Нас с тобой свела судьба

1 сентября 1996 На землю опускались сумерки, даря долгожданную прохладу после знойного дня, а также тишину, нарушаемую лишь стрекотанием сверчков. — Я всё ещё не понимаю, зачем понадобилось столько ждать, — проворчал молодой мужчина с короткими тёмно-коричневыми волосами. — Мне нужно было дождаться, пока девчонка уедет в школу, — проговорил высокий шатен ровным голосом, который совсем не соответствовал его напряжённому лицу. — Ты мог бы сделать это раньше. Ещё до того, как она приехала на каникулы. — Мог бы. Но не стал. Я должен был разработать детальный план. Брюнет коротко кивнул и вздохнул, глядя на возвышающийся на равнине особняк. Смочив пересохшие губы, он перевёл полный неуверенности взгляд на своего приятеля и решился задать давно мучающий его вопрос: — И как ты собираешься это сделать? Шатен промолчал, но то, как он посмотрел на свою волшебную палочку, что держал в руке, было вполне однозначным ответом. — Мог бы воспользоваться ядом. Было бы куда проще. — Заклятие не оставит следов и всё будет выглядеть как несчастный случай. Не выдержало сердце, переборщил с алкоголем или что-то вроде того. А вот яд нашли бы в крови и началось бы расследование. — Что ж, это имеет смысл, — хмыкнул брюнет. — Уверен, что тебе это под силу? Он ответил далеко не сразу. Его густые брови сдвинулись на переносице, образовав глубокую морщину, а губы плотно сжались, побелев. — Не уверен. Но уже всё решено. — И зачем тогда тебе понадобилась моя помощь? — Это же ты у нас хвастался, что владеешь заклинанием забвения как самый настоящий профессионал. Вот и настало время это продемонстрировать. Займёшься домовиком. — Ах, я совсем забыл о причудах чистокровных. Вы же так любите иметь человекообразных рабов, — театрально вздохнул темноволосый, закатив глаза, однако его коллега не нашёл его сарказм забавным. Шатену казалось, что его внутренние органы сжались, а его собственное тело стало неимоверно тяжёлым. Вдруг свет в окне на втором этаже особняка погас, и он сразу встрепенулся. — Твой выход. Брюнет кивнул и первым направился к поместью. Выждав несколько минут, которых было бы вполне достаточно для того, чтобы оглушить и создать ложные воспоминания домашнему эльфу, шатен двинулся в том же направлении. Каждый шаг на ватных ногах казался ему пыткой — наказанием за то, что он был готов совершить, но остановиться мужчина не мог. Сейчас или никогда. Дверь в спальню была немного приоткрыта, и из неё доносилось мерное дыхание. Сжимающие палочку пальцы молодого мужчины вдруг стали совсем мокрыми и скользкими, поэтому он сжал их сильнее — так, что побелели костяшки. Нервно выдохнув, он толкнул дверь и стремительно вошёл в комнату. Лёгкий ветерок колыхал занавески, создавая в помещении приятную прохладу. Бывший министр, развёрнутый спиной к вошедшему, мирно спал на своей широкой двухспальной кровати, накрывшись тонким покрывалом. Дрожащая правая рука шатена поднялась, и он почувствовал во рту отвратительный горький вкус. Нападение со спины на спящего было ужасно подлым и гнусным поступком, о чём он был прекрасно осведомлён, но отступать было поздно. Соблазн был слишком велик — это был его чуть ли не единственный шанс начать ту жизнь, о которой он так мечтал, к которой так стремился, но ему никогда это не удавалось. Закрыв веки, он прошептал заклятие одними губами — мелькнула зелёная вспышка, и в спальне повисла мёртвая тишина. Казалось, что прошла целая вечность, прежде чем он заставил себя открыть глаза и пошевелиться. Пряча палочку в карман пиджака, его всё ещё била неконтролируемая дрожь, а сердце колотилось о рёбра и звенело, как церковный колокол. Бросив последний взгляд на неподвижное тело, он