Нас с тобой свела судьба

Внутри Саманты всё кипело. Это было не просто раздражение и не просто обида: это была злость, смешанная со страхом, бессилием и с отчаянной, почти болезненной тревогой за Гарри. Она сидела на диване, поджав под себя ноги, и демонстративно смотрела в спину Лукаса, а если точнее — сверлила её взглядом, будто могла прожечь дыру между его лопаток. Он стоял у окна, скрестив руки на груди — напряжённый и одновременно слишком спокойный и слишком уверенный в своей правоте. — Нет, — сказал он уже в третий раз за вечер. И в этом «нет» не было ни тени сомнения. Она всем сердцем желала участвовать в операции, хотела быть среди тех, кто примет оборотное зелье, чтобы запутать Пожирателей смерти и дать Гарри шанс. Саманта должна была быть одной из них. — Это не обсуждается, — добавил Лукас. Вот это её и бесило больше всего. Не обсуждается. Как будто она всё ещё была ребёнком. Она сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Лукас не понимал — никто не понимал. Для них это была операция, стратегия, расчёт, а для неё — это был Гарри. Девушка знала, что Пожиратели будут преследовать их, точно так же как и знала, что состоится опасный бой. И всё равно хотела быть там. Ведь сама лишь мысль о том, что он будет в небе, окружённый врагами, а она в безопасности, была невыносимой. — Ты меня совершенно не понимаешь. Лукас повернулся к ней вполоборота. В его взгляде не было злости, только усталость и тревога. — Я не позволю тебе стать ещё одной мишенью. Не позволю. Она ненавидела это. Ненавидела то, что он был абсолютно прав. Однако навязчивые мысли были куда сильнее этого понимания: если с Гарри что-то случится… Если в небе вспыхнет зелёный свет… Если она узнает об этом позже, от кого-то другого… Она ведь просто не переживёт. Голубоглазая отвернулась, уставившись в спинку дивана, будто там было что-то невероятно интересное. На самом деле она просто пыталась унять дрожь и сдерживать непрошенные слёзы. И злость на Лукаса ей в этом помогала. На кухне гремела посуда: Мэгги, не подозревая или делая вид, что не замечает напряжения в комнате, возилась у раковины. Из магловского радио, стоявшего на подоконнике, доносилась бодрая, почти вызывающе жизнерадостная мелодия — «Stayin’ Alive…» Голос тянул знакомый мотив, и Мэгги тихо подпевала, едва слышно, но с таким спокойствием, будто в мире не готовилась операция по спасению самого разыскиваемого человека Британии. — Ah, ha, ha, ha, stayin’ alive, stayin' alive… Саманта горько улыбнулась — остаться в живых. Вот в чём суть. И именно поэтому она должна быть там. — Ты думаешь, я делаю это из упрямства? — вдруг сказала она, не глядя на Лукаса. Он не ответил сразу. — Я думаю, — медленно произнёс он, — что ты делаешь это из страха. Она резко подняла голову. — Да, — её голос почти сорвался. — Да, из страха! А ты бы не боялся?! В комнате повисла тишина, нарушаемая только ритмичным припевом из радио и звоном тарелок. Саманта встала, прошлась по комнате, после чего снова села. Энергия внутри не находила выхода. Хотелось что-то разбить. Или выбежать наружу. Или уже оказаться в небе, среди заклятий, лишь бы не сидеть здесь и ждать. Ожидание её убивало. «Если план провалится…» — она зажмурилась, не позволяя себе окончить эту мысль. — Пойми, я не хочу сидеть и ждать, — тихо сказала она, опустив плечи. — Я не хочу потом слышать, как всё происходило… если… Она не закончила. Лукас тяжело вздохнул. — Если ты пойдёшь, я буду только отвлекаться. Я буду следить за тобой, переживать, из-за чего не смогу сосредоточиться на миссии. И это уменьшит наши шансы. Ты этого хочешь? Вот она — ещё одна вещь, которую Саманта не переносила. Потому что ответ был очевиден: она не хотела быть слабым местом, из-за которого всё пойдёт не по плану, хотя оставаться в стороне было мучительно. Гриффиндорка снова опустилась на диван, скрестив руки на груди, как обиженный ребёнок, и уставилась в стену. На кухне Мэгги, не прекращая напевать, вытирала руки полотенцем. Песня снова подходила к припеву. — Life goin' nowhere, somebody help me, somebody help me, yeah… «Вот именно — ему нужна помощь. Если не я — то кто?» Русоволосая закрыла глаза и впервые за вечер позволила себе признать правду: она не злилась на Лукаса. Она злилась на то, что не может контролировать судьбу Гарри, а также на то, что, сколько бы она ни боролась, исход всё равно будет зависеть не от неё. После смерти Дамблдора в Саманте действительно что-то умерло. Не вера, надежда или способность любить, а что-то другое, но не менее важное — чувство безопасности. Раньше оно было фоном: незаметным и абсолютно естественным. Стены Хогвартса казались нерушимыми, как мысль о том, что взрослые, мудрые и опытные маги, такие как Дамблдор, всё контролируют. Что есть план. Что есть защита. Но, как оказалось, всё это было лишь иллюзией. Каждый звук отныне стал резче, каждый шорох подозрительным, а каждый взгляд — потенциальной угрозой. Ночью это ощущение становилось невыносимым: кошмары приходили к Саманте без предупреждения. Сначала тишина, тёмный коридор, по которому она шла босиком, а её шаги отдавались эхом. Потом резкий звук, рвущий барабанные перепонки — предсмертный крик Фаджа. Она никогда не была уверена, слышала ли его так на самом деле или её разум дорисовал всё сам. А затем появлялось лицо: искажённое, бледное, с безумным блеском в глазах и ухмылкой, перекошенной злобой. Барти Крауч. Он не кричал, практически не двигался. Просто смотрел на неё и улыбался так, будто всё происходящее было частью тщательно продуманной игры. Иногда он подходил ближе, иногда шептал что-то неразборчивое — возможно, звал её по имени. А иногда просто исчезал, оставляя после себя ощущение, что он всё ещё где-то рядом. Саманта резко просыпалась, судорожно вздыхая, словно выныривала из воды. Сердце колотилось так, будто хотело пробить рёбра. Простыни были влажными от пота, а пальцы дрожали. В первые секунды она не понимала, где находится. Потом приходило осознание: потолок спальни, тёмные очертания мебели. Она переворачивалась на бок, подтягивала колени к груди, пытаясь сжаться, стать меньше, исчезнуть, однако кошмар не уходил. Днём было не легче, ведь мысли то и дело путались. Иногда ей казалось, что она слышит шаги за спиной, даже когда никого не было. Или что кто-то наблюдает. Она стала раздражительной, резкой, замкнутой. Лукас однажды спросил, всё ли с ней в порядке, на что она лишь отмахнулась. И больше всего её мучило то, что она не могла поделиться этим с Гарри — он был, пожалуй, единственным, с кем она могла бы быть абсолютно честной. И она не стала бы от него утаивать услышанные крики во сне, увиденное лицо отца и то, как она до жути боялась закрывать глаза. Голубоглазая представляла, как они сидят вдвоём, как она произносит это вслух, пока его рука сжимает её пальцы, как тогда у озера. Но каждый раз останавливалась. Она видела его взгляд после смерти Дамблдора. Гарри держался из последних сил. Он и так нёс слишком многое — пророчество, ответственность, смерть директора. И её совесть не позволяла добавлять к этому свои ночные ужасы. Им обоим было нелегко. Вечерами она сидела одна, уставившись в одну точку. Внутри было ощущение, что она постепенно теряет контроль не только над действиями, а прежде всего над собственными мыслями. Но Саманта продолжала держаться. Потому что если она развалится — кто тогда будет рядом с ним, когда придёт время? Двадцать шестого июля обстановка в доме накалилась до предела. Через несколько дней Гарри станет совершеннолетним, защитные чары спадут, и потому было принято решение переправить его заранее в Нору, дом семьи Уизли. Весь план звучал разумно и продуманно. Но Саманту это совсем не успокаивало. С самого утра её не покидало предчувствие, словно перед грозой, когда небо ещё было ясным, но воздух уже пахнул озоном. Она не хотела мелькать перед глазами Лукаса, который собирался внизу, о чём говорили его торопливые шаги и звуки закрывающихся ящиков. Девушка не хотела, чтобы он видел её состояние, поэтому заперлась у себя в комнате, которая по какой-то причине казалась меньше обычного и уж точно не такой уютной. Она уселась на кровать, подтянув ноги, и раскрыла книгу — потрёпанный томик с золотистым тиснением. Творчество Артура Конан Дойла всегда действовало на неё успокаивающе: логика, структура, мир, где у каждой загадки было разумное решение, а зло разоблачалось холодным анализом. Но в этот день слова расплывались, а смысл повествования путался. Она перечитывала один и тот же абзац по три раза и не могла вспомнить, о чём он. Строчки превращались в чёрные полосы. В голове звучало только одно слово: сегодня. Голубоглазая отложила книгу и аккуратно провела ладонью по обложке, словно извиняясь, затем подошла к окну: за стеклом был обычный летний день. Сердце неровно билось. Саманта пыталась дышать глубже. Не помогало. Внизу послышались голоса — сначала приглушённые, потом более отчётливые. Она на секунду замерла, но уже в следующую сорвалась с места. Книга упала на кровать, когда она почти бегом вылетела из комнаты. Ступени под ногами казались бесконечными. Каждая отдавалась в висках. Сердце билось так громко, что ей казалось, как его слышно во всём доме. В прихожей стояли Лукас и Мэгги. Андерссон был собранный, в тёмной мантии, с расправленными плечами и сосредоточенным взглядом. Он выглядел старше, чем обычно. Мэгги стояла близко к нему. Он наклонился и поцеловал её в щёку, прижимая к груди. Это было короткое движение, но в нём было слишком много — не только забота и обещание, но и страх, который он старательно прятал. Она провела ладонями по его широким плечам, будто запоминая их форму, подбадривающе улыбаясь, однако в её тёмных глазах Саманта увидела напряжение. Когда-то гриффиндорка сильно не любила Мэгги. Считала её лишней, чужой, совсем не подходящей Лукасу. Теперь она смотрела на неё иначе. Миллер ей больше не мешала. Она поддерживала Андерссона во всём, даже если не всё понимала, и это вызывало в Саманте уважение. Девушка подошла ближе. Она не произнесла ни слова — просто заглянула дяде в глаза. Он шагнул к ней и притянул в объятия. Его руки были тёплыми и сильными, надёжными. — Всё будет хорошо, — прошептал он тихо, но уверенно. — Как только всё закончится, я приду за тобой. И мы вместе трансгрессируем в Нору. Она на секунду