Часть 10
1 апреля 2023 г., 19:26
Снова эти белые, давящие стены. Снова запах лекарств, антисептика и смерти. Снова эта чёртова больничная палата. И снова — жуткая, пульсирующая головная боль. Лучше бы умер. Наверное.
Юнги поморщился до поплывших в глазах чёрных пятен — яркий свет ламп с потолка лезвием бил по сетчатке. Он глубоко вдохнул — воздух слегка пах имбирным печеньем. Лёгкий, сладкий и до боли родной аромат. Юнги заставил себя повернуться на шершавой подушке.
В дверях стоял Тэхён. В руках он держал бумажный стакан с какао, из которого вился пар. Его глаза были опухшими, под ними залегли тени от бессонных ночей. Искусанные губы дрожали, но он всё же улыбнулся. Слабо. Осторожно. Будто боялся, что Юнги исчезнет, если он вдруг моргнёт.
— Ты очнулся… — выдохнул Тэхён. Голос у него осип, будто он умирал вместе с Юнги.
Тэхён подбежал к кровати, поставил стаканчик с какао на тумбу и сел рядом, не отводя взгляда от ещё бледного лица.
— Ты нас так, чёрт возьми, напугал! — голос Тэхёна задрожал, в нём зазвенела злость, натянутая поверх слёз. — Я думал… — он запнулся, — Я думал, что тебя больше нет.
Юнги хотел бы ответить. Хотел бы спросить, почему тот пришёл. Неужели простил? Но язык лежал мертвым грузом, губы пересохли, и ощущались потрескавшейся глиной.
— Во-ды… — прохрипел он, едва различимо.
Тэхён тут же метнулся к графину, налил воды и аккуратно помог приподняться. Поднёс стакан к губам. Жидкость была холодной, почти ледяной, но сладкой, как спасение. Юнги отпил чувствуя, как жизнь медленно возвращается.
— Спасибо, — выдохнул он чуть увереннее. И просто смотрел. Смотрел, не отрываясь. Он скучал по этому лицу до боли в сердце. До боли во всём теле.
— Какого чёрта, Юнги?! — сорвался Тэхён, и альфа чуть не умер снова — он назвал его по имени. Просто. Без злобы. Наконец-то.
— Зачем ты так рисковал?! Мы с Хоби чуть с ума не сошли, когда Соджун сказал… — он не закончил.
Он не сказал, что потерял сознание, услышав голос Соджуна в динамике телефона. Не сказал, что истерично рыдал в больничном коридоре, вцепившись в Хосока, когда врачи сообщили: клиническая смерть. Юнги умер. Хоть и ненадолго.
— Раз ты здесь… значит, я в раю? — слабая, но искренняя улыбка появилась на губах Юнги.
— Идиот! — всхлипнул Тэхён, — Я думал, потерял тебя навсегда, ты понимаешь это?
Он хотел ударить Юнги. Он должен был. Но вместо этого сжал простынь в кулаке, когда хотелось сжать чужое горло, да покрепче, но увы. Потому что, черт возьми, рад был видеть его живым и относительно здоровым. Он его всё ещё любил.
— Если бы я знал, что нужно просто умереть, чтобы ты пришёл… я бы сделал это гораздо раньше, — сказал Юнги с серьёзностью, от которой защемило внутри.
— Ты и умер, идиот! — голос Тэхёна жалобно дрогнул, в глазах блеснули слёзы. — У тебя сердце не билось больше двух минут. Врачи вытащили тебя с того света!
— Приятно восставать из мёртвых рядом с тобой, — шепнул Юнги, не сводя глаз с его лица.
— Чёртов подлиза, — всхлипнул Тэхён со смехом и уткнулся лбом в его ладонь, — Я чертовски люблю тебя. Умноженное на миллион…
— Бесконечно-бесконечно, медвежонок, — ответил альфа и слабо сжал чужие пальцы в своей руке.
***
Наверное, каждый ребёнок мечтает поскорее вырасти — стать сильным, независимым, свободным. Когда-то, каждому из нас казалось, что взрослый мир — это бесконечное могущество, где можно принимать решения, не спрашивая разрешения, ходить, куда хочется, и делать, что угодно. Но Мин Юнги в это «каждому» не вписывался. Его детство закончилось раньше, чем он успел его осознать. Не постепенно, а резко, как удар плетью — бац! — и всё. Единственное, что осталось от той беззаботной поры — старая деревянная шкатулка с отцовскими дневниками и несколькими выцветшими фотографиями, где ещё можно разглядеть улыбку, которая давно почти не появляется на лице. Возможно, детство заканчивается тогда, когда ты впервые понимаешь, что смерть — не сказка, не кино, не далёкое «когда-нибудь». Юнги понял это в семь лет. Он лежал на больничной кушетке с треснувшими рёбрами, лицом, покрытым синяками, и в глазах больше не было ни слёз, ни страха — только пустота. Матрас под ним давно напитался его кровью и болью. Он смотрел в потолок и спрашивал себя: «Почему? За что? Что я сделал не так?» А в восемь лет он уже знал наверняка: детство закончилось. Потому что детский дом, в который его отправили, был больше похож на тюремный лагерь. Или даже на концлагерь, если быть честным. Там не было ни заботы, ни тепла, ни понимания. Только холодные взгляды, запах старого дешёвого мыла и вечная борьба — за еду, за уважение, за жизнь. Там он впервые понял, что в этом мире ты — один. И если сам себя не спасешь, то не спасёт никто. Когда-то он верил в волшебство. Верил, что может стать кем угодно — супергероем, учёным, художником. Но вера разбилась о жизненные реалии, как стекло под сапогом. Американский приют быстро дал понять, что мечты — это привилегия. Не его. И он перестал мечтать вовсе. Иерархия, насилие, угнетение, шантаж, расизм — всё это было неотъемлемой частью его нового дома, где слово «детство» звучало как насмешка. В девять его забрали в приёмную семью. Только от «семьи» там осталась лишь вывеска на фасаде. Люди брали сирот исключительно ради денег от государства. Юнги получал не ласку — крики, не объятия — удары. В девять он впервые сбежал. Прятался под мостами, спал в коробках, питался крошками, которые удавалось выкрасть на заправках и в супермаркетах. Он цеплялся за жизнь так, будто другого шанса у него не будет. Но один из продавцов однажды заметил его, поймал за худое запястье и сдал полиции. Его вернули туда, откуда он бежал. В одиннадцать его снова взяли под опеку. И снова — не люди, а чудовища. "Отец" — старый извращенец, у которого в глазах горел хищный блеск. Юнги чудом отбился и вырвался из его лап, но расплатился за это сломанной рукой. Тогда он бежал снова. Шок, паника, боль — всё смешалось в голове, но он знал точно: никогда, никогда больше он не позволит себя сломать. В двенадцать он снова оказался на улице. И как бы это ни звучало, он там нашёл то, чего не было в приютах и приёмных семьях — "друзей". Подростки, старше и опаснее