри утвердительно кивнул. — А его случайно не казнили по просьбе Люциуса Малфоя? — Это долгая история, — усмехнулся парень, открывая дверь. — Но сейчас он здесь. Сириус держит его на верхнем этаже. Иногда я навещаю его… Он помнит меня, — слабо улыбнулся Гарри. — Можем принести ему что-нибудь вкусное. Он любит сырое мясо, но и от хрустящих свежих яблок не откажется. Саманта кивнула, чувствуя, как в ней нарастает тихое, почти детское волнение. — Веди. Только, пожалуйста, если он меня заклюёт — ты как-нибудь симпатично подпишешь мой надгробный камень. Они пошли по коридору, мимо потёртых обоев, тускло мерцающих ламп и заколоченной двери, откуда доносилось бормотание портрета матери Сириуса. Гарри привычно прошёл мимо, будто её не слышал. Но внезапно из бокового коридора вынырнула сгорбленная фигура домового эльфа. Он был в грязной наволочке, а его большие глаза были полны вечной обиды на весь мир. — Грязнокровки… оскверняют дом благородных Блэков… и теперь ещё и дочка душегуба… ха! Притащила своё лицемерие, фальшивую вежливость… — прошипел он, не глядя прямо, но достаточно громко, чтобы каждый слог вонзался в уши. Саманта остановилась. В груди кольнуло — его слова были слишком близки к правде, о которой никто здесь не знал. Гарри резко обернулся: — Довольно, Кикимер. Если не умеешь обращаться с гостями, лучше вообще молчи. Кикимер злобно зыркнул в сторону Саманты и захныкал: — Грязнокровки, чужаки, дети врагов… они всё разрушают… Если бы хозяйка только знала… ох, хозяйка… Он исчез в тени, унося с собой клубок жалоб и проклятий. Саманта стояла с каменным лицом, но в глубине её голубых глаз вспыхнуло что-то горькое. — Ты в порядке? — тихо спросил Гарри. Она кивнула, сжав губы. — Удивительно, сколько может сказать один эльф, не зная почти ничего… Гарри кивнул. — Он застрял в прошлом и живёт обидами других. Не слушай его. Они двинулись дальше. Гарри указал пальцем комнату в конце длинного коридора, а когда они были на месте, он осторожно надавил на дверную ручку. Дверь скрипнула, и из-за неё донеслось тяжёлое дыхание и тихий звук когтей, царапающих пол. Помещение было тёмным, и лишь одинокое окно под потолком впускало холодный зимний свет. В дальнем углу, на подстилке из сена и тряпья, возвышалась фигура Клювокрыла — гордого гиппогрифа с могучим телом, покрытым серыми перьями. Его конские задние лапы были сложены под телом, а могучие орлиные крылья были прижаты к бокам. Янтарно-золотые глаза с интересом следили за вошедшими. — Привет, Клювик, — мягко сказал Гарри и, сделав несколько шагов вперёд, церемонно поклонился, прямо как на третьем курсе, как учил его Хагрид. Клювокрыл поклонился в ответ, легонько встряхнув перья на шее. — Видишь, он всё помнит, — с ноткой облегчения и радости сказал Гарри, затем обернулся к Саманте. — Теперь ты. Только медленно, без резких движений. И главное — уважительно. — Ты же знаешь, что он Малфою руку чуть не оторвал, — пробормотала Саманта, оставаясь на месте. — А я куда менее… вёрткая. — Зато умнее, — усмехнулся Гарри. — Давай, он не тронет тебя, если ты не будешь его провоцировать. Сжав кулаки, Саманта медленно шагнула вперёд, пока сердце стучало где-то в горле. Она посмотрела в пронизывающий взгляд гиппогрифа и поклонилась, как могла — глубоко, с показной грацией. Мгновение — и Клювокрыл тоже поклонился. Саманта облегчённо выдохнула. — Вот видишь, — тихо сказал Гарри, — теперь можешь подойти. Она осторожно приблизилась, и Гарри взял её руку, направляя. — Он любит, когда его гладят вот здесь, между перьев на шее. Пальцы Саманты дрожали, когда она прикоснулась к тёплому, плотному оперению. Оно было жестковатым, но гладким, приятным на ощупь. Гиппогриф прикрыл глаза, принимая ласку. — Он… куда более спокойный, чем кажется на первый взгляд, — прошептала русоволосая, почти не веря, что делает это. Гарри засмеялся: — Я же говорил. Он хороший, просто требует уважения. Как многие из нас. Они замолчали, продолжая гладить величественного зверя. Когда