вышел из комнаты, оставив дверь в прежнем положении. В спальне шкафов не было, а прятать подобные вещи в прикроватной тумбе бывший министр точно не стал бы, да и ему, по правде говоря, совершенно не хотелось возвращаться на место преступления — всё произошедшее там было для него как в густом непроглядном тумане. Именно поэтому мужчина направился в расположившийся рядом кабинет. Сказать, что в нём царил хаос, означало не сказать ничего. Пустые стеклянные бутылки, свитки пергамента, различные штемпели, перья и чернильницы покрывали не только рабочий стол, но и почти весь пол. Пока его темноволосый приятель обыскивал остальные помещения особняка, он сосредоточился на кабинете, ведь именно здесь, по его мнению, была самая большая вероятность найти желаемое. Он проверил каждый дюйм, пытался найти невидимые тайники, испробовал много различных заклятий, однако всё было без толку — его не было. Вскоре к нему пришёл брюнет, с сожалением пожав плечами в ответ на немой вопрос в его глазах. Вместе они проверили кабинет ещё несколько раз — казалось, что скоро начнёт светать, но их поиски так и не увенчались успехом. Страшная мысль, что до этого таилась в подсознании шатена, вдруг выплыла наружу, сковав всё его тело. Было лишь два варианта: или Фадж не успел написать завещание, или… оно уже оказалось в нежелательных руках.

***

Новость о смерти бывшего министра магии Великобритании, который занимал этот пост целых шесть лет, разлетелась по всему замку уже на следующее утро за завтраком, когда студенты и преподаватели получили совиной почтой свежий номер «Ежедневного пророка». По словам журналистов, мёртвого Фаджа нашёл в его же постели домашний эльф, который тотчас же трансгрессировал к целителям, но они ничего не смогли сделать — было слишком поздно. Однако многие, само собой, строили на этот счёт свои теории заговора. Саманте это известие казалось неправдоподобным. Подумать только, что человека, которого она знала больше шестнадцати лет, в один миг не стало… Пусть девушка не любила его, что было взаимно, и не питала к нему сострадания, у неё никогда и в мыслях не было, что она обретёт от него свободу таким образом. Она не проронила ни слезинки. Она даже не могла сказать, что чувствовала горе — по крайней мере, не так, как его описывали в книгах: ни острого жжения в груди, ни крика, вырывающегося наружу. Только пустоту. Огромную, как выжженное поле после пожара. Всё произошло слишком неожиданно. За окном стояла тёплая и удивительно ясная погода — такая, какая бывает в Хогвартсе только в начале сентября. Солнечные лучи струились по замку золотыми лентами, играли на стенах хижины Хагрида и листьях Гремучей ивы. Саманта шла по склону к Чёрному озеру, особо не задумываясь, куда ляжет её путь. В связи с произошедшим, профессор МакГонагалл освободила её от занятий до конца недели, однако декан и не догадывалась, что это время окажется для гриффиндорки не даром, а бременем. Она не знала, что с ним делать. В конце концов остановившись, она уселась на мягкую траву у самой кромки воды. Озеро плескалось лениво и вальяжно, как будто насмешливо — мол, вот, живи, наслаждайся, радуйся; где-то вдалеке показалась спина гигантского кальмара, блеснула в лучах солнца и снова исчезла. Ничего в мире не изменилось, жизнь продолжалась. Девушка вытянулась на траве и прикрыла глаза. Тепло солнца ласково касалось её век, где-то в кронах деревьев тихо шептал ветер, а из замка доносился звон колокола, оповещающий о перемене. Мысли Саманты переместились к Нибсу: как он? Как он перенёс смерть хозяина? Что теперь с ним будет? Неужели он до самой смерти останется в пустом особняке? Она ведь не собиралась возвращаться — теперь её ничто