его, научили Юнги выживать по-настоящему: взламывать машины, драться, скрываться. А он оказался способным учеником. Удивительно способным. Возможно, даже пугающе. Он быстро понял, что сила — это не только кулаки, но и уверенность, что ты не проиграешь. Хулиганы в школе, что издевались над "азиатским ублюдком" — сыном «того самого террориста» — вскоре отправились на больничные койки с переломанными конечностями, а жертвы буллинга начали платить Юнги, чтобы он «разобрался» с обидчиками. Так он стал не только изгоем, но и теневым героем. Защитником. Судьёй. Карающим. В тринадцать он всё же попался на угоне автомобиля. Всего пятьсот метров — и он бы ушёл. Но миг неосторожности, и — сирены, наручники, суд. Так он попал за решётку. В тюрьму для несовершеннолетних. Какова вероятность, что в камере с ним окажется ещё один корейский парень? Почти нулевая. Но мир любит странные совпадения. Пак Соджун — подросток с тёмной душой и взглядом, в котором полыхал огонь. Его посадили за поджог дома приёмной семьи. Они оказались вместе. Не случайно. Администрация решила, что так им будет легче адаптироваться. Да, тут они не ошиблись. — Ты хотел бы стать другим человеком? — однажды спросил Соджун. Юнги долго молчал, смотря на небо сквозь решётчатое маленькое окно под самым потолком их камеры. — Наверное, да, — тихо ответил он. Соджун улыбнулся — по-настоящему, впервые. — У меня есть идея... И тогда Юнги согласился. На самый безумный, отчаянный, безрассудный поступок в своей жизни. Он, мальчишка с искалеченным детством и сломанной душой, принял предложение, от которого у любого здравомыслящего человека побежал бы холод по спине. Но разве у него был выбор? К счастью — или, может, к несчастью — для большинства американцев, особенно для охранников в этой колонии, все азиаты действительно казались на одно лицо. И это сыграло парням на руку. Сначала Юнги не верил. Он ждал подвоха, провала, разоблачения. С каждой минутой, с каждым взглядом надзирателей он готовился к крику, к сирене, к автоматам, к наказанию. Но ничего не произошло. Их действительно начали путать. И когда это стало системой — Юнги выдохнул. Это было изнурительно — жить под чужим именем, учить наизусть чужие воспоминания, чужую боль, чужие ошибки, чтобы потом выдавать за свои. Но ребята справились. Потому что за каждым словом, каждым шагом, каждым взглядом стояла одна цель — свобода. И, когда она пришла, жизнь Юнги изменилась. Не из-за новой фамилии в документах. А потому, что он, наконец, узнал правду. В четырнадцать лет Мин Юнги узнал, что его отец был не террористом, а жертвой. Что его заклеймили, оклеветали, уничтожили не за преступление, а за то, что стал неудобным. Хосок помог Юнги выбраться, дал шанс на новую жизнь. Он увёз мальчишку в другой город и передал под опеку своему дяде Винсенту — молчаливому мужчине, который когда-то, в университете, сидел на одной скамье с отцом Хосока. Старый друг семьи, ставший спасением для подростка с адскими воспоминаниями. Жизнь с дядей Винсом не была похожа на сказку. Но это была нормальная жизнь. Без страха, без угроз, без побоев. Утром пахло омлетом и тостами, в шкафу всегда лежала свежая, аккуратно сложенная одежда. Дядя не говорил "люблю", но его поступки кричали об этом. Он не задавал вопросов, не копался в прошлом Юнги и не жаловался на своё. Но каждый вечер ждал мальчишку у двери. Он научил Юнги готовить, помогал с домашкой, включал джаз, или любую другую музыку, и показывал, как поставить пальцы на клавиши пианино. Эти детали — мелочи для кого-то, но для Юнги это было новым миром. Потому что впервые в жизни он знал: его ждут дома. Дядя Винс стал его островом. Его якорем. И Юнги держался изо всех сил. Даже если не всегда понимая, зачем. Но счастье, как всегда, оказалось временным. За три месяца до выпускного Юнги, Винсент не вернулся домой. Его нашли в переулке — мёртвого, окровавленного. Несколько ударов ножом за бумажник и мобильный. Юнги нашёл его первым. Возвращался поздно из библиотеки. Увидел знакомую куртку. Потом — тело. Потом — безжизненное лицо Винса. Он не плакал. Просто замер. Как в коме. Внутри — ледяная пустота, снаружи — только крик. Дикий, беспомощный, звериный. Пока голос не сорвался, не исчез. На похоронах — всего двое: Юнги и Хосок. Ни слёз, ни слов. Только каменное лицо Юнги и хмурая решимость Хоби. — Винс не одобрил бы соплей, — сказал Хосок. Юнги кивнул. И они замолчали. После этого Хосок остался с ним. Переехал в дом дяди Винса, работал удалённо, варил кофе по утрам, заставлял есть, не давал утонуть в депрессии. Но Юнги снова начал скатываться: драки, сигареты (слишком крепкие и слишком часто), озлобленность. Хосок был не в восторге. — Раз уж тебе нужно выпускать агрессию, делай это правильно, — сказал он, и записал Юнги в школу боевых искусств. Там Юнги встретил Намджуна. И впервые за много лет впустил в свою жизнь кого-то. Он закончил школу. И, благодаря Хосоку, поступил в университет. Не из желания. Из долга. И, возможно, немного из благодарности. К восемнадцати он стал совладельцем компании Хоби. Стал достаточно богат, чтобы жить самостоятельно. Достаточно умён, чтобы не облажаться. Юнги согласился на университет с одним условием — Хосок и Джун продолжат дело. То самое. В Корее. Месть. А сам Юнги стал студентом. С виду — обычным. Внутри — вулкан. Плавящий. Ждущий. Соджун все это время жил как обычно. Если Юнги приходилось испытывать всеобщую ненависть и издевательства из-за своего имени, то Соджуна это обошло стороной. Но одиночество он узнал не хуже Юнги. У него была только злость — и он кормил её улицей. Гонки, драки, наркотики. Ветреные друзья, боявшиеся не того, что он может сделать, а того, что он уже сделал. Соджун был дикарём. Пугающим. Отталкивающим. В восемнадцать к нему пришло нескромное наследство. Деньги, что остались от родителей. Тогда его жизнь немного, но улучшилась. Он открыл автомастерскую. Начал бизнес. Развил его до сети. Деньги были. Но пустота никуда не исчезла. Не смотря на успех, Соджун оставался таким же одиноким изгоем, хотя ему было уже всё равно. Ему не нужны были друзья или кто-то рядом, он мог позволить себе многое благодаря деньгам: секс, наркотики, уличные