нахмурилась, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть его лицо. — Трансгрессируем? На такое расстояние? В её голосе впервые за день прозвучала не тревога, а живая, почти детская заинтересованность. И Лукас вдруг оживился: его губы дрогнули в улыбке, а серые глаза загорелись. — Я рад, что ты спросила. Он чуть приподнял подбородок — тот самый жест, который появлялся, когда он говорил о чём-то, чем по-настоящему гордился. — Это моё изобретение. Гибрид портключа и трансгрессии. Мы используем артефакт как якорь, но само перемещение инициируется как обычная трансгрессия. Благодаря этому радиус увеличивается, ну и стабильность тоже. Саманта моргнула. — Ты невозможен, — фыркнула она, закатывая глаза, при этом широко улыбаясь. И в этой улыбке было всё — от восхищения до отчаянной попытки разрядить обстановку. Лукас же выглядел донельзя довольным, как мальчишка, которому удалось удивить публику. На секунду стало легче. Почти нормально, как раньше. Но момент быстро прошёл. Лукас отпустил её, бросил ещё один взгляд. — Ждите меня. И ушёл. Звук захлопнувшейся двери показался оглушительным. Дом словно замер. Саманта стояла посреди прихожей, а её сердце всё ещё билось слишком быстро. Мэгги тихо вздохнула за её спиной. Ни одна из них не сказала ни слова, ведь слова ничего не меняли. Оставалось только ждать и надеяться, что, когда дверь откроется снова, всё действительно будет хорошо. Ожидание оказалось хуже любого кошмара. Время тянулось медленно, как густой мёд, в котором можно увязнуть и задохнуться. Стрелки часов двигались, но будто нарочно издевательски неспешно. Саманта не находила себе места. Она ходила по комнате взад-вперёд, считая шаги — от окна до стены, от стены до камина. Семь шагов туда. Семь обратно. Снова и снова. Потом резко садилась на диван, хватала край пледа и начинала крутить его в руках, сжимать, расправлять, снова сжимать. Пальцы двигались нервно, как будто от этого зависел исход боя. Мэгги сидела у мольберта — лампа отбрасывала тёплый свет на её лицо. Она водила кистью по холсту — её движения были размеренные, почти механические. Но спокойствие было обманчиво — её чёткие чёрные брови то и дело сходились к переносице, а губы сжимались в тонкую линию. Кисть иногда задерживалась в воздухе на долю секунды дольше, чем нужно. Иногда их взгляды пересекались и тут же расходились. Ни одна не решалась произнести вслух то, что рвало душу. За окнами постепенно стемнело. Летний вечер перешёл в ночь, воздух стал прохладнее, где-то вдалеке лаяли собаки. Миновала полночь. Саманта стояла у окна, вглядываясь в темноту, будто могла разглядеть в ней приближающиеся силуэты. Её сердце стучало в висках. И вдруг она услышала шаги. Голубоглазая буквально подпрыгнула. Одеяло упало на пол — она уже бежала к двери, не чувствуя ног. Мэгги вскочила следом. Дверь распахнулась. На пороге стоял Лукас. Живой, слава Мерлину, хоть и выглядел он… несколько иначе. Плащ был испачкан в болоте: тёмные пятна тянулись по подолу, ткань была местами порвана. Тронутые сединой волосы были растрёпаны, на лице виднелись следы грязи, а под глазами залегли глубокие тени, которые невозможно было скрыть. Несмотря на это, на его губах мелькнула вымученная улыбка. И от этой улыбки сердце Саманты пропустило удар. Потому что это была не улыбка победителя. Её губы пересохли от волнения. Она вдруг поняла, что физически не может выдавить из себя мучающий её вопрос. Лукас вошёл внутрь, медленно закрыв за собой дверь. Несколько секунд он молча стоял, будто собираясь с силами. — Всё закончилось… — начал он и резко замолчал. Он провёл рукой по лицу, оставляя тёмный след. — Гарри в Норе. Облегчение накрыло её волной. Гарри жив. Но Лукас продолжил. — Грюм… мёртв. Саманта не могла поверить в услышанное. Грюм всегда казался могущественным, несокрушимым. — Его убили в воздухе. Она не успела осмыслить первое, как прозвучало второе. — Букля, сова Гарри, тоже мертва. Она пыталась его защитить, тем самым чуть не выдав его. Саманта представила, как Букля летела в темноте, а затем внезапную вспышку зелёного света. В горле стало тесно. — Джордж… — Андерссон сглотнул, — лишился уха. Но угрозы жизни нет. Она медленно вдохнула. Перед глазами вспыхнули образы: небо, заклинания, крики, падающие тела. Лукас шагнул к ней, будто опасаясь, что она упадёт. — Гарри добрался, — повторил он тихо. — Он в безопасности. Саманта коротко кивнула. Гарри жив — это должно было быть главным. Однако цена этому была немалой, и с каждым днём она будет только расти. Решение отложить перемещение в Нору далось неожиданно легко. Если бы это случилось неделей раньше, Саманта спорила бы, доказывала, требовала. Она бы не вынесла мысли, что остаётся в стороне, пока всё происходит без неё. Но теперь она видела Лукаса: как он передвигался по комнатам, а его глаза растерянно бегали по находящимся вокруг предметам. Поэтому она не стала настаивать. — Мы прибудем туда на свадьбу, — сказал он однажды вечером, когда они сидели за кухонным столом. — Билл и Флёр пригласили нас обоих. Война разрасталась, люди каждый день погибали, мир трещал по швам, и где-то посреди всего этого — свадьба. Саманта долго молчала после его слов. Билл Уизли