Квартал

А Спокойник всё скитается. Ему тревожно и весело, жарко и морозно. Ветер треплет его седые волосы, снег заглядывает в бессонные глаза, ветви деревьев цепляются за длинную шпагу, болтающуюся на боку. Ему сказано искать знания у первого встречного «из своих» — и он ищет. Следовать призванию — это работа, и иногда она требует странных вещей. Например искать того, кого сам не знаешь. Остаётся надеяться лишь, что квартиранты и правда ему «свои». Иначе искать ему некого, да и, пожалуй, незачем. Спокойник кутается в знамя, прячет руки в потускневшем багрянце, словно зарываясь пальцами в огонь. Его приговорённая революция всегда с ним, согревающая как домашний очаг и как языки костра на городской площади. Он любит площади. Там больше воздуха, больше возможностей, больше пространства для злой поступи, обозначающей стройный порыв к действию. Ноги сами выводят его на одну из них — уж не на Ристалищную ли? Вряд ли. Она верно, давно уже похоронена под новыми и успевшими постареть домами. И всё же надежда сохраняется, как сохраняется и сама безымянная площадь, окружённая сужающимся кольцом стен, окон, дверей и ветхих арок, с фонтаном в центре, устремлённым в небо, как убитое молнией дерево. Спокойник закуривает сигарету, прежде размокшую и высохшую снова. Р прокашливается. Он вслушивается. Принюхивается, сквозь дым улавливая переменчивые воздушные течения ветра. На другом конце площади раздаётся гортанный вскрик и шепотливый скрежет клинка, неловко и торопливо извлеченного из ножен. Р растягивает в улыбке потрескавшиеся губы. Он наконец-то нашёл жизнь в этом сонном царстве. Он отчего-то точно знает, что среди тех, кто совершает сейчас лихое дело, есть тот, кого можно назвать «своим». Ноги сами возносят Р на скользкие резные камни фонтана, он карабкается выше и на несколько мгновений замирает, стоя на верхней заледеневшей чаше, ни за что не держась, раскинув руки. С этой гордой высоты он видит кучку людей, окруживших одиночку. Кухонщики? Пиноккио, Штырь, Канифоль, Штрих... Конечно же, Яга. Не все, но многие. И кто-то ещё. Изможденное тленом души тонкое тело в плотной шинели. Пронзительный сквозняк взгляда, устремлённый вдруг точно в лицо Р. Канюк. Его-то ему и надо. Р улыбается ещё шире, бросая на ветер яркие слова, уголки рта укалывает бодрящая боль: Aux armes, citoyens Formez vos bataillons! Его хриплый напев разносится над площадью, притягивая к нему и прочие взгляды. Подошвы сапог, шваркая подковками, отрываются от ледяной поверхности. Р прыжком приземляется в неутоптанную снежную мякоть перед фонтаном, окутанный всплесками растревоженных сугробов и алыми крыльями своего ветхого знамени. Подходя ближе к толпе он медленно наматывает его на левую руку, оставляя часть свисать — так, как его научили в ту пору, когда ему ещё было дело до фехтования. Кухонщики смотрят на него с оживлением, не забывая, впрочем, и про Канюка. Тот медленно пятится к стене, не решаясь ответить ни словом, ни делом. Если верить слухам о Пьющих Кровь, ему ведь, верно, совсем ничего не стоит выйти сухим из воды — но для этого нужна воля к действию. Воля, которой нет в этом болезненном теле и мученическом рассудке. Иногда судьба оказывается весьма несправедлива, одаряя силой людей, не приспособленных к ней. Впрочем, человек приспособленный всегда в силах взять свою судьбу за лацкан и самому добыть всё, что ему нужно. Р подходит все ближе. Шпага его не выскальзывает — скорее выбирается из ножен с шуршанием и поскрипыванием, как замшелое чудовище из тёмной пещеры. — Шёл бы ты отсюда, милый человек, — предлагает миролюбиво Канифоль, дыхание его сипло свистит, кадык подергивается, предвещая скорый приступ кашля. Яга подкрепляет его слова плевком сквозь зубы. Свет фонарей и полузакрытых ставнями окон взблёскивает на его лице, отражаясь в тонком золотом колечке. Серьга, которую носил прежде Искандер — так же, в крыле носа, словно пират из южных лихих земель. — Вот плюну тебе в физиономию — она у тебя вся и провалится от сифилиса! — наставительно