гонки — этого было достаточно. Пока он не прилетел в Корею. Пока не встретил их. Друзей Юнги. Таких разных, странных, громких, живых. Тех, кто не шарахался. Кто знал его имя и не отворачивался. Кто видел безумие в глазах — и не боялся. Они приняли его. Не как бизнесмена. Не как сумасшедшего. А как друга. Как часть стаи. Теперь он понимал, что потерял. Всё это время он жил один. Но теперь — нет. Теперь у него были они. Семеро. И он готов сжечь весь мир, если им кто-то навредит. Юнги и Соджун сидели рядом с Тэхёном в палате, рассказывая своё прошлое. Всё — до самых мелочей, срывая голос от удушающих комков боли, которые подступали к горлу. Тэхён слушал молча, не отпуская пальцы Юнги, лишь иногда задавая осторожные вопросы. — Почему ты отдал мне кулон? — тихо спросил Тэхён, прижимая руку к груди, будто чувствуя сквозь ткань тяжесть подвески. — Хотел, чтобы он остался у тебя. Может, однажды он стал бы поводом тебя найти, — Юнги слегка улыбнулся. — Сохрани его, пока. Тэхён едва заметно кивнул, держа ладонь альфы в своих, словно боясь отпустить, даже на мгновение. — Извините... — раздался нерешительный голос у двери. — Комиссар Ли? Проходите, — Юнги приподнялся, устраиваясь поудобнее, пока остальные внимательно смотрели на вошедшего. Мужчина подошёл к кровати, бросив взгляд на перевязанное плечо Юнги. — Рад, что ты в порядке... ну, относительно. — Спасибо, комиссар, — Юнги слегка кивнул, изобразив полуулыбку. — Есть новости? — Есть... но не самые радужные, — мужчина замялся, оглядывая палату. Нашёл свободный стул, придвинулся ближе. — После твоих фотографий я всю ночь выбивал ордер на обыск. Утром склад накрыли. Чон Минхо был арестован. Но его адвокат... вытащил его, доказав «непричастность». Мы изъяли документы из офиса «Чон Корп», но уже третий день полиция их изучает. И у меня есть подозрение, что среди моих — крыса. Всё может повториться, как с твоим отцом: найдут очередного козла отпущения. — Следовало бы догадаться, — Пак стиснул кулаки, а Юнги устало вздохнул, глядя в потолок. — Что теперь? — тихо спросил Тэхён. — Нужен другой план, — Юнги перевёл взгляд на остальных. — Даже не думай! — возмутился Тэхён, резко повышая голос. — Если ты снова окажешься на больничной койке, я не переживу этого в третий раз! — Прости, медвежонок, — Юнги поднёс ладонь омеги к губам и оставил на ней теплый поцелуй. — Но я должен закончить начатое. — Тогда пообещай, что выживешь... и будешь предельно осторожен, — прошептал Тэхён, перебирая его пальцы. — Обещаю, — кивнул Юнги. И хотя все слышали эти слова, каждый понимал, насколько трудно будет сдержать это обещание. — Сейчас я бы волновался не столько за тебя, сколько за ваших близких, — вмешался комиссар. — Чон знает, что на складе были мотоциклисты, и нетрудно догадаться, кто это. Он может использовать тех, кто вам дорог. — Он не причинит вреда своим детям. Сокджин и Чонгук в безопасности, — начал Соджун. — Хоби тоже, — продолжил Юнги, крепче сжимая руку Тэхёна. — Он слишком влиятельный. Если с ним что-то случится — начнётся скандал на всю страну. Чимин и Намджун — партнёры его сыновей. Ему это невыгодно. В опасности только один... Три пары глаз уставились на Тэхёна. Омега сидел, широко раскрыв глаза и не моргая. — Ты должен уехать из города, — Соджун даже вскочил со своего места. — Или лучше — из страны! — Ты шутишь?! — зарычал Тэхён. — Я никуда не поеду! — Он прав, Тэхён, — Юнги тяжело вздохнул. — Чон наверняка уже знает о наших от.. — Нет! — перебил его омега. — Я не оставлю тебя! — Ты что, не понимаешь, что тебе грозит реальная опасность?! Тебя могу убить нахрен, ю ноу?! — взревел Соджун, кулаки его побелели от напряжения. Ему действительно страшно за Тэхёна. — Я сказал — нет! — огрызнулся Тэхён, сверля друга ледяным взглядом. Молчание повисло в воздухе. Комиссар ослабил удушающий узел галстука. Юнги судорожно прокручивал в голове варианты защиты. — Я мог бы назначить офицеров для охраны, но… я не уверен, кто из них надёжен, — с сожалением признал комиссар Ли. — Тогда ты переезжаешь ко мне, — заговорил Юнги после паузы. — Ни шагу от меня. Никакого универа — возьмёшь больничный. Хоби подделает справку. Никаких магазинов, прогулок, только я. Двадцать четыре на семь. — А родителям что сказать? — нахмурился Тэхён. — Скажи, что твой альфа вляпался в неприятности и тебя хотят грохнуть, что бы ему отомстить. Уверен, они войдут в твоë положение, — как всегда споясничал Соджун, получив три убийственных взгляда в ответ. — Придурок! — Тэхён схватил с тумбы пульт от телевизора и метнул в придурка, угодив прямо в плечо. — Я не шутил... — пробормотал тот, потирая место удара. — Скажешь, что поживёшь у Чимина — готовитесь к сессии, — усмехнулся Юнги, с гордостью глядя на омегу. — Но до сессии два месяца, — пожал плечами тот. — Папа сразу поймёт, что это отмазка. — Тогда я сам всё скажу, — хмуро сказал Юнги. — Что ты теперь мой, и я забираю тебя. А твоим родителям... стоит привыкнуть, что ты не товар для брака. Сначала Чонгук, потом этот... как его... Хуйджон. — Хëнджин, — буркнул Тэхён. — Да и хрен с ним... — фыркнул Юнги. Тэхён с трудом сдерживал улыбку — он обожал, когда его альфа ревнует. — Придумаете что-нибудь потом, — отмахнулся Соджун, сложив руки на груди. — Комиссар, когда можно забрать байки? — Учитывая, что они были найдены на месте... — комиссар запнулся под испуганным взглядом Тэхёна. — Преступления, конечно. Улажу кое-что сегодня — завтра сможете забрать. — Отлично, — кивнул Пак. — Когда тебя выписывают? — поинтересовался комиссар Ли. — Завтра. Не собираюсь здесь киснуть. Швы заживают быстро, чувствую себя почти нормально. — Понял, — комиссар поднялся, поправляя галстук. — Удачи, ребята. Берегите себя. Когда он ушёл, Соджун тоже поднялся. — Я тоже вас оставлю. Похоже, мы и так всё обсудили, — сказал он и вышел, оставляя двоих наедине. Тэхён не отходил от Юнги все дни, пока тот был без сознания. Он спал в кресле, дремал на краешке койки, отказываясь уезжать. Даже Чимин, единственный, кто его понимал, не уговаривал — только приносил сменную одежду. Когда Юнги пришёл в себя, Тэхён не ушёл. Они делили узкую койку, но были счастливы. Неделя разлуки казалась