и Флёр Делакур — эта пара показалась ей… необычной. Билл — спокойный, весёлый и в то же время рассудительный, общительный, немного ироничный, со шрамами на лице. Флёр — сияющая, гордая, почти холодная в своей красоте. Вейла, воспитанная во французской утончённости, с безупречной осанкой и акцентом, который невозможно было спутать. Они были противоположностями. Но, может быть, именно поэтому они дополняли друг друга. И, возможно, это событие действительно было необходимо. Не из-за того, что оно заставит войну исчезнуть, а скорее из-за того, что отказ от радости был бы равен признанию, что тьма уже победила. В магловском бутике, неподалёку от дома Андерссона, Саманта долго стояла перед рядами платьев. Она проводила пальцами по тканям — шёлк, атлас, шифон. Ей хотелось чего-то сдержанного, без вычурности и без показного блеска, но в то же время изысканного. И тогда она увидела его: бордовое платье в пол. Глубокий винный цвет — не кричащий, но вполне насыщенный и многообещающий. Ткань мягко струилась, ловя свет при каждом движении. Линия плеч открытая, но не вызывающая, а талия аккуратно подчёркнута, без лишней театральности. В примерочной Саманта смотрела на своё отражение долго, пытаясь улыбнуться себе в зеркале. Бордовый подчёркивал её небесно-голубые глаза, делая их ярче. Она выглядела взрослее. Уже совсем не девочкой, а молодой женщиной, которая имела собственные планы на свою жизнь. — Берём, — сказала она тихо. Лукас лишь одобрительно кивнул. Следующим пунктом был подарок. Ювелирный магазин встретил их мягким светом и запахом полированного дерева. В витринах мерцали серьги, подвески, браслеты — настолько красивые, что глаза разбегались. — Для Флёр что-то должно быть… утончённым, — заметил Лукас. Саманта согласилась. Они остановились на украшениях с жемчугом. Небольшие серьги-капли и тонкая нить ожерелья. Они очень подходили её натуре. Для Билла выбор подарка оказался проще. Коллекционный виски — выдержанный, в тёмной бутылке с лаконичной этикеткой. — Он оценит, — сказал Андерссон. Саманта лишь кивнула. Но самым особенным подарком стала картина. Мэгги работала над ней несколько дней, почти не выходя из мастерской. Это было лавандовое поле Прованса. Бесконечные ряды сиренево-фиолетовых цветов, уходящие к горизонту, тёплое золотистое небо и маленький домик вдалеке, утопающий в розовых лучах заката. Смотря на полотно, можно было почти почувствовать запах лаванды и тёплый ветер южной Франции. — Чтобы она не забывала дом, — сказала Мэгги, когда закончила. Когда всё было готово — платье, коробки с подарками, аккуратно упакованная картина — Саманта вдруг осознала, что впервые за долгое время внутри неё не было паники. Несмотря на опасность, впереди её ждало веселье, смех, танцы. Встреча с Гарри, в конце концов. И потому её сердце наполнялось необъяснимым теплом. В день свадьбы Саманта проснулась раньше обычного, когда свет только начинал пробиваться сквозь занавески, а летний воздух был ещё прохладным после ночи. В доме стояла особенная тишина — не тревожная, как в последние недели, а наполненная ожиданием праздника. Она поднялась, осторожно коснувшись босыми ступнями пола, и подошла к окну. День обещал быть прекрасным. Подготовка заняла почти всё утро. Бордовое платье мягко скользнуло по коже. Сперва ткань приятно холодила, а потом быстро согрелась от тепла её тела. Платье подчёркивало талию, плавно спускалось к полу, создавая ощущение лёгкости в каждом шаге. Перед зеркалом Саманта аккуратно накрутила волосы: светлые локоны ложились мягкими волнами, обрамляя лицо. Там же она надела бижутерию — тонкие серьги и браслет, не перегружая образ. Туфли щёлкнули каблуками по полу, и она сделала несколько шагов, привыкая к ощущению. Лукас появился в дверях чуть позже. Чёрный классический костюм сидел на нём идеально, как и белая рубашка, а красный галстук добавлял оттенок торжественности. Он выглядел собранным и спокойным, но Саманта заметила, что его плечи были всё равно чуть напряжены. Это уже стало частью него. — Выглядишь… — начал он и замолчал, улыбнувшись. — Опасно красиво. Она закатила глаза, но улыбка предательски выдала её удовольствие. Мэгги, спустившись вниз, остановилась, оценивающе оглядев их обоих. — Просто отрада для моих глаз, — тихо сказала она, довольно улыбнувшись. Она поцеловала Лукаса в щёку, задержав ладонь на его плече на секунду дольше обычного, после чего крепко обняла Саманту. — Приятного вечера. Когда они вышли за порог дома, солнце уже стояло высоко. Воздух пах летом и свежей травой. Лукас протянул ей руку, и Саманта вложила свою ладонь в его. — Готова? Она кивнула. Трансгрессия всегда была для неё крайне неприятной — мир скрутился и на мгновение исчез, а внутренности неприятно сжались. И вдруг — всё закончилось. Она распахнула глаза. Прямо перед ней расстилался огромный белый шатёр. Он ярко сиял в солнечном свете, словно облако, опустившееся на землю. Ткань мягко колыхалась на ветру. Столбы шатра были увиты белыми и золотистыми цветами — розами и лилиями, а также гирляндами из зелени. Они двинулись вперёд. Их встретила настоящая орда официантов в белых мантиях, скользящих между гостями с подносами, на