предупреждает Р, глядя на кухонщиков с каким-то пьяным злобным весельем. — Откуда у тебя самого с такой рожей сифилис? — усмехается Яга. — Все политические философы и поэты в обязательном порядке болеют сифилисом, — Р усмехается, присгибая пружинящие колени, — А я и тот, и другой — мне по должности положено! Первый выпад они делают почти одновременно. Колени у Р уже не те, но он наносит удар и возвращается в оборонительную стойку почти академически правильно, пусть и с кряхтением и стоном, невольно прорывающимся из утробы. Шпага уходит в сторону от груди Яги. Тонкий и длинный клинок Канифоли, похожий на смычок, путается в складках знамени, намотанного на руку, и едва не покидает владельца. Кухонщики становятся напряженнее. Они готовились к издёвке, а не к драке, но оружие при себе есть у всех. Такие уж времена. Р делает новый выпад, очерчивает широкий круг шпагой, заставляя держаться от себя подальше. Он не знает, что именно должен делать, но при этом действует уверенно, пожалуй, как никогда прежде. Канюк скажет ему то, что должен сказать, отведёт, куда следует, потому что так нужно для дела, задуманного в комнате с белыми стенами и больничным воздухом. Он сотворит войну, войну духа и стали, которая и нужна для настоящего переворота... Нет, черт возьми, для Революции! — Оставьте его! — приказывает Р так, будто и вправду может приказывать, — Здесь не ваша земля. Прочь! — Когда речь о том, чтобы пришибить нелюдя, наша земля — везде! — холодно бросает Яга. Тесак его проскальзывает едва ли в локте от головы Р, отбитый клинком шпаги. Кольцо Кухонщиков начинает сужаться уже вокруг пришельца. Подле Канюка остаётся только Штрих — но злосчастный мученик и не думает бежать. Лишь следит за движением развернувшегося вокруг него театра с каким то испуганным остервенением. Р успевает отбить несколько ударов ножами от Штыря и Пиноккио, и сам всё пытается уколоть или взрезать чужую плоть, но тщетно. Речи всё таки даются ему куда лучше клинка. Они-то ему и нужны. Если не речь, то хоть песня — та, вокруг которой строится всё его тлеющее бытие. И слова вдруг сами срываются с его уст, отрывисто-хриплые, обличающие, хищные: Que veut cette horde d’esclaves, De traîtres, de rois conjurés? — Брось! — смеётся Яга, и тут же отскакивает, когда шпага едва не рассекает ему щёку. Р отходит назад, припадает на правое колено, выбрасывая весь корпус в стремительном уколе — и всаживает лезвие почти на треть в теплое тело Канифоли, почти точно в центр живота. Тот вздрагивает от удивления, роняет свой клинок и как безумный хватается за лезвие шпаги, будто пытается удержать его в ране. На его твидовом рыжеватом пиджаке медленно набухает кровавое злое пятно. Pour qui ces ignobles entraves, Ces fers dès longtemps préparés? Р вскрикивает, отпихивая ногой Пиноккио, наваливающегося на него всем телом. Деревянная маска с тёмными выбоинами глаз упирается ему в лицо, в нос бьёт запах лечебных мазей и смолы, а потом в бок ему впивается что-то острое, не то раскаленное, не то ледяное. Всё вдруг становится каким-то совершенно иным, будто он и вправду пьян. В голову бьёт кровь, Р вырывает из чужого живота шпагу, сам едва не падает на снег. Его обступают со всех сторон, кто-то бьёт ему сапогом под дых, заставляя раненый бок взорваться чудовищной болью. С яростным воплем он всаживает шпагу в чьё-то тело, освобождает клинок, снова колет, промахивается — и вдруг слышит из-за тёмных спин кухонщиков дикий нечеловеческий вой. Так не может и не умеет выть то, что имеет хоть какое-то отношение к естественному живому миру. От этого звука перед глазами встают холодные горы с глубокими пещерами, лесные норы под выворотнями, городские гнилые подвалы — словом, все те места, которые могут служить обиталищем для существ подобного рода. Кто-то вскрикивает, будто аккомпанируя основному жуткому инструменту. Судя по голосу — Штрих. А потом Р совершенно отчётливо видит, как неведомая сила выдергивает из круга обступивших его кухонщиков Штыря и поднимает в воздух. Несколько