вечностью, и теперь им было достаточно просто чувствовать тепло друг друга. Ведь для счастья нужно так мало — родной запах, спокойное дыхание и близость любимого человека. Чон Джехван тоже пришёл навестить Юнги сразу, как только узнал, что тот пришёл в себя. Омега молчал, сидя у изголовья больничной кровати, и, почему-то, беззвучно плакал, неловко сжимая в ладони руку альфы. Когда слёзы утихли, он слабо улыбнулся — в глазах Юнги вновь блеснул знакомый свет. Блестящие, как звездная ночь, чёрные глаза смотрели на Тэхёна с такой нежностью, что у старшего омеги не осталось ни единого сомнения. Всё стало понятно без слов. Та холодность и отталкивающее поведение в ресторане — было не жестокостью. Это была ссора. Боль. Джехван вспоминал тот вечер: как сидел за соседним столом с Тэхёном и его отцом, как переглянулся с ними и поздоровался. Тогда он заметил — Тэхён и Юнги обменялись взглядами — острыми, как лезвия, будто готовыми порезать. Он и представить тогда не мог, что эти двое — влюблены. И теперь, глядя на них, он не мог поверить, что это те самые люди. Между ними будто искрила любовь — неразрывная, трепетная. Даже больничные стены не могли сдержать силу, с которой они тянулись друг к другу. Джехван был искренне рад. Рад, что Юнги выжил. Рад, что он снова был живым — не просто дышащим, но живым по-настоящему, с теплом в глазах и смыслом в каждом движении. И это всё — благодаря омеге. Ким Тэхён стал для Юнги не просто опорой, не просто любовью. Ким Тэхён стал его исцелением. Ким Тэхён стал для Юнги жизнью.***
На следующий день Юнги вернулся в свою квартиру, а Тэхён отправился домой за самыми необходимыми вещами — теми, что понадобятся на время переезда. Хотя... «время» — понятие растяжимое. Юнги был бы счастлив, если омега останется не на пару дней, а навсегда. Мысль о том, что Тэхён будет просыпаться рядом каждое утро, наполняла его грудь теплом. Он всерьёз подумывал сам пойти к родителям Тэхёна — ведь они знали Юнги с детства, видели, как он и их сын вместе росли. Хотел представить себя как альфу их сына, заявить, что теперь он будет заботиться об омеге. Но Тэхён настоял, что пока не стоит. Он не стал говорить Юнги, что его родители были против даже их общения, когда разгорелся скандал вокруг дела Мин Джухёна. Омега знал: пока имя отца Юнги не будет очищено, предки не воспримут альфу всерьёз. Более того, они могут попытаться разлучить их, даже выдать замуж насильно — лишь бы уберечь. Тэхён вернулся ближе к вечеру, когда Юнги почти закончил готовить ужин. Альфа стоял у плиты в одних серых домашних штанах, с перевязанным плечом и боком. Длинные тёмные волосы были зачёсаны назад, открывая строгое лицо — усталое, но счастливое. Омега тихо вошёл в квартиру, поставил сумку в прихожей и, стараясь не шуметь, прошёл на кухню. Осторожно, почти крадучись, он обнял Юнги со спины, прижался ладонями к тёплой коже живота, спрятал лицо в изгиб его шеи и оставил на плече лёгкий поцелуй. — Ты долго. Я уже начал скучать, — улыбнулся Юнги, накрывая его ладонь своей. — Папа замучил вопросами... Пришлось соврать, что друг уехал и попросил присмотреть за котом. А у отца аллергия, так что взять «котика» к нам он даже не предложил, — тихо хихикнул Тэхён, щекоча плечо тёплым дыханием. — Хотя я ведь и не соврал почти — за этим котиком точно надо присматривать, — ещё раз чмокнул Юнги в плечо. — Осторожно, — усмехнулся альфа, — если будешь так целовать, этот котик превратится в голодного тигра и сожрёт своего медвежонка, — он резко развернулся, обхватил Тэхёна за талию и крепко сжал его ягодицы. — Не думаю, что у этого тигра сейчас достаточно сил, — хитро прищурился омега. — Не хватало ещё, чтобы швы разошлись, — он чмокнул Юнги в нос и с довольной ухмылкой ускользнул в ванную. Первый вечер в новом ритме жизни прошёл под тихие звуки готовки, мягкий свет лампы и тепло их тел, переплетённых под пледом. Они поужинали вместе, а потом устроились на диване, прижавшись друг к другу, смотрели фильм, забыв обо всём на свете. Это было начало их новой реальности — опасной, сложной, но такой желанной. На следующий день Тэхён, словно бабочка, порхал по квартире, ухаживая за комнатными растениями — теми самыми, что когда-то с упрямством и любовью притащил в жилище Юнги. Он поливал цветы, срезал завядшие стебли и мурлыкал себе под нос какую-то песенку. Юнги, растянувшись на диване с книгой на коленях, с умилением наблюдал за происходящим. Особое внимание омега уделил кактусу по имени Пушистик: опрыскивал его водой, шептал что-то нежное и бережно протирал горшочек от пыли. Альфа пытался сдержать смех, но губы сами растянулись в довольную ухмылку, плечи подрагивали, а нос сморщился. — Ты сейчас смеёшься надо мной? — наигранно обиженно пробормотал Тэхён, надув губы. — Ты слишком милый, медвежонок, когда разговариваешь с этими горшками, — рассмеялся Юнги, запрокинув голову. Омега уже поднял тряпку, собираясь метко кинуть её в улыбающееся лицо альфы, но в этот момент раздался дверной звонок. — Кто бы это ни был, он спас тебя от карающей тряпки, — буркнул Тэхён, всё ещё надутый, но отложил Пушистика на кресло и пошёл открывать. — Сюрпрайз! — пропел Пак Соджун, проходя в квартиру и щёлкнув омегу по носу. — Ты теперь второй в очереди на удар тряпкой, — прошипел Тэхён и скрылся в ванной, чтобы смочить своё "оружие". Гость непонимающе приподнял бровь, пожал плечами и направился в гостиную. — Ну и как тебе семейная жизнь? — спросил он, потрепав Юнги по волосам и развалившись в ближайшем кресле. Юнги собирался сказать: «Какая семейная жизнь, мы съехались только вчера», но не успел вымолвить ни слова — по квартире разнёсся пронзительный вопль, от которого, казалось, задрожали стёкла даже в Австралии. Соджун подскочил так, будто на него вылили кастрюлю кипятка. Оказалось, он уселся прямо на кактус — бедного, невинного Пушистика. Он завыл, хватаясь за задницу и скачущим кабаном метаясь по комнате. Юнги уже валялся на полу, катаясь от смеха и вытирая слёзы. Тэхён пулей вылетел из ванной и застыл на месте: Соджун носится по комнате, хватаясь за задницу, Юнги захлёбывается в хохоте, а Пушистик с обломанными иголками лежит на полу. Омега тут же бросился к