которых сверкали бокалы с шампанским. Рядом играл оркестр — музыканты в раззолоченных костюмах с инструментами, что переливались на солнце. Музыка была лёгкой, праздничной, будто старалась убедить всех присутствующих: сегодня нет ни войны, ни горя. Внутри уже собирались гости. Первой к ним поспешила Молли Уизли. Она выглядела взволнованной и счастливой одновременно: её щёки раскраснелись, а глаза блестели. — Саманта, дорогая! Она расцеловала её в обе щеки и крепко прижала к себе, почти по-матерински. В этих объятиях было столько тепла, что у Саманты на секунду перехватило дыхание. — Я так рада тебя видеть. Как ты? Всё в порядке? — Да, миссис Уизли, — тихо ответила она, стараясь улыбнуться. Молли переключилась на разговор с Лукасом, расспрашивая о дороге и здоровье. Саманта тем временем оглядывала шатёр. Где он? Она искала его среди гостей — в каждой тёмной макушке, в каждом движении. Но Гарри не было. Она заметила Рона — высокого, с немного смущённой улыбкой, рядом с которым стояла Гермиона. Саманта, даже не думая, поспешила к ним. — Саманта! Они быстро обнялись в знак приветствия. — Ты прекрасно выглядишь, — сказала Гермиона, внимательно вглядываясь в её лицо. — Как ты себя чувствуешь? — Спасибо, ты тоже. Я в порядке. Гарри скоро подойдёт? Рон замялся. Его глаза метнулись по шатру, будто он надеялся увидеть ответ среди гостей. Гермиона тихо вздохнула. — Орден решил, что… безопаснее будет, если он не появится. Это ради него же, — быстро добавила она. — Сама понимаешь… Столько глаз и риска… Саманта почувствовала, как что-то сжалось внутри. Да, она понимала. Она знала, что это правильно. Но сердце всё равно болезненно кольнуло. Она поникла, опустив взгляд. Гермиона осторожно коснулась её руки. — Он хотел бы быть здесь. Ты это знаешь. И это она знала. Однако всё равно было больно. Музыка стала громче, разговоры стихли, гости начали занимать места. Волнение лёгкой волной пробежало по шатру: начиналось торжество. — Леди и джентльмены, мы собрались здесь ныне, чтобы отпраздновать союз двух верных сердец… Голос звучал торжественно, раскатисто, наполняя белый шатёр особой значимостью момента. Слова поднимались под купол, растворялись в цветах и золотистом свете. Но до Саманты они доходили будто сквозь воду. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела вперёд, но ничего не видела. Конечно, она заметила Флёр. В белоснежном платье та выглядела почти нереально — как будто свет исходил не от солнца, а от неё самой. Ткань струилась серебристым отблеском, длинная фата мягко спадала по плечам. Её движения были плавными, но уверенными, а то, как она смотрела на Билла, не оставляло сомнений в искренности её чувств к нему. Шрамы на лице молодого мужчины ничуть не портили торжественности — напротив, придавали ей честность. Он смотрел на неё так, будто в шатре больше никого не существовало. Но сердце Саманты словно придавили камнем. Прошлой ночью она долго не могла уснуть. Лежала, глядя в темноту, и представляла, как на нём будет сидеть костюм. Возможно, немного неловко — он никогда не чувствовал себя комфортно в официальной одежде. Рукава чуть длиннее, чем нужно и галстук, который он будет автоматически поправлять, когда будет нервничать. Она представляла, как его зелёные глаза вспыхнут, когда он увидит её в бордовом платье. Как он остановится на секунду и затаит дыхание. Как они сядут рядом за столиком и будут говорить без остановки. Он расскажет что-то серьёзное, а она язвительно отзовётся, и он закатит глаза. А потом он пригласит её на танец. Она почти чувствовала его тёплую ладонь на своей талии. Его близость. Как он наклонится чуть ближе, и между ними останется всего несколько сантиметров воздуха. Как его дыхание коснётся её щеки. Как он притянет её осторожно, но настойчиво. И… — Объявляю вас мужем и женой! Аплодисменты разорвали воздух. Саманта моргнула, резко вернувшись в настоящее. Гости поднялись; кто-то смеялся, кто-то утирал слёзы. Билл наклонился к Флёр, и их поцелуй вызвал новую волну радостного шума. Начался первый танец. Музыка была нежной, почти интимной. Молодожёны двигались плавно и очень уверенно, будто давно отрепетировали каждое движение. Затем мелодия сменилась. Оркестр вдруг заиграл громче — живо и призывно, так, что невозможно было остаться на месте. Стулья задвигались, пары начали подниматься, как вдруг рядом раздался почти визг: — Виктор! Гермиона выронила свою маленькую расшитую бисером сумочку. Несколько человек обернулись. Перед ней стоял Виктор Крам. Высокий, темноволосый, с теми же тёмными пронзительными глазами. Чёрный парадный костюм сидел на нём строго и элегантно. — Я и не знала, что ты… Мерлин… как приятно тебя видеть… Ну как ты? Уши стоящего рядом Рона стремительно залились алым. — Как это ты здесь оказался? — спросил он слишком громко. Крам приподнял брови. — Флёр пригласила. Болгарин перевёл взгляд на Гермиону. — Не станцуешь со мной? И в тот же миг перед ним вырос Рон, словно массивная скала. — Гермиона уже пообещала танец мне. Он почти схватил её за руку и повёл к танцующим, не оставив пространства для ответа. Крам посмотрел им вслед и лишь пожал плечами. Саманта, наблюдавшая сцену чуть