Клювокрыл, умиротворённо вздохнув, сложил голову на передние лапы и прикрыл глаза, Саманта замерла в неверии: — Он… уснул? Гарри улыбнулся, наблюдая, как могучая грудная клетка гиппогрифа поднимается и опускается в ритме сна. — Похоже на то. Это значит, ты ему понравилась. Саманта с трудом сдержала улыбку: — О, я определённо заслужила одобрение гиппогрифа. День прожит не зря. Они оба тихо рассмеялись, пытаясь не нарушить спокойствие, наполнявшее комнату. На цыпочках, почти синхронно, они двинулись к выходу. Дверь заскрипела — слишком громко, как им показалось — и Саманта на миг замерла, но Клювокрыл лишь перевернулся на бок, сонно шевеля перьями. — Великолепное создание, — прошептала она, когда они вышли и аккуратно прикрыли дверь за собой. Запах свежеиспечённого бисквита со сливками и ванильной ноткой медленно пробрался на верхние этажи, добравшись до Гарри и Саманты. Их животы предательски заурчали в унисон, заставив переглянуться. — Кажется, это наш призыв. — Кто мы такие, чтобы ослушаться? — усмехнулась Саманта и первой направилась к лестнице. Они спустились по старым скрипучим ступеням и вошли в кухню, где царила удивительная гармония уюта и жизни. Миссис Уизли, с засученными рукавами и розовыми от жара щеками, хлопотала у плиты, невозмутимо взбивая сливки заклинанием. Бисквит, покрытый кремом и клубникой, стоял в центре стола, источая сладкий аромат. Увидев их, Молли обернулась и ласково улыбнулась: — А вот и вы! Как раз к обеду. Прошу, садитесь, дорогие, почти всё готово. В кресле у камина сидел мистер Уизли, облокотившись на ручку и оживлённо беседуя с Лукасом: — …а потом ты говоришь, что всё это помещается в одной коробке? Батарейка, говоришь? — Именно. И если правильно подключить — никаких чар не нужно, — отвечал Лукас, явно наслаждаясь возможностью поговорить о магловских изобретениях. Чуть поодаль за столом Сириус лениво откинулся на спинку стула, попивая вино, а рядом сидел Римус Люпин, полушёпотом что-то ему рассказывая. Сириус время от времени хмыкал, с полуулыбкой покачивая головой. Обстановка была почти домашняя — тёплая, живая, как из давно утерянного сна. Гермиона и Джинни сидели ближе к двери, катаясь от смеха — напротив них Тонкс, нахмурив лоб, корчила рожицы: то у неё появлялся нос-пуговка, то глаза увеличивались до размеров совиных, то волосы становились ярко-синими, словно перья павлина. — Ну как, узнаёте вашу ненаглядную Долорес Амбридж? — игриво спросила Тонкс, округляя глаза и изображая натянутую, сладкую улыбку. — Ужасно точно, — захихикала Гермиона. Заметив Саманту, она приветственно кивнула ей. Саманта улыбнулась, но тут её взгляд метнулся к тёмному углу кухни. Там, опираясь на массивный посох, сидел человек, которого она заметила не сразу. Он был суров, почти пугающе неподвижен. Деревянная нога, магический глаз, кружащий в орбите, и обычный — усталый, но проницательный. Лицо его было испещрено шрамами, как карта прошедших битв. — Это… — прошептала она, но не договорила. Гарри заметил её взгляд и сказал негромко: — Аластор Грюм. На этот раз настоящий. Лучший аврор своего времени. Грюм будто почувствовал на себе взгляд. Магический глаз резко повернулся к ней, затем и обычный. Он прищурился, внимательно разглядывая девушку с ног до головы. — Это ты, значит, та самая девчонка Фаджа? — прохрипел он. Все разговоры на секунду стихли. Саманта, проглотив горький комок в горле, неуверенно кивнула: — Да, сэр. — Хм, — буркнул он, словно обдумывая. — Совсем не похожа. Это хорошо. Лукас рассмеялся: — Грюм, не пугай девочку. Она с нами. — Если она с тобой, — проворчал Грюм, — тогда я только наблюдаю. Всегда надо наблюдать. Сириус подмигнул ей из-за стола: — Не волнуйся. Если он не превращает тебя в крысу или не требует пить сыворотку правды — значит, ты ему уже нравишься. Смех снова наполнил кухню. Саманта села рядом с Гермионой, принимая протянутую кружку с облепиховым чаем. Гарри сел рядом, затем возле него приземлился Рон, который вошёл на кухню с Фредом и Джорджем, обсуждающими