мгновений изумленный Штырь барахтается, пытается вырваться, взмахивая рукой с заточенным железным прутом вместо кисти. На отёчном лице его отражается злобствующий страх, рот приоткрывается для ругани и угрозы — а потом всё тело его мешком отлетает в ближайшее окно, разбивая вдребезги мутные стекла. Там где прежде стоял он, маячит Канюк. Всё такой же бледный, но при этом совершенно переменившийся, ещё более исхудавший, словно черты его вырезали из мрамора хищным беспощадным инструментом. Шинель теперь едва держится на его плечах, непрерывно сносимая невесть откуда дующим ветром. Рот его оскаливается по-животному, обнажая полные заостренных треугольных зубов челюсти, бездонные глаза влажно щурятся. Из глотки Канюка вновь вырывается лютующий вой, тонкопалые руки его цепляются за плечи Пиноккио, поднимают над землёй — и швыряют в сторону. Все наблюдают за этим, как завороженные. Первым в себя приходит Канифоль. Хватаясь за живот, он наносит Канюку кривой кромсающий удар, метя в горло. Яга устремляется было ему на подмогу, но Р опережает его, оставляя на открывшейся для атаки ноге глубокий порез. В разошедшейся ткани шаровар становится видно кровавое мясо. Яга шипит, разворачивается для ответного удара тесаком — и получает второй порез, проходящий через всё лицо, едва не лишающий его глаза. Кухонщик кривится от боли, снова плюется... И демонстративно вкладывает тесак в ножны. Р с трудом встаёт в полный рост, глупо улыбается, глядя на красные пятна на рубашке, от своей и чужой крови. Каждое движение отдаётся в боку с какой-то остервенелой болезненностью. Он не помнит, когда последний раз его ранили. Наверное, ещё давно, до больницы... Он осматривается, ищет взглядом остальных участников побоища. Канифоль обнаруживается в некотором отдалении, дышит он ещё более сипло чем обычно, кровью пропитана уже вся пола его пиджака, усы понуро висят. Р подумывает о том, чтобы подойти и предложить помощь, но потом решает, что в сложившейся ситуации это будет не столько вежливостью, сколько насмешкой. Пиноккио, пошатываясь и держась за живот — видимо, один из слепых уколов задел именно его — подходит ближе, свободной рукой складывая выкидной нож. Говорит сквозь маску, будто едва разжимая губы и с трудом ворочая языком, — Давно такого не было. Этот бой за вами. Но мы его припомним. — Припоминайте, — пожимает плечами Р. Возможностей припомнить у них и правда будет предостаточно. Только вот понравится ли это им самим? Где-то вдалеке слышится урчание мотора грузовичка, на котором из Кухни, бывает, развозят мясо по Высокому. Слухи в Квартале расходятся быстро, и кто-то, видно, уже успел передать недобрые вести Йотуну. Надо бы поскорее скрыться с глаз долой. Кто-то осторожно берётся за рукав его рубашки. Канюк. — Идём, — тихо, но очень уверенно зовёт он, уже совершенно обычный, лишенный излишней инфернальности. Подставляет плечо, давая опереться на него больной стороной тела. На шее и груди его виден уже почти затянувшийся разрез, оставшийся от недавнего удара. Истории о нелюдях всё таки не врут, а значит хорошо, что Канюк — свой для него. Р сплевывает на снег кислую слюну. Спокойник вздыхает. Они уходят вместе, неловко двигаясь по вытоптанному снегу. Канюк кладёт ладонь на его израненый бок, что-то вдумчиво бормочет. За их спинами Яга, чертыхаясь и прихрамывая, лезет в разбитое окно, чтобы помочь выбраться оттуда постанывающему Штриху. Улица пришибленно затихает в пятнах фонарного света и багряных сполохах крови на снегу. Боль в боку постепенно отступает, шаги квартирантов становятся быстрее. Канюк смотрит только прямо перед собой, словно не решается поднять глаза на спутника, горбится, словно опирается на него не узник больничной палаты, а весь мир, чудовищно жестокий и тяжёлый. С улицы они поскорее сворачивают в тёмную подворотню, подальше от фонарей и фар подъезжающего грузовика. Там уже начинается суета и взволнованная ругань, которую им обоим давно не приходилось слышать, но занимать места в первом ряду на подобных