не связывало с тем домом. До её совершеннолетия оставалось всего несколько месяцев, поэтому на это короткое время ближайший родственник Саманты, то есть Лукас, должен был стать её опекуном, и она очень надеялась, что он не будет против, дабы она жила отныне с ним. Её размышления прервал едва слышный шелест травы, создателем которого был отнюдь не ветер. Приподнявшись на локтях и резко распахнув глаза, она тут же прищурилась от яркого света, видя перед собой лишь чей-то силуэт. Когда её зрение привыкло, Саманта обнаружила Гарри, с его той самой немного смущённой улыбкой, что выражала неуверенность: стоит ли приближаться, или всё-таки нет. — Сбежал от Рона с Гермионой? — хмыкнула русоволосая, и кончик её губ приподнялся вверх. — Не совсем, — нерешительно улыбнулся парень. — Они в последнее время то и дело грызутся, но сейчас дело не в этом. Я через окно кабинета Бинса увидел, что ты здесь, ну и… пришёл к тебе. Пока ироническое выражение Саманты менялось на удивление, Гарри аккуратно опустился на мягкую траву рядом с ней — не слишком близко, но достаточно, чтобы она почувствовала, как его присутствие заполнило всю пустоту. — Это… мило с твоей стороны, — только и смогла выдавить из себя голубоглазая, уткнув взгляд в свои колени. После того, как весть о смерти Фаджа распространилась по всему Хогвартсу, Саманта замечала направленные на себя взгляды, но до сих пор с ней об этом никто не заговорил. Гермиона как-то пыталась сделать это в спальне, когда они остались вдвоём, но, к счастью или сожалению, тогда вошла Фэй, и Грейнджер тактично промолчала, послав русоволосой только обеспокоенный взгляд. К слову о Фэй — та не проронила ни слова, а в её глазах Саманта больше не видела ни тени насмешки. Данбар словно напрочь забыла о её существовании, однако голубоглазой это ничуть не мешало. Теперь же, находясь рядом с Гарри, она не ощущала потребности убегать или прятаться. Его присутствие, неожиданно для неё самой, оказалось чем-то абсолютно нормальным и даже правильным. С ним она не была вынуждена притворяться, надевать маски или что-то от него скрывать. Ему также не были чужды страдания и боль, непонимание и глумление со стороны сверстников, а потому ему, как никому другому, Саманта была готова довериться. Всё ещё не глядя на гриффиндорца, девушка придвинулась к нему и положила голову на его плечо. В тот же миг Гарри почувствовал сладкий запах жасмина — тот самый, что заполнял кабинет Слизнорта, заставляя его искать среди толпы её небесно-голубые глаза, тот самый, вынуждающий его долго думать о ней перед сном. Парню вдруг вспомнилось, как всего пару месяцев назад она точно таким же образом прижалась к нему, желая поддержать его после утраты Сириуса, а теперь в этой поддержке нуждалась она сама. Он не совсем понимал, какие слова были бы наиболее уместными — после гибели крёстного зеленоглазый избегал всяких разговоров о нём, однако именно тогда, по дороге в Лондон, находясь в одном купе с Самантой, он почувствовал, что груз с его плеч спал. Её присутствие стало его исцелением, и он надеялся, что в её случае случится то же самое. Осторожно протянув руку, он коснулся её ладони, поглаживая большим пальцем запястье девушки. Её кожа покрылась мурашками, но она не отстранилась. — Я не знаю, что со мной, — едва слышно прошептала Саманта, тяжело вздохнув. — Мне порой кажется, что я ничего не чувствую. Может, Фэй и права, называя меня бездушной эгоисткой. — У тебя были крайне нелёгкие взаимоотношения с Фаджем, поэтому ты, должно быть, растеряна. — Он не был моим отцом, — на одном дыхании произнесла Саманта, резко отстранившись и с горечью заглянув в его ярко-зелёные глаза. — Я не могу утверждать, что знаю, каково