поодаль, не смогла сдержать лёгкую усмешку. — Похоже, ты всё ещё производишь эффект, — тихо сказала она. Крам повернулся к ней. — Мы знакомы? — спросил он, чуть прищурившись. — Я мог видеть тебя где-то раньше? — В Хогвартсе. Во время Турнира Трёх Волшебников. Он внимательно посмотрел на неё. — Да… возможно. Тогда было много людей. Она кивнула. — Я была младше. И менее заметной. Крам слегка наклонил голову, улыбнувшись. — Сейчас ты очень даже заметная. Саманта улыбнулась ему в ответ. — Твой английский стал лучше, — заметила она. — Я стараюсь, — ответил он, довольно принимая комплимент. Они присели за один из столиков, где было чуть тише и спокойнее. Крам рассказывал о квиддиче, о поездках, о том, как изменился мир за последние годы. Его низкий и спокойный голос было приятно слушать. В нём не было суеты или нервозности. И это было странно успокаивающе. Музыка сменилась на более плавную и ритмичную. — А ты никому не пообещала танец? — спросил он. Саманта приподняла бровь. — Похоже, нет. Он встал и протянул ей руку. Она легко вложила свою ладонь в его. Танец с Крамом оказался неожиданно лёгким. Он двигался уверенно, ведя мягко, но точно. Его рука на её спине была тёплой и надёжной. Она позволила себе улыбнуться. И вдруг, в повороте, её взгляд зацепился за знакомую фигуру. Лукас стоял у края шатра, разговаривая с мистером Уизли. Он слушал внимательно, кивал, но время от времени его взгляд скользил к танцующим, прежде всего к ней. И каждый раз, когда их глаза встречались, он чуть приподнимал большой палец вверх — мол, всё отлично. И тогда Саманта почувствовала, как камень в груди становился чуть легче. Но в какой-то момент — уже в середине очередного поворота — Саманта почувствовала на себе ещё один взгляд. Не мимолётный, а настойчивый. Когда Виктор вновь закружил её, и шатёр, столы, золотые гирлянды смешались в мягкое пятно, она на долю секунды поймала источник этого ощущения. Это был невысокий рыжеволосый парень её возраста с карими глазами и рассыпанными по переносице веснушками. На нём был простоватый на вид чёрный костюм, чуть великоватый в плечах. Он стоял в стороне от танцующих, держа бокал шампанского, и смотрел прямо на неё. Не на Виктора, который мог бы быть его кумиром. А именно на неё. «Ещё один Уизли», — машинально подумала Саманта. Их, казалось, невозможно было сосчитать. Но что-то в его взгляде заставило её сердце сделать странный, резкий толчок. Этот взгляд показался ей знакомым. Она резко моргнула и отвернулась, будто стряхивая с себя наваждение. Музыка закончилась мягким аккордом. Виктор остановился, слегка склонив голову. — Ты хорошо танцуешь, — сказал он спокойно. — А ты хорошо ведёшь. Они вернулись за столик. Официанты сновали между рядами стульев, разнося напитки и закуски. Виктор начал рассказывать историю о матче — о том, как один ловец умудрился проглотить снитч во время дождя, а потом уверял судей, что это был «тактический манёвр». Саманта искренне смеялась, чуть запрокинув голову. И в этот момент над ними кто-то нарочито громко прочистил горло. Они одновременно подняли головы. Тот самый рыжеволосый парень. Вблизи он выглядел ещё моложе, чем ей показалось сначала. Веснушки были гуще, чем она заметила издалека. Пальцы, сжимающие бокал шампанского, чуть побелели от напряжения. — Можно присоединиться? — спросил он. — Конечно, — коротко ответил Виктор, кивнув. Парень сел. — Барни Уизли, — представился он. Саманта слегка склонила голову. — Саманта. Виктор ограничился коротким взглядом, после чего снова повернулся к ней, продолжая свой рассказ, будто ничего не изменилось. Барни старательно делал вид, что слушал Виктора, и даже пытался улыбаться, но каждые несколько секунд его взгляд возвращался к Саманте. В груди у девушки снова возникло то странное ощущение узнавания. Она украдкой посмотрела на него внимательнее. То, как он держал плечи, будто привык быть выше и то, как его взгляд иногда становился неожиданно жёстким и тут же смягчался, только добавляло подозрений. Сердце Саманты на секунду ускорилось. Она заставила себя улыбнуться, поддерживая разговор Виктора. Барни сделал глоток шампанского, пальцы его всё ещё крепко сжимали ножку бокала. Он что-то ждал. И Саманта вдруг поняла — он нервничал, и нервничал вовсе не как неловкий парень, подсевший к симпатичной девушке, а как человек, которому было что скрывать. — Так кем ты приходишься Биллу, Барни? — неожиданно спросила Саманта, обращаясь к рыжеволосому. — Кузеном, — быстро ответил парень. — А с кем пришёл? — продолжила она, чуть склонив голову. — Ни с кем. — Ни с кем? — она изобразила лёгкое удивление. — И как это у тебя нет девушки? Она сказала это шутливо, с мягкой улыбкой, но внимательно наблюдала за его реакцией. Барни улыбнулся в ответ уголками губ и пожал плечами. — Бывает. Виктор, сидевший напротив, чуть усмехнулся. — Если тебе станет легче, — произнёс он с оттенком ироничной усталости, — у меня тоже нет девушки. Хотя я всемирно известный спортсмен. Барни кивнул. — Бывает. И между ними повисла натянутая пауза, в которой чувствовалось тихое соперничество, которое не проговаривалось вслух. Саманта почувствовала это напряжение почти физически. И