представлениях — дурной тон и лишние хлопоты. После нескольких тёмных дворов, пройденных насквозь, они забираются в подъезд, поближе к облупленной чугунной батарее. Выкрашенная в тёмный мясной цвет, она похожа на странный орган спящего в штукатуристой коже зверя. Спокойник прижимается к ней начинающей коченеть спиной. Холод даёт о себе знать, и прогулка в одной рубашке уже не кажется ему столь приятной. Канюку подобные неудобства, естественно не вполне ясны, но он сочувственно предлагает спутнику свою шинель. Р мягко отказывается. Канюк предлагает ещё раз, и, снова получив отказ, наконец успокаивается. Потом, неловко понизив голос, произносит, — Ты меня, пожалуй, спас. Я этого не стою. Но я тебе очень благодарен, правда, — он виновато улыбается, — Твой бок скоро заживёт. Граф научил меня хорошим словам от таких ран — говорит, в Войну от них всё срасталось как склеенное. Но я всё равно теперь у тебя в долгу, так что проси, чего хочешь, — его улыбка становится ещё более виноватой и слегка пугающей из-за слишком уж бледных и тонких губ, — Все, что в моих силах — исполню. Р удовлетворённо сжимает пальцы на рукояти шпаги. Спокойник чуть прикусывает нижнюю губу. Если сделать всё правильно, всё сложится так, будто удача сама вложила свои подарки тебе в раскрытые ладони. Только вот куда охотнее она делает это, когда на ладонях уже есть мозоли от нужного инструмента, а костяшки сбиты в кровь о непокорные тела и головы. Чтобы не показать своего внутреннего торжества, Спокойник слегка приглушает голос, — Многого я не попрошу. Только отведи меня кое-куда, если, конечно, знаешь дорогу... — О чём разговор! — смущается Канюк, — Отведу, только скажи, куда? — В подземелья, в катакомбы. К тем, кто всё знает. Смущение на лице Канюка сменяется оторопью, потом даже чем-то похожим на испуг. Он мнется, теребит рукава шинели, потом даже пытается вцепиться зубами в запястье, которое в прежние времена ни дня не жило без бинтов и пластырей, но Спокойник останавливает его властным жестом крепкой ладони. Пьющий Кровь вздрагивает. — Не стоит тебе туда ходить, — твёрдо сообщает он, — Совсем ни к чему. Там и людей то почти нет... — А я разве сказал, что хочу найти там людей? — удивляется Спокойник. — Тогда зачем тебе туда? — Хочу поговорить с теми, кто играет в большие игры, но не с Хозяевами. — Для чего? Не уверен, что остальные... — При чём здесь остальные? — Р вкрадчиво берёт его за плечо, потом вдруг, словно одумавшись, совершенно меняет тон, — Хотя, пожалуй, ты прав. Именно в остальных дело. Я хочу им лучшего — самого лучшего, что я в состоянии дать. Столько дней... Черт, столько лет я гнил в постели, сосал из вас соки и сейчас я наконец могу принести пользу, сделать достойное дело! Я устал быть бесполезным, устал быть вредным — и всё теперь будет иначе. Я лишь хочу помочь Якову, помочь Графу. Помочь сделать то, чего они сами хотят, но на что не решаются! Канюк слушает его завороженно, почти благоговейно. Почти. Словно что-то в словах Р, богатых на незаметный дурман, вызывает в рассудке его отторжение и вражду. Нельзя врать, глядя в его глаза — пронзительные и острые, как медицинские инструменты, и одновременно до жути живые, следящие за каждым движением не просто тела, лица, мимических мышц, но самой души. Но Р и не врёт. Он в самом деле верит каждому своему слову, от начала и до конца. Каждая речь должна быть правдой пока звук её слов не погас в темноте ушедшего времени. — Мы с тобой сделаем это вместе. Сделаем то, за что нам ещё будут благодарны — так же, как ты благодарен мне теперь. Квартира — прекрасный Дом, но ей пора снова стать Великим Домом. Нас будут любить — любить все в Квартале, потому что мы, чёрт возьми, будем этого заслуживать! Мне лишь нужно взглянуть на игру с другой стороны, сквозь незамыленное прежними взглядами стекло. Граф, Яков... Пыльник... Они устали, как бывает если слишком долго заниматься одним делом без отдыха. Им нужно лишь немного помочь, а для этого следует сначала разведать обстановку. Понимаешь, о