растению, поднял его, осмотрел и убедился, что урон минимальный — пара помятых колючек. Но всё равно бросил на альфу испепеляющий взгляд а-ля «Смотри, куда паркуешь свою жопу». Юнги не мог прийти в себя целых десять минут. Он смеялся так, что слёзы катились по щекам. Вновь прозвучал настойчивый дверной звонок. — Твоя очередь, — сквозь хохот сказал Юнги, вытирая лицо и указывая на Соджуна. — Наверняка соседи. Ты их перепугал своим поросячьим визгом. Соджун злобно проворчал что-то в ответ, покосился на Пушистика и прихрамывая поплёлся к двери. Когда он открыл дверь, то встретился лицом к лицу с... очень специфическим зрелищем: перед ним стоял омега — невысокий, взъерошенный, в голубой пижаме с единорожками, с маской для сна на лбу с надписью fuck off и со следом от подушки на щеке. Он выглядел как смесь милого котёнка и ядерной бомбы. И эта ядерная бомба обрушила на альфу настоящий лингвистический ад — проклятья, маты, угрозы, жалобы на ночную смену и недосып. Соджун понял только отдельные слова вроде "заткнись" и "иди нахуй". И хотя Чимин в искусстве ругани был довольно силён, этот омега явно переплюнул и его — в мастерстве материться он мог преподавать. Соджун, будучи Соджуном, рассмеялся прямо в лицо незнакомцу. Это вызвало паузу. Омега уставился на него, выпучив глаза, будто впервые в жизни видел, чтобы кто-то смеялся над его священным матом. — Придержи коней, лапуля, — Соджун выставил открытую ладонь перед незнакомцем, призывая успокоиться, и даже не подумал стереть улыбку с лица, — Ты че такой шумный? — изогнув одну бровь, он пялился на омегу с неприкрытым интересом, пока тот хлопал пушистыми ресницами, не понимая реакции альфы. — Слышь, лапулю найдешь у себя в штанишках, бугай волосатый, — прошипел омега и ткнул длинным тонким пальчиком альфе в грудь, глядя с презрительным прищуром снизу вверх, — Это вы какого хера такие шумные? Орëте на весь район будто вас убивают! Я даже через ебучие беруши услышал вой! Некоторые люди, вообще-то, пытаются выспаться после тяжёлой ночной смены, — с каждым словом он тыкал в мощную грудь Пака и почти рычал от злости. — Полегче, лапуля, — Соджун перехватил тонкое запястье своей крупной ладонью и хищно ухмыльнулся. Ну до чего же мило выглядел этот злющий омежка в своей детской пижамке с единорожками. — Меня, между прочим, только что трахнул кактус. Прямо. В. Задницу. Ощущения, поверь, не из разряда приятно-больно, ю ноу? Так что прости, если своим страданием нарушил твой бесценный сон. Он состроил показательно виноватую мордашку — широко распахнутые глаза, губки бантиком. Но омега лишь презрительно фыркнул, выдернув руку из его хватки. — В следующий раз, когда тебе приспичит почесать свою жопу кактусом — делай это тише. Или используй кляп, что ли, — ядовито отрезал омега, метнув взгляд, острый как бритва, и, развернувшись на пятке, скрылся в глубине лестничной площадки, оставив за собой лёгкий запах фрезии. Дверь захлопнулась, а в квартире раздался смех. Юнги и Тэхён, едва отдышавшись от предыдущей сцены, снова захохотали, услышав, как их другу устроили персональный словесный разгром. Соджун буркнул что-то неразборчивое, явно нецензурное, и сердито плюхнулся в кресло, предварительно ощупав его — мало ли, вдруг где-то затаился ещё один Пушистик. Соджун сцепил руки на груди и надулся, но в глазах плескалось не раздражение, а задумчивость. Перед мысленным взором снова возник этот огненный омега — заспанный, колючий, дерзкий до невозможности, но при этом... чертовски очаровательный. Надо будет всё-таки узнать, кто он такой. А лучше — приручить. Если получится. Через две недели после инцидента Соджун снова решил наведаться вечерком к Юнги и Тэхёну. Успев запрыгнуть в закрывающийся лифт, он нажал кнопку нужного этажа и только спустя пару секунд заметил второго пассажира. Его губы тут же растянулись в широкой довольной ухмылке. В углу стоял омега с пепельными волосами, уткнувшись в телефон и что-то яростно набирая. Выглядел он иначе, но не менее привлекательно — аккуратно уложенные волосы, нежно-розовая шёлковая рубашка, светлые шорты, обнажающие стройные ноги. — Ты же тот самый лапуля, который обматерил меня с ног до головы, — весело заговорил Соджун, обернувшись к парню. Омега оторвал взгляд от экрана, смерил альфу ленивым, насквозь равнодушным взглядом и хмыкнул: — А ты тот самый, с кактусом в заднице? — Эй! Че ты на меня токсичишь? Я вообще-то подружиться хотел. Не обязательно грубить, — нахмурился Соджун. — А я — всегда грубый. Отличный способ фильтровать ебанутых, — спокойно бросил незнакомец, снова уткнувшись в телефон. — И отличный способ притянуть кого-нибудь ещё более ебанутого, — усмехнулся Соджун, вздёрнув бровь. Его явно забавляла эта колючая язва. — Заметь, ты только что сам себя припизднутым назвал, — оскалился омега, едва заметно дернув уголком губ. — Твой рот прямо-таки напрашивается на мыло... — Соджун сложил руки на груди и шагнул ближе, — Или на что-то поинтереснее. Чтобы язык свой остренький контролировал, лапуля. — Ты не захочешь иметь дело с моими зубами, неотёсанное ты животное, — тихо рыкнул парень, резко отложив телефон в задний карман и вскинув на альфу взгляд тёмных, сверкающих глаз. — Зато я бы с удовольствием поимел кое-что другое... Точнее, кое-кого, — Соджун усмехнулся, подходя к панели и нажимая «стоп», останавливая лифт. Вернулся к омеге и втянул носом воздух. — Хмм, да у кого-то скоро течка? — Ещё шаг, и ты останешься без своих колокольчиков, спермотоксикозная псина! — сосед Юнги вжался в стену, яростно глядя на Соджуна. — Есть с кем провести течку, лапуля? — альфа склонил голову набок, приближаясь почти вплотную. — Или тебе нужна... помощь? Ю ноу? — Не твоего ума дело, псина! И уж точно не с тобой. Иди чеши свою задницу кактусом, говнюк! — Зря ты так, — Соджун перехватил запястье омеги и мягко положил его ладонь себе на грудь. — Ты даже не представляешь, от чего отказываешься. Он провёл рукой парня ниже — по рельефному прессу, проступающему сквозь тонкую ткань рубашки. Омега сглотнул, пальцы сжались в кулак, сминая ткань. — Я бы унял зуд в твоей заднице так, что тебе больше не захотелось бы грубить. Прижал бы к стене, как следует