это, когда родной отец так с тобой поступает, но… — Нет, Гарри, — перебила его русоволосая, поёжившись. — Ты не понимаешь. Корнелиус не был мне родным отцом. Девушка видела, как в глазах парня появлялось сомнение, сменяясь непониманием. — Помнишь, как в Отделе тайн Руквуд говорил о несчастливой любви моей матери к какому-то юноше? — спросила она немного хрипловатым голосом, пытаясь смотреть ему в глаза, что давалось ей крайне нелегко. После небольшой паузы Гарри кивнул. — Так вот, этим человеком был Барти Крауч. Ну а я его… Её голос сорвался, а глаза защипало от слёз. Саманта отвернулась, судорожно выдохнув. Вот и всё. Теперь он знал о ней всё. Знал, что перед ним сидела дочь Пожирателя смерти, который помог Волан-де-Морту возродиться и чуть не привёл Гарри к смерти. Воцарилось молчание — казалось, что даже птицы затихли. Саманта всё ждала, когда он поднимется, уйдёт и больше никогда не посмотрит ей в глаза, но вместо этого почувствовала, как его тёплая рука накрыла её собственную. Она медленно обернулась, увидев на его лице робкую улыбку. — Мне не важно, чья ты дочь. Для меня важно лишь то, какая ты, а ты — самая замечательная девушка, которую я когда-либо встречал. Он нежно переплёл их пальцы, с улыбкой глядя на её ошарашенное лицо. У Саманты не было слов, чтобы описать своё облегчение и выразить ему свою благодарность. У Гарри было такое чистое и доброе сердце, и ей казалось, что она не заслуживала ни его внимания, ни уж тем более такого обращения к себе с его стороны. Он обладал редким даром — видел в других людях свет, даже тогда, когда они сами этого не замечали. Парень лёг на траву, всё ещё держа её за руку, и Саманта последовала его примеру, прижавшись к его боку. Сейчас она бы не возражала, чтобы планета прекратила вращаться, а время замедлилось или же вовсе остановилось — ей хотелось, чтобы этот миг длился вечность. Чтобы она чувствовала тепло его рук, слышала его дыхание и улыбалась, зная, что всегда сможет на него рассчитывать. Снова пробил колокол, но на этот раз обозначающий не начало, а конец обеденного перерыва. — Не опоздаешь на урок? — Сейчас предсказания, на которые я уже не хожу. К превеликому счастью, — хмыкнул Гарри, улыбнувшись. — Как хорошо, что завтра пятница. — Завтра? Так скоро? Эта неделя пролетела для меня так незаметно… — поникло произнесла гриффиндорка, вздохнув. Гарри сжал её руку крепче. — Кстати, завтра я буду проводить отбор в команду Гриффиндора по квиддичу, — решил сменить тему парень. — Не хочешь прийти? Саманта повернулась к нему, встретившись взглядом, и усмехнулась: — Мои феноменальные способности летать на метле ты видел. Но если просто прийти посмотреть — почему бы и нет? — Я буду очень рад. Вдруг прямо над ними воздух разрезал шорох крыльев. Саманта приподнялась на локтях, Гарри тоже повернул голову в ту сторону: из неба к ним стремительно снижалась птица — не Букля и не Грейв. Пепельная сипуха, изящная и величественная, плавно опустилась на траву перед девушкой и протянула лапку с аккуратно свёрнутым письмом, запечатанным ярко-красным сургучом. Гарри хмурился, некоторое время разглядывая нежданную гостью, после чего на его лице появилась гримаса удивления. — Это Гермес. Сова Перси. Саманта, напрягшись, протянула руку к конверту, которую птица ей немедля отдала, и дрожащими пальцами сломала печать, а затем развернула пергамент. «Дорогая мисс Фадж, Примите мои глубочайшие соболезнования в связи со смертью Вашего отца. Это большая потеря для всех нас. Я разделяю Вашу боль. Есть важные вопросы, которые мне необходимо с Вами обсудить, поэтому я прошу Вас, если Вы сочтёте возможным, встретиться со мной завтра, в полдень, в пабе «Три метлы» в Хогсмиде.