вдруг она резко встала. — Барни, — сказала она, будто мысль только что пришла ей в голову, — раз ты здесь уже бывал… может, покажешь мне сад? Я совершенно не ориентируюсь. Будет неловко заблудиться. Барни поднялся мгновенно. — Конечно. Он поставил бокал на стол, даже не допив шампанское. Виктор остался сидеть, наблюдая за ними внимательным, чуть прищуренным взглядом. — Не потеряйтесь, — коротко сказал он. Саманта лишь улыбнулась в ответ. Когда они вышли из шатра, шум музыки стал глуше, а вечерний воздух был прохладнее. Лёгкий ветер колыхал гирлянды огоньков, развешанные между деревьями. Вдалеке слышались смех и звон бокалов, но здесь, в саду, было почти тихо. Гравий мягко хрустел под ногами. Барни шёл рядом. Близко. — Красиво здесь, — произнесла голубоглазая, оглядывая кусты, аккуратно подстриженные живые изгороди, золотистые фонарики. — Да, — ответил он. — Очень. Он не смотрел по сторонам. Он смотрел на неё. Саманта чувствовала это кожей. Сердце начало биться быстрее. Теперь, вдали от света шатра, его лицо казалось другим. Тени ложились на черты, сглаживая веснушки, делая взгляд глубже. И снова это ощущение. Она вдруг остановилась, повернувшись к нему. — У тебя неплохо получилось. Но меня не так легко провести. Барни удивлённо моргнул. — Не понимаю, о чём ты. Его взгляд скользнул по её лицу — глаза, губы, снова глаза — словно он пытался считать, насколько много она уже знает. Но она лишь фыркнула. — Думаю, ты всё прекрасно понимаешь, Барни Поттер. Или Гарри Уизли? Как тебе больше нравится? Он замер. На лице промелькнуло сразу несколько эмоций: от удивления до растерянности. — Как… как ты догадалась? Она шагнула ближе. Теперь между ними оставалось меньше полуметра. — Элементарно, Ватсон, — усмехнулась она. — Во-первых, ты смотрел на меня совсем не как незнакомец. Она прищурилась. — И это выглядело так, будто ты в любой момент бросишься меня целовать. Убив перед этим Виктора, естественно. Она наклонилась чуть ближе, понизив голос: — Но, буду честна, я предпочла бы, чтобы действие зелья как можно скорее закончилось. Я не фанатка рыженьких, знаешь ли. Не в обиду всем Уизли. Предпочитаю твои натуральные непослушные чёрные волосы. На секунду повисла тишина. А потом он выдохнул и рассмеялся. Облегчение буквально сошло с его плеч, а напряжение, которое он держал всё это время, растворилось. — Я думал, ты не узнаешь, — признался он, проводя рукой по волосам. — Мы старались сделать всё правдоподобно. — «Мы»? — приподняла бровь Саманта. — Орден настоял. Решили, что так безопаснее. Она посмотрела на него внимательно. Теперь, когда она знала, маскировка казалась почти прозрачной. Да, черты были изменены. Но она видела в нём Гарри даже сквозь иллюзию. — Ты правда думал, что я не узнаю тебя по взгляду? — тихо спросила она. Он перестал улыбаться. — Я не был уверен, что ты вообще захочешь меня видеть, — признался он неожиданно серьёзно. Вот это она не ожидала. — Гарри… Теперь уже он сократил расстояние. — Когда я увидел, как ты танцуешь с Крамом… — он осёкся, сжав челюсть. — Я чуть не выдал себя. Она скрестила руки, но улыбка всё равно пробивалась. — Да? И что бы ты сделал? Вызвал его на дуэль? Или просто героически упал в обморок? — Очень смешно, — пробормотал он, но в голосе не было злости. Только тепло. Вечерний воздух стал тише. Саманта смотрела на него — уже не на «Барни», а на Гарри, и её сердце, которое весь вечер было тяжёлым, теперь билось иначе. — Ты всё-таки пришёл, — сказала она тихо. — Конечно пришёл, — ответил он так, будто это было очевидно. — Я бы не упустил шанс увидеть тебя… такой. Русоволосая закатила глаза. — Осторожнее. Ещё немного — и я подумаю, что действие зелья распространяется и на комплименты. Он усмехнулся, а потом — уже без шуток — осторожно коснулся её руки. Ненадолго, но достаточно, чтобы она почувствовала, что это не иллюзия, а действительно он. И в этот момент шатёр, гости, маскировка, безопасность — всё отступило на второй план. — Я скучал. Мне тебя не хватало. Я был так растерян. Мне было сложно. Вместе с Дамблдором во мне что-то умерло. Я привык, что он… просто есть, — парень рвано выдохнул. — Даже когда я злился на него, когда не понимал его решений. А теперь… теперь я не знаю, что мне делать со всем тем, что он мне оставил. Пока он говорил, действие оборотного зелья слабело. Сначала почти незаметно — черты лица постепенно менялись, рыжий оттенок волос начал тускнеть, растворяться, а веснушки поблекли. И через несколько секунд перед ней уже стоял он. Настоящий Гарри Поттер. Чёрные непослушные волосы, чуть растрёпанные ветром. Бледное лицо. И те самые зелёные глаза. Саманта смотрела на него и не отводила взгляда. Он говорил о страхе. О том, что чувствовал ответственность за всех и что до ужаса боялся потерять ещё кого-то. — Иногда я думаю, что должен держаться подальше от всех, — признался он хрипло. — Чтобы никто больше не пострадал из-за меня. Саманта медленно покачала головой, но всё ещё молчала, позволяя ему договорить. — Но потом я вижу тебя… — он сглотнул. — И понимаю, что не могу. Музыка из шатра доносилась приглушённым эхом, а между ними повисла тишина. Саманта подняла руку и коснулась