свои грандиозные планы по освобождению Хогвартса от Амбридж. Сидя за длинным столом, Саманта то и дело поглядывала на Аластора Грюма, а по её спине пробегал холодок. На четвёртом курсе, в те странные, пугающие месяцы, она до жути его боялась. Боялась без причины, подсознательно, на уровне инстинкта. Только гораздо позднее, узнав правду — узнав, кто скрывался за его обликом — всё стало на свои места. Всё это время это был Барти Крауч-младший. Её отец. Он каждый день был рядом. Смотрел на неё, наблюдал за ней, даже несмотря на то, что она старательно избегала каждой встречи с ним. Теперь же перед ней находился настоящий Грюм, но чувство страха всплывало вновь, хотя уже не имело отношения к нему. Это была тень. Отголосок обмана, оставленного её отцом. Обед проходил в удивительно тёплой и почти домашней атмосфере, несмотря на тучи войны, что сгущались над волшебным миром. На столе стояли различные блюда: запечённая куропатка с золотистой корочкой, ароматное картофельное пюре, тушёная морковь, воздушные йоркширские пудинги и, конечно же, сливочный бисквит, запах которого и заманил Гарри с Самантой вниз. Молли металась между плитой и столом, постоянно добавляя то подливку, то ещё одну порцию хлеба. Все смеялись, спорили, болтали — даже Грозный Глаз, угрюмый и вечно настороженный, позволил себе сухую ухмылку в ответ на одну из шуток близнецов Уизли. Гермиона увлечённо рассказывала Джинни и Тонкс о новом необычном заклинании, которое выучила, в то время как Сириус вёл оживлённый спор с Люпином. Артур и Лукас же, словно старые друзья, говорили о магловских стиральных машинах так, будто обсуждали древние артефакты. Саманта тихо сидела рядом с Гарри, изредка украдкой глядя на него. Парень иногда ловил её взгляд и мягко улыбался — она отвечала тем же. Когда вечер начал окрашиваться в мягкие золотые и багряные тона, а свечи на столе зажглись, Лукас слегка наклонился к Саманте и сказал: — Думаю, нам пора, — он поднялся и кивнул всем. — Благодарю за удивительный день. И особенно тебя, Молли, — тепло улыбнулся Андерссон. — Это был настоящий пир. Думаю, мне придётся теперь не есть два дня, чтобы прийти в себя. — О, не говорите глупостей, — всплеснула руками миссис Уизли. — Вы ещё даже трайфл не пробовали! Когда они уже направились в коридор, перед этим попрощавшись с остальными, сзади раздались торопливые шаги. — Саманта! Подожди! Обернувшись, девушка увидела миссис Уизли, поспешно догоняющую их с мягким свёртком в руках. Она остановилась, немного растерянная. — Я… — Молли запыхалась, но улыбалась. Она развернула свёрток, и Саманта увидела связанный вручную свитер из густой бордовой пряжи с аккуратно вышитой на груди белой буквой «С». — Я делаю такие всем детям на Рождество, — смущённо добавила Молли. — Ты — не исключение. У Саманты пересохло в горле. Она сжала ткань: тёплую, мягкую, пропитанную заботой и любовью. — Спасибо, — прошептала она, глядя прямо в глаза миссис Уизли. — Это… очень много для меня значит. Молли обняла её — крепко, по-матерински, неожиданно для Саманты, которая сначала застыла, но потом несмело обняла в ответ. — Береги себя, девочка. Лукас кивнул Молли на прощание и положил руку на плечо племянницы. — Готова? Саманта кивнула, прижав свитер к груди. Трансгрессия выдалась мягкой, почти незаметной, что было редкостью даже по меркам опытных волшебников. Воздух в гостиной дома Андерссона был тёплым и спокойным, наполненным запахами ели и воска от свечей. — Я, наверное, пойду в комнату… — произнесла Саманта, едва переступив порог. — Конечно, — кивнул Лукас. — Ты сегодня заслужила отдых. День был долгим. — Но хорошим, — добавила она, уже поднимаясь по лестнице. Саманта переоделась в пижаму, взяла с тумбочки подаренную Лукасом книгу, что терпеливо дожидалась своей очереди, и с наслаждением опустилась на кровать. Проведя кончиками пальцев по обложке «Грозового перевала», она вдохнула запах страниц, но не успела она прочитать и половины первой главы, как раздался тихий стук