С наилучшими пожеланиями,

Перси Уизли»

Саманта перечитала письмо дважды, после чего передала его в руки Гарри. Она не знала, что чувствовать по этому поводу, так как не знала, чего от этой встречи ожидать. Перси ведь был помощником министра магии — мог ли он знать то, чего не знала она? — И ты пойдёшь? — спросил Гарри, переведя взор с конверта на девушку. — Думаю, у меня нет выбора. Рано или поздно этот разговор и так произойдёт. — Одна? Саманта вопросительно выгнула бровь. — А что ты предлагаешь? Свою кандидатуру в роли сопровождающего? — фыркнула Саманта, натянуто улыбнувшись. — Или, может быть, целый отряд мракоборцев? — Я серьёзно. — Я тоже. Или ты думаешь, что сову Перси, — девушка кивнула в сторону Гермеса, — перехватили Пожиратели и пытаются меня выманить из школы? — Не думаю, но всякое возможно… — Не будь занудой, — закатила глаза Саманта. — А то я начинаю замечать воздействие Гермионы. Гарри сбивала с толку и немного напрягала привычка русоволосой обращать всё в шутку, но он видел, что она была взволнована не меньше, чем он, а это было всего лишь её защитной реакцией. — Я волнуюсь. Саманта взглянула на него, и то, что она увидела в его глазах, сжало её сердце, хотя лицо её осталось таким же спокойным. — Не стоит. Я схожу, узнаю, что хочет от меня Перси, а потом, если успею, приду посмотреть на отбор, а после всё тебе расскажу. Договорились? Гарри рвано выдохнул, признавая своё поражение. — Договорились. Но всё равно будь осторожнее. Ночь опустилась на замок быстро, равно как и наступило утро. Когда сожительницы Саманты отправились на занятия, она поднялась с кровати и принялась расхаживать по комнате, после чего резко остановилась, глядя на подготовленную с вечера одежду для визита в Хогсмид: разного цвета носки, блузку кремового цвета, приталенные джинсы и зимние туфли. Её наряд определённо требовал вмешательства на свежую голову. Хогсмид встретил Саманту пронзительной свежестью. Солнце бабьего лета ещё грело лицо, но прохладный ветер напоминал, что осень была не за горами. Так странно было находиться здесь легитимно — после событий в Отделе тайн, когда Лукас прибыл с раненной гриффиндоркой в школу, он провёл некоторое время в кабинете Дамблдора, и немного позже, когда она уже пришла в себя, выяснилось, что её дядя наконец подписал согласие о посещении волшебной деревушки. Тогда она не придала этому особого значения, так как её голова была забита совершенно другим, но сейчас это было ей явно на плюс. Хогсмид пустовал, ведь студенты сидели на лекциях, а потому казался ещё более притягательным и интересным, но Саманта вновь не имела возможности насладиться его великолепием — до полудня оставалось всего несколько минут. Паб колоссально отличался от «Кабаньей головы» — здесь не было ни грязи с пылью, ни подозрительных личностей, а саму атмосферу даже можно было назвать вполне уютной. Стоящая за стойкой владелица заведения, розовощёкая мадам Розмерта, приветливо улыбнулась гостье, после чего указала ладонью на конец зала, где находился единственный посетитель. Перси был одет в строгий чёрный костюм, подчёркивающий его не менее серьёзное выражение лица. Заметив Саманту, он поднялся на ноги, а когда она приблизился, протянул ей ладонь. — Мисс Фадж, — кивнул он, пожав её руку. — Благодарю вас, что пришли. От чрезмерной формальности Саманту скрутило, но она заставила себя улыбнуться, что вышло у неё больно уж фальшиво. Когда он был старостой, для него она была одной из многих младшекурсников и он особо не обращал на неё внимания, но с началом работы в Министерстве магии его мировоззрение перевернулось вверх дном. Она помнила, как он смотрел на неё на Чемпионате мира по квиддичу — словно на какое-то божество, которое необходимо оберегать, как зеницу ока, да и потом, на Святочном балу, ничего не изменилось. — Мне искренне жаль, что приходится обсуждать это при таких обстоятельствах, — вздохнул рыжеволосый, сложив перед собой сплетённые в замок пальцы. К их столику подошла официантка