его щеки. — Я тоже скучала, — прошептала она. Он выдохнул, будто только сейчас позволил себе дышать. И в следующую секунду расстояние между ними исчезло. Поцелуй не был осторожным и робким, как в первый раз. Он был долгим, глубоким, настоящим. В нём было всё — тревога последних месяцев, страхи, тоска, облегчение, желание убедиться, что они оба живы и здесь. Его руки скользнули к её талии, притягивая ближе. Она чувствовала, как быстро бьётся его сердце, как он прижимает её к себе — не жадно, а так, будто боялся отпустить. Она ответила тем же, совершенно без сдержанности. Её пальцы запутались в его волосах. Она почти не замечала прохладного воздуха вокруг — только его тепло, его дыхание, его присутствие. Время будто остановилось. Это было обещание: что бы ни происходило дальше, каким бы тёмным ни стал мир, они выбирают друг друга. Они отстранились нехотя. Ещё мгновение их лбы соприкасались, дыхание смешивалось, а улыбки были такими же неловкими, как у детей, пойманных на чём-то запретном. Саманта тихо рассмеялась, пытаясь привести дыхание в порядок. Гарри провёл ладонью по волосам — жест, который всегда выдавал его волнение. — Пора возвращаться, — произнёс он наконец чуть хрипло. Девушка прищурилась. — А если тебя увидят? Он оглянулся в сторону шатра, откуда доносился гул голосов и музыка. — Не думаю. У каждого сейчас свои заботы… — уголок его губ дёрнулся. — И немного алкоголя в крови. Я просто хочу найти Рона и Гермиону и сказать, что всё в порядке. Они наверняка волнуются. — Значит, я плохо на тебя влияю, раз ты из-за меня устраиваешь побеги? Он посмотрел на неё с тем самым озорным выражением, которое появлялось редко, но каждый раз заставляло её сердце ускоряться. — Ради тебя я и не на такое способен, — произнёс он интригующе, поиграв бровями. Она медленно приподняла бровь в ответ. — Заинтересовал, — протянула она и взяла его под локоть. Он фыркнул. — Не заставляй меня произносить это вслух. — Ты сам начал! Они двинулись обратно по садовой дорожке. Теперь, когда маска спала, идти рядом с ним было странно волнительно и одновременно легко. Перед самым шатром Гарри замедлил шаг. — Если что, — тихо сказал он, — я снова стану Барни. Она усмехнулась. — Надеюсь, ненадолго. Мне по душе оригинальная версия. — Тогда постараюсь не разочаровать. Из шатра вырвался громкий взрыв смеха и аплодисментов — видимо, кто-то произносил особенно удачный тост. Они переглянулись. — Готова? — спросил он. — Всегда. Они едва ступили под своды шатра, как нечто большое и серебристое с оглушительным треском пробило тканевый навес и прямо посреди танцующих приземлилась огромная сверкающая холодным светом рысь. Музыка оборвалась и все лица обратились к серебристому зверю. И тогда Патронус разинул пасть. Низкий голос, принадлежащий Кингсли Брустверу, сообщил: — Министерство пало. Скримджер убит. Они уже близко. Слова ударили сильнее любого заклинания. Мир вокруг Саманты стал вязким, как во сне. Звуки растянулись, движения замедлились. Серебряная рысь начала таять — её контуры расплывались, свет померк. Вокруг взорвался хаос: кто-то вскрикнул, кто-то выхватил палочку. Несколько гостей с громкими хлопками трансгрессировали прямо с места, оставив после себя запах жжёного воздуха. Другие ещё только начинали понимать, что произошло — их лица медленно поворачивались к месту, где только что стоял Патронус, а там уже оставалась лишь холодная пустота. Заклинания засвистели в воздухе. Вспышки света отражались от столов и от испуганных глаз. Гарри среагировал раньше, чем осознал, схватив Саманту за руку крепко, почти болезненно, чтобы их не разнесло в разные стороны. В ту же секунду над их головами со свистом пронеслась яркая вспышка — было ли это защитное заклинание или что-то куда опаснее, они не знали. Ткань шатра снова затрещала. — Саманта! — чей-то голос прорезал гул. Ей показалось, что это Лукас. Но в толпе всё смешалось. Она всматривалась, пытаясь выхватить знакомые черты, но люди метались, заслоняли друг друга, исчезали с громкими хлопками. — Гарри! — рядом закрутился Рон. — Где Гермиона?! Гарри резко оглянулся, всё ещё не выпуская руку Саманты. Раздался взрыв, шатёр содрогнулся. Саманта почувствовала, как её ладонь — липкая и влажная от пота — начинала выскальзывать из такой же горячей и напряжённой руки Гарри. Пальцы сжались крепче, но толпа рванула в сторону, чьё-то плечо врезалось ей в бок, кто-то налетел сзади, и их руки разомкнулись. — Саманта! Голос Гарри утонул в гуле заклинаний и криков. В следующую секунду перед ней пронёсся чёрный силуэт — быстрый, почти неразличимый. Она встретилась с ним глазами всего на долю секунды. Саманта знала эти глаза. И ненавидела. И всё же именно его кровь текла в её жилах. Мир вдруг резко сжался. Живот болезненно скрутило — знакомое ощущение насильственной аппарации. Воздух исчез, лёгкие сжались, тело вывернуло изнутри. Шатёр, крики, вспышки света — всё растворилось. Она больно приложилась головой о что-то твёрдое и холодное. В ушах зазвенело, перед глазами вспыхнули белые искры. Сознание расплывалось, как чернила в воде. Где-то далеко, теперь уже слишком далеко, звучал отчаянный крик Гарри. А затем всё исчезло.