в дверь. — Можно? — послышался знакомый голос. — Да, конечно, — откликнулась она, отрываясь от чтения. В дверном проёме появился Лукас. В руках он держал большую книгу в кожаной обложке — судя по её толщине и старинному виду, это мог быть семейный альбом с колдографиями, увидеть который Саманта мечтала ещё с самого прибытия в дом дяди. — Я подумал, может, мы могли бы полистать его вместе, — сказал мужчина, чуть наклонив голову. — Но… — он виновато улыбнулся, — мне срочно нужно отлучиться. Саманта обеспокоенно приподнялась на локтях. В голове сразу пронеслись тревожные мысли: может, сбылся ещё один сон Гарри? Или мистеру Уизли внезапно стало плохо? — Что-то случилось? Что-то с Орденом? Лукас поспешно покачал головой: — Нет-нет, всё спокойно. Это просто… — он слегка усмехнулся, — работа. Меня вызвали. — Работа? — девушка нахмурилась. — Какая может быть работа в такое время? — Я электрик, — сказал он просто, будто это объясняло всё. — Электрик? — переспросила Саманта, чувствуя, как лоб морщится от непонимания. — Потом объясню, — тихо рассмеялся Андерссон. — Обещаю. А альбом оставлю тебе. Там… много всего. — Спасибо, — тихо сказала Саманта, принимая книгу. — Увидимся утром, — он бросил на неё короткий, но тёплый взгляд, после чего исчез за дверью. Саманта устроилась поудобнее, укутавшись в мягкое одеяло, тем самым пытаясь создать вокруг себя кокон уюта и защищённости. С лёгким трепетом она развернула кожаную обложку, и её взгляд сразу наткнулся на первую колдографию: на ней был запечатлён высокий мужчина с выразительными скулами и холодной, но благородной внешностью, который держал на руках ослепительно красивую женщину в белом платье и фате. Мужчина не улыбался, но его сдержанное выражение лица излучало нечто тёплое и значимое, женщина же — сияла. Её фата мягко колыхалась, а счастливый взгляд был устремлён вверх, на мужа. Это были её дедушка и бабушка: Микаэль и Астрид Андерссоны. Следующие снимки были более формальными: Микаэль в смокинге, в окружении каких-то мужчин, возможно, коллег, сдержанно улыбался уголками тонких губ. Дальше — более домашние сцены: Астрид с младенцем на руках. Подпись под фотографией гласила: «1955 год». Колдография оживала — женщина укачивала малыша, а он тянул крошечную ручку к её лицу. В горле Саманты защемило. Она перевернула страницу. Там была Астрид, всё ещё невероятно элегантная, стоящая у колыбели. Рядом — мальчик лет шести-семи, с пшеничными волосами и серыми глазами. Он с осторожностью заглядывал внутрь, где на белом пледе лежала девочка с ангельскими голубыми глазами и мягкими светлыми кудрями. Миранда, её мама. Затем была ещё одна колдография, где находилась Миранда, ещё совсем юная, в школьной мантии Когтеврана рядом с подругами. Потом — она же, чуть старше, на выпуском балу, в синем платье, смеющаяся и закручивающая прядь волос на палец. В этих чертах было что-то до боли знакомое — Саманта будто видела своё отражение в зеркале, и теперь осознавала, сколько в ней от матери. И как мало она о ней знает. Слёзы подступили к глазам, но Саманта моргнула, прогоняя их, не желая давать эмоциям захлестнуть разум. Наконец, последняя колдография. На ней стояла Миранда — уже взрослая, невероятно красивая, с длинными распущенными волосами и немного усталым, но нежным взглядом. На руках у неё была девочка — совсем крошка, в молочном платьице. Ребёнок тянулся к чему-то вне кадра, смеясь, а Миранда смотрела на неё с такой любовью, что у гриффиндорки дрогнуло сердце. Это была она сама. Маленькая Саманта. Внимание девушки привлекла фигура рядом — яркая, выразительная молодая женщина с тёмно-рыжими волосами и искристыми, как изумруды, глазами. На руках у неё сидел мальчик примерно в том же возрасте, что и Саманта на этом снимке, смеющийся, будто весь мир был ему в радость. Его глаза были того же оттенка, что у держащей его женщины, а волосы — густые и чёрные, как смоль. Под снимком была аккуратная подпись, выведенная каллиграфическим почерком: «Любимой крестнице».