и поставила перед ними две кружки сливочного пива, которые Перси, кажется, заказал заранее. — Прежде всего, — начал он, даже не взглянув на напиток, — я хотел бы, чтобы вы знали, что я разделяю вашу скорбь, а также то, что я рядом, если вам нужна помощь. — Спасибо, мистер Уизли. Я это ценю. Надо же, «мистер Уизли». Саманте пришлось приложить усилие, чтобы из неё ненароком не вырвался нервный смешок. Перси откинулся на спинку стула, вздохнул и внезапно вынул палочку. Он коротко взмахнул ею, как делал, наверное, десятки раз в Министерстве, открывая папки с делами. Из кожаного портфеля, что лежал на его коленях, мягко вылетел тубус пергамента, закружился в воздухе и завис между ними. — Завещание, — тихо произнёс Перси. — Написано и подписано лично Корнелиусом Фаджем примерно месяц назад. Он не подавал его в Реестр наследственных дел — видимо, хотел, чтобы это осталось… частным делом. Поэтому сделал меня своим доверенным лицом. Перси взмахнул волшебной палочкой ещё раз, пергамент медленно развернулся, и в следующий миг воздух прорезал голос. Голос Фаджа. Живой, уверенный. Тот самый, который Саманта слышала с детства — из газет, с трибун, в разговорах с Нибсом и чиновниками. Тот, который она ненавидела, но который был неотъемлемой частью её жизни. Её передёрнуло, а по коже пробежал мороз. «Я, Корнелиус Освальд Фадж, в здравом уме и твёрдой памяти, настоящим завещаю всё моё личное имущество — недвижимость, счета в банке Гринготтс, артефакты, коллекции и иные активы — моей родной дочери, Саманте Элизабет Фадж…» Родной дочери… Эти, казалось бы, простые слова, больно кольнули где-то в районе её груди. Тем временем голос продолжил, будто он, Фадж, был здесь, на расстоянии вытянутой руки. Незримый, но живой: «…с тем, однако, условием, что до вступления в законный брак наследница не изменит свою фамилию, не присвоит иную и не откажется от неё в официальных документах и магических реестрах.» Голос умолк, пергамент опустился на стол, и вокруг воцарилась звенящая тишина. Саманта не могла пошевелиться — голос Корнелиуса всё ещё звенел у неё в ушах. Назвав её родной, он разрушил привычный для неё мир. Он никогда не говорил этого при жизни. Никогда. Грудь девушки сжало странное, глубокое чувство, похожее на судорогу. Перси, должно быть, заметил, как она побледнела. — Простите… Я должен был догадаться, что голос… сработает именно так. Я мог применить заклятие немоты… — Ничего, — мотнула головой девушка, пытаясь прийти в себя. — Я в порядке. Наверное. Саманта смотрела в одну точку, не видя на самом деле ничего. После всего того, что между ними произошло, он назвал её своей родной дочерью. Он запер её в фамилии, в крови, которой между ними не было, и несмотря ни на что не отрёкся от неё. — Мне нужно… подумать, — тихо сказала она. — Конечно, — уважительно кивнул Перси. Он был так же потрясён, хотя и по-своему. Саманта встала, пошатываясь от тяжести, которую не могла пока назвать. Она вышла из «Трёх мётел», и солнце на мгновение ослепило её. Внутри неё сражались противоречивые чувства: с одной стороны, Фадж позаботился о том, чтобы его громкая фамилия продолжила существовать даже после его смерти, с другой же — он отдал ей всё, что успел заработать за жизнь. Возможно, в нём проснулась совесть, ведь именно Андерссоны когда-то помогли ему добиться успеха, благодаря чему он взобрался на такие высоты. Другого объяснения у Саманты просто не находилось. Ей не верилось, что у него были хоть какие-то родительские чувства к дочери Пожиратели смерти, который в свою очередь был сыном его давнего конкурента. Гриффиндорка перевела взгляд на квиддичное поле, над которым кружили фигуры в красных спортивных формах. На трибунах также кто-то был: то ли претенденты на игроков сборной, то ли болельщики. Желание присоединяться к ним у Саманты напрочь отсутствовало. Она обязательно поделится со всем этим с Гарри, но не сейчас — позже. Сейчас ей было необходимо самой во всём как следует разобраться. И прежде всего — в самой себе.