чём я? Канюк кивает. В истощенном лице его ещё читается сомнение, но слишком слабое, чтобы противостоять словам Р. — Понимаю, — наконец, соглашается он, — Хорошо. Я отведу тебя в катакомбы. Но будь осторожен, и никуда не отходи от меня без крайней нужды. — Ну конечно! — соглашается Спокойник, — Благодарю тебя. От всей души. — Душу тебе особенно стоит поберечь там, куда мы идём, — тихо предупреждает Канюк. В темноте подъезда, пролетом выше две аристократически бледные ладони смыкаются и размыкаются несколько раз в бесшумных аплодисментах. Кокаин сидит там уже довольно давно, притаившись, как лихой человек в засаде подле хожей тропы с ножом и удавкой. Его привела сюда смутно светящаяся дорога, привела и безмолвно велела ждать нового провожатого. И вот, наконец, он дождался! Кокаин почти смеётся от удовольствия. Приподнимается на цыпочки, кутается в плащ, проверяет, хорошо ли сидит заново заряженный револьвер за ремнём. Снова ждёт. Слушает уже не такой важный, но всё ещё остаточно интересный разговор. Канюк достаёт из внутреннего кармана фляжку, раскручивает крышку, делает несколько щедрых глотков. Передаёт Спокойнику, — Выпей. На трезвую голову туда дороги так просто не найти. Из узкого горлышка тянет болотом, полынной горечью и, кажется, немного кровью. Полная противоположность привычному больничному дурману и, в то же время, какая-то его ипостась. Запах этот, словно чья-то мшистая ладонь, ложится на лицо Спокойника, поглаживает его, а потом будто бы одним махом пережимает дыхание. Он жмурится, пробует, морщась. Поначалу горечь кажется нестерпимой, от неё сводит челюсти и сжимается язык. А потом вкус у напитка пропадает вовсе. Спокойник отпивает ещё немного, продолжая испуганно жмуриться. Кажется, во фляжке обычная вода. Он удивлённо смотрит на Канюка. Тот кивает. — Это вода. Только не совсем простая. Степная. Такую пьют, чтобы быть ближе к другой стороне, понимаешь? — он цокает языком, — Когда я в первый раз увидел Хозяина и прочих, я и без того был при смерти, тогда мне такие снадобья были не нужны. — Какого Хозяина? — уточняет на всякий случай Спокойник, окончательно удовлетворённый этой откровенностью. — Хозяина Трущоб. Нам нет иного Хозяина, кроме него. Дорогу, которой они идут, сложно запомнить и вычленить из общей уличной сутолочи. Почти все дома, переулки, мосты, подворотни и лестницы знакомы Спокойнику с прошлых времен, но иногда в этих изученных присмотренных местах появляются новые, там, где их прежде совершенно не могло быть. С привычной Малярной они вдруг сворачивают в незаметный раньше проулок, в котором приходится идти гуськом, протискиваясь между стен домов, которые будто стремятся слиться в страстных объятиях. Отсюда они совершенно неясным образом попадают в Фонарный, но лишь затем, чтобы нырнуть в проходной подъезд. Пару раз Спокойнику чудятся чьи-то шаги за спиной, но Канюк игнорирует их, и он решает, что это, в сущности, вполне верная стратегия. Если кто-то идёт этим же тайным путём, значит ему, вполне возможно, тоже известна конечная его цель, и мешать ему будет не только невежливо, но и крайне непоследовательно. Очередной двор-колодец обнимает их своим холодным кирпичным телом. Здесь Канюк на некоторое время замирает, топчется на снегу, будто потеряв дорогу, потом вдруг начинает медленно кружиться на одном месте. Единственный фонарь, висящий над ним на толстой паутине проводов, льёт свой жирный свет ему на лысую голову, стекает по плечам в наземное снежное месиво. Спокойник порывается спросить его, дёрнуть за плечо, но что-то встаёт непреодолимой преградой между ним и точеной фигурой в распахнутой шинели. Взгляд его вдруг падает вниз, на снег, и он с каким-то непривычным удивлением замечает, что у Канюка нет тени. Или всё же есть? Да, черт возьми, есть — ещё и не одна! От ног его в разные стороны расходятся тонкие тёмные иглы, будто лучи странной полупрозрачной звезды. Они преломляются, искажаются снова и снова, сгибаясь и выпрямляясь под разными углами, двоятся и троятся. Спокойник