оттрахал, выбив из тебя всю спесь. Чтобы ты только и мог, стонать и скулить... Альфа наклонился, провёл носом по шее в районе пахучей железы, чувствуя, как кулачок омеги дрожит на его груди. — Да ты уже течёшь, лапуля, — выдохнул он, поднимая взгляд и ловя расширенные зрачки. — Я сделаю тебе приятно. Только если ты сам этого захочешь, — прошептал он почти в губы, оставляя пару сантиметров, давая выбор. Омега тяжело выдохнул, обжигая губы альфы горячим воздухом. Узел в животе сжался мучительно туго, бельё промокло насквозь. Течка должна была начаться лишь послезавтра, но этот до ужаса самоуверенный, чертовски красивый альфа сорвал к чёрту все предохранители. Пару секунд парень колебался — а потом резко притянул Соджуна за воротник и впился в его губы. Соджун среагировал мгновенно: подхватил за бёдра, усадил себе на талию и прижал к стене лифта, углубляя поцелуй. Омега застонал прямо в рот альфе, зарываясь пальцами в его чёрные волосы. — Чёрт... Я даже имени твоего не знаю... — выдохнул омега, когда Соджун стал покрывать поцелуями подбородок, шею и ключицы. — Можешь называть меня папочкой, — хрипло отозвался альфа, проведя языком по мочке уха. — Фу, как пошло... — пробормотал омега, но притянул его сильнее к своей шее, — ...но мне нравится, папочка, продолжай. Соджун зарычал, окончательно теряя голову. В тот вечер он так и не добрался до квартиры Юнги. Вместо этого он оказался на этаж выше — в логове красивого, течного омеги, с которым планировал провести четыре чертовски жарких дня. И, честно говоря, лучше бы он не появлялся у друзей: застал бы их совсем не в том виде, который помогает сохранить психику. Тем вечером Юнги привычно развалился на диване — в одних домашних штанах, с закрытыми глазами и рассеянной улыбкой. Он лениво перебирал шоколадные пряди омеги, устроившегося сбоку и тихонько прижавшегося. Тэхён, уложив голову на плечо альфы, вёл пальчиками по обнажённой груди, лаская кожу своим дыханием. Добрался до левого плеча и подушечками пальцев невесомо коснулся розовой кожи, где ещё оставался след от заживающего шрама. Юнги вздрогнул от внезапного прикосновения — место всё ещё было чувствительным. Он открыл глаза и молча наблюдал, как Тэхён приподнимается на локте и кончиком пальца обводит край шрама. Потом тот склонился и осторожно коснулся губами отметины, оставив на ней поцелуй, мягкий, как шелк. Оттуда медленно пополз поцелуями вниз — к груди, животу — даря телу альфы легкие, пульсирующие разряды. Тэхён мазал губами по животу вокруг пупка, опускаясь ниже, к правому боку — там был ещё один шрам. Сначала он целовал кожу вокруг, оставляя влажные следы, а потом прижался губами к самому шраму. Юнги молчал, заворожённо наблюдая за каждым движением. Он едва дышал — боялся спугнуть, словно дикий зверь, очарованный действиями своего омеги. Оставив очередной поцелуй, Тэхён провёл по коже горячим, влажным языком. Юнги резко втянул воздух сквозь зубы, дернувшись от приятного ощущения. Омега не останавливался — вылизывал и целовал зажившую кожу, пока тело альфы само тянулось к этим ласкам, выгибаясь в спине. Юнги скучал по Тэхёну. Почти месяц без близости уже сводил с ума, и теперь, когда раны зажили, он больше не собирался себя сдерживать. Тем более, когда его омега сам настойчиво напрашивается на ласку. Альфа шумно дышал, пока Тэхён опускался ниже, к тазобедренным косточкам, пальцами зацепившись за резинку штанов. Омега поднял на него затуманенный взгляд, полный вызова и желания — Юнги ответил таким же, облизывая пересохшие губы. Резким движением Тэхён стянул с него штаны вместе с боксерами, освобождая болезненно пульсирующий член. Его ладонь сразу обхватила плоть, и из горла Юнги вырвался хриплый выдох. — Ох, медвежонок… я готов кончить от одного твоего прикосновения… — простонал он, следя за движениями пальцев на своём члене. — Знаю, — ухмыльнулся Тэхён, не отводя взгляда. Он провёл языком по головке, остановился у уздечки, лизнул чувствительную точку, надавливая и слизывая каплю предэякулята. Затем захватил член губами, мягко посасывая, водя языком по кругу — всё это время не отрываясь от лица Юнги. Альфа сжимал спинку дивана до хруста, едва удерживаясь от того, чтобы не врезаться бёдрами в этот горячий рот. Он чувствовал, как жарко и узко внутри, но Тэхён намеренно не опускался ниже — сосал лишь головку, как будто наслаждаясь мучением. — Малыш… не издевайся, — захрипел Юнги, когда язык снова скользнул по уздечке. — Иди сюда… медвежонок… — Сегодня ты слушаешься меня, мой лис, — голос Тэхёна стал ниже, с хрипотцой, наполненный сталью. Тело Юнги тут же покрыли мурашки. Всё в нём кричало: взять, подчинить, сорвать с омеги эту дерзость — но в следующее мгновение Тэхён втянул его член целиком. Альфа всхлипнул от удовольствия. Тэхён сосал жадно, глубоко, ловя взглядом каждую эмоцию на любимом лице. Взгляд его потемнел, а в уголках глаз сверкали слезинки, добавляя блеска холодным голубовато-зелёным радужкам. Юнги никогда не видел Тэхёна таким. Раньше он был нежным, мягким, податливым. А теперь — развратным, дерзким, вызывающим. Сногсшибательно пошлым. И от такого омеги Юнги просто срывало крышу. Жар собирался внизу живота, пальцы дрожали, а разум цеплялся за остатки самоконтроля. Тэхён резко выпустил его член, когда почувствовал, как Юнги почти теряет контроль. Он слез с дивана, скользнул взглядом вниз — на лежавшего, злого от желания альфу — и облизал опухшие, вишнёвые губы. Потом потянул Юнги за руку, усаживая его глубже в диван, и окончательно избавил от одежды. Сам исчез в спальне, коротко бросив: — Жди. Он вернулся с колонкой, подключил ее к телефону и включил медленный, обволакивающий трек. Развернулся к Юнги. Его взгляд горел — зелёно-голубой, с дьявольским блеском. От одного этого взгляда у альфы горело под кожей. Тэхён приближался, как хищник — в одной белоснежной рубашке, едва прикрывавшей ягодицы. Только сейчас Юнги понял: он совсем без белья. Видимо, снял его, пока ходил за колонкой. Альфа и не заметил — слишком был загипнотизирован его глазами. Юнги протянул ладонь, чтобы коснуться стройных бёдер — но Тэхён звонко шлёпнул по руке. Нельзя. Омега плавно вращая бёдрами, медленно поворачивался к Юнги спиной. Его пальцы скользнули к пуговицам рубашки и начали расстёгивать их — одна за одной. Тэхён расстегнул рубашку до середины, пальцами касаясь груди, проводя вниз, застонал, прикрыв глаза, и запрокинул голову назад от прикосновений к самому себе. У Юнги нервно дёрнулся член, а тело вжалось в диван. Он сжал зубы — чтобы не сорваться, не встать и не наброситься. Омега всё так же смотрел на Юнги исподлобья, тихо напевая слова песни, льющейся из колонки. Затем медленно стянул рубашку с одного плеча, обнажая острый изгиб ключицы — туда так и хотелось вонзиться зубами. Оголил второе, невесомо касаясь себя пальцами. Юнги буквально с ума сходил от возбуждения — губы пересохли, ладони подрагивали, а язык сам невольно скользнул по нижней губе. Пальцы Тэхёна медленно скользили по янтарной коже, рубашка сползала с его локтей, едва прикрывая распалённое тело. Юнги, как заворожённый, жадно следил за каждым движением, пока руки Тэхёна расстёгивали оставшиеся пуговицы. Альфа уже царапал ногтями подлокотник дивана, когда ткань наконец соскользнула на пол, обнажая омегу полностью. Юнги изнывал от напряжения — его член болезненно пульсировал, умоляя о прикосновении, но он чувствовал — пока не имеет права. Стоило пошевелиться — его бы тут же отдёрнули. Он сдерживался изо всех сил, пока Тэхён не забрался к нему на колени, нежно положив руки Юнги на свои бёдра. Альфа впился в любимые губы горячим, голодным поцелуем, а пальцы, наконец, жадно вонзились в упругую кожу. Омега застонал, запрокинув голову, а затем, заведя руку за спину, направил член Юнги в себя, медленно насаживаясь, без всякой подготовки. Альфа зарычал от этой плотной, болезненно-сладкой тесноты, и вцепился в ключицу Тэхёна зубами, оставляя след. — Любимый, тебе же больно… — выдохнул он взволнованно, прижимаясь к влажной шее. — Нет… Мне… Потрясающе, — прошептал Тэхён, дрожа от переполняющего блаженства. Дав себе немного времени, чтобы привыкнуть к наполненности, омега начал двигаться — медленно, будто в танце, круговыми движениями на чужих бёдрах. Юнги терял разум. Тэхён закидывал голову, закатывал глаза, запускал пальцы в его волосы, сжимая их до боли. Воздух в гостиной был наэлектризован и густ, как мёд, — словно всё вокруг плавилось от жара двух переплетённых тел. Юнги чувствовал, как теряет контроль, как растворяется в омеге и не хочет возвращаться назад. Он притянул Тэхёна к себе, крепко прижав к груди, не давая даже вдохнуть. Комнату наполняли стоны и всхлипы, прерывистое дыхание, влажные шлепки — тело Тэхёна щедро выдавало смазку, пачкая кожу и возбуждая ещё сильнее. А Юнги… рычал. От наслаждения, от потребности, от любви. Альфа подхватил его за бёдра и резко перевернул, нависая сверху, вколачиваясь в омегу с такой силой и жаждой, будто хотел навсегда остаться внутри. Тэхён цеплялся за его спину, оставляя длинные полосы царапин, стонал, словно молился, и шептал на изломе голоса признания, от которых у Юнги перехватывало дыхание. Их взгляды пересеклись. Ни один не моргнул. Словно играли в гляделки. Они тонули — и не хотели спасения. Проиграли. Одновременно. Оргазм накрыл их, как волна, захлестнув и унеся в глубокий омут сладкого безумия. Юнги едва успел выйти до сцепки, прежде чем упасть рядом, сжав Тэхёна в объятиях. Глупые, счастливые улыбки не сходили с их лиц — они дышали, касались, обнимались. Просто были рядом. После душа и ужина, они продолжили — на кухне, на полу, на подоконнике. Они трахались до рассвета, как одержимые, испытывая на прочность каждую поверхность квартиры. Их тела не могли насытиться — как будто целый месяц разлуки был вечностью, которую теперь нужно было прожить заново, в каждом касании. Так сильно их тела истосковались по ласке. Тэхён стонал, прижатый к прохладной кафельной стене душевой, пока горячее тело Юнги накрывало его сверху, не оставляя ни единого шанса на спасение. Было около шести утра — они всего лишь хотели принять душ напоследок перед сном, но стоило альфе увидеть оголённого, любимого омегу, как он снова потерял контроль. И даже если Тэхён пытался слабо сопротивляться, измотанный, едва держа глаза открытыми — стоило Юнги войти в него, двигаясь в нём с томной ритмичностью, как вся его воля таяла без следа. — Юнги… мой Юнги… Хочу… — сбивчиво шептал Тэхён, цепляясь за крепкую шею и утыкаясь в неё носом. — Чего ты хочешь, любовь моя? Только скажи, — прохрипел Юнги, не отрываясь от его бёдер, удерживая омегу крепко. И правда — ради него, ради Тэхёна, он был готов на всё. Только бы слышать эти стоны, видеть лицо, тонуть в глазах. Только Всевышнему ведомо, какую власть Тэхён имеет над его сердцем. Юнги бы не задумываясь сорвал с неба звезду, устроил апокалипсис или выследил каждого, кто осмелится обидеть его омегу. Найти арбуз в январе? Легко. Расстрелять врагов? Уже прицелился. Полететь в космос? Скажите, откуда стартовать. Сжечь мир до тла? Если ты скажешь, Тэхён — мы сделаем это вместе. Но то, что он прошептал следующим, снесло Юнги крышу окончательно. — Хочу… твою… метку… — выдохнул Тэхён, откинув голову назад, открывая нежную шею. Мир замер в моменте. У Юнги перехватило дыхание. Метка. Он был готов к чему угодно, но не к этому. Разве он заслужил такую преданность после всего, что сделал? После боли, причинённой Тэхёну? А Тэхен всё думал в последние дни о том, как тонка грань между "есть" и "больше никогда", как хочется быть навсегда рядом, отдать себя полностью, чувствовать на коже их смешанный аромат — дурманящий, родной, вечный. — Ты уверен, медвежонок? — тихо спросил Юнги, замирая, пытаясь поймать его взгляд. Но Тэхён только уткнулся лбом в его плечо, выдыхая: — Прости. Наверное… поторопился. Если ты не хочешь — я пойму… — Посмотри на меня, Тэхён, — Юнги мягко приподнял его лицо, заставляя взглянуть в глаза. — Сделать тебя своим — это всё, чего я хочу. Я люблю тебя так сильно, что никакие слова этого не выразят. Если ты готов… быть моим навсегда, я с радостью дам тебе не только метку — но и всего себя. Тэхён вдруг приподнял бровь и, слегка улыбнувшись, наклонил голову: — Ты сейчас меня замуж позвал, что ли? — Где метка — там и свадьба, — усмехнулся Юнги, медленно толкнувшись в нём, вызывая сладкий стон. — Так это было предложение? — Прости, кольца с собой не взял… — прошептал альфа, наклонившись к его шее. — Спрятать было негде, как видишь. — Я всё равно согласен, — выдохнул Тэхён, чувствуя, как губы Юнги зацеловывают тонкую кожу на сгибе, — Хочу быть только твоим. И чтобы ты был только моим. Бесконечную бесконечность. — Я уже твой. Всегда был. С самого детства… И бесконечную бесконечность, — прошептал Юнги. Они растворились друг в друге — без остатка, как две части одного целого. А спустя несколько минут на изгибе шеи Тэхёна красовалась свежая, яркая метка — символ того, что теперь он принадлежал Юнги. Полностью. Навсегда.***
Алое закатное солнце проникало в комнату сквозь тонкий белоснежный тюль, разливаясь мягкими бликами по простыням. Свежий ветерок врывался сквозь приоткрытое окно, принося с собой прохладу вечернего воздуха. — Почему ты не нашёл меня раньше? Почему не дал знать, что жив и в порядке? — тихо спросил Тэхён, лёжа на боку, внимательно разглядывая лицо Юнги, лежащего рядом. Они проснулись ближе к вечеру, отсыпались весь день после долгой, изматывающе сладкой ночи. — Я пытался… Ещё когда жил у дяди Винса. Тогда попросил Хоби найти тебя. Но он сказал, что ваша семья переехала, а новый адрес не удалось выяснить. Он даже пытался найти каждого Ким Тэхёна с гетерохромией в Сеуле… — Юнги усмехнулся, проводя пальцами по щеке Тэхёна. — Но, видимо, он не учёл, что школьник может носить линзы. Я думал, что потерял тебя. Обещал себе разобраться сначала с Чон Минхо, а потом уже узнать, что случилось с тобой… Но ты сам нашёл меня. Так куда вы пропали? — У отца были проблемы с налогами. Мы продали дом и переехали к дедушке в пригород. Когда всё утряслось — купили новый дом, тот, где живём сейчас. Только собственность записали на дедушку. Отец всё переписывает на него, чтобы в случае чего заявить о банкротстве. Бизнес сейчас шаткий, конкуренция бешеная... — И поэтому они так спешат выгодно выдать тебя замуж? — нахмурился Юнги, всматриваясь в любимые зелёно-голубые глаза. — Ага, — Тэхён перевернулся на спину, глядя в потолок, позволяя Юнги разглядывать свой профиль. — Но думаю, они не станут делать это насильно. Папа не позволит. Я сказал им, что если не буду счастлив в браке — покончу с собой. — А ты манипулятор оказывается, — усмехнулся альфа, притягивая его к себе под бок и целуя в макушку. — Иногда. И по делу, — с улыбкой отозвался Тэхён, уткнувшись носом в грудь Юнги. Голод всё же победил уют постели, и они направились на кухню в поисках еды. Но их идиллия была прервана звонком в дверь. Юнги тяжело вздохнул, отложил приборы и поплёлся в коридор. — Тэхён?! Ты сменил код на замке или Хоби, наконец, научился стучаться? — громко бросил он вглубь квартиры, открыв дверь и увидев друга, закатившего глаза на это «приветствие». — Вы теперь живёте вместе, и я не хотел снова увидеть… слишком много, — проворчал Хосок, немного замявшись. — Я не один... — и с неуверенной улыбкой притянул к себе парня, стоявшего рядом. — Привет, — произнёс омега с румянцем на щеках, чуть склонив голову. — Привет... — пробормотал Юнги, моргая от неожиданности, а затем, тряхнув головой, отступил в сторону, пропуская гостей, — Чёрт, проходите же! Мы как раз собирались ужинать. Пока Хоби и его спутник снимали обувь, Юнги, слегка толкнув друга локтем, процедил: — Мог бы и предупредить. Тэхён выглянул из кухни с удивлением, а Юнги быстро пояснил, что у них гости, и начал доставать дополнительные тарелки. — Знакомьтесь — Ли Донмин, мой омега, — Хоби с гордостью обнял стройного, стеснительного парня, который был чуть ниже него. Тэхён, хоть и застыл в удивлении, тут же дружелюбно улыбнулся, пожал руку и представился. Юнги последовал его примеру, приглашая гостей за стол. Донмин быстро оказался в центре внимания. Сначала немного смущался, говорил тихо, но вскоре влился в компанию. Он охотно поддерживал разговор, смеялся, иногда касался руки или бедра Хоби под столом — совсем незаметно, но трепетно. Бармен из Пусана, двадцати шести лет, завоевал сердце вольнолюбивого Хоби и завладел всеми его мыслями, как никто раньше. После событий с Юнги, Хосок понял — жизнь коротка. Стоит ли тратить её на переписки и пустые связи? Он позвонил Донмину, как только Юнги пришёл в себя, и предложил переехать в Сеул. Омега удивился, но согласился. И вот он здесь — ищет работу и не жалеет о своём выборе. Юнги шутил, подкалывал Хосока, намекая, что тот ещё не успел разочаровать своего омегу, учитывая нулевой опыт в серьёзных отношениях, но внутри... он был искренне счастлив. Видел, как его друг сиял рядом с Донмином, заставляя невольно щуриться от своей лучезарной улыбки и сверкающих глаз. И Юнги рад за друга безмерно. Они все заслуживают, наконец, быть счастливыми. Ближе к полуночи, когда друзья расположились в гостиной, а разговоры перешли в тихую беседу, зазвонил телефон Хоби. Он ответил, и через пару секунд резко вскочил. — Что?! — глаза Хосока метнулись к Юнги, и тот тоже поднялся. — ...понял, едем, — коротко бросил Хоби, убрав телефон. — В офис проникли двое неизвестных. Трое охранников убиты. Украден ноутбук из моего кабинета. — Он запаролен? — напряжённо спросил Юнги. — Да. Но если за него возьмётся кто-то вроде меня — взломать его не составит труда. — Там было что-то важное? — Да, — мрачно ответил Хосок, — Видео с камер Чонов и проект, который ни при каких обстоятельствах не должен попасть в чужие руки. — Какой проект? — Сейчас не до этого. Надо ехать. Полиция уже в пути. Сначала отвезём домой Донмина. — он схватил за руку своего обеспокоенного омегу и повёл к выходу. Юнги только повернулся к Тэхёну — и увидел, как тот уже качает головой, безмолвно умоляя его не уезжать. — Мне нужно ехать, медвежонок, — мягко сказал он, беря Тэхёна за руки. — Полиция будет рядом, со мной всё будет в порядке. А ты останься. Жди меня. Я вернусь, обязательно. Омега лишь кивнул, не в силах произнести ни слова. Где-то в солнечном сплетении запульсировала глухая тревога, чуждая, липкая… будто предчувствие беды. Юнги коснулся его губ в прощальном поцелуе и ушёл. Он не знал, что вновь совершает свою главную ошибку. И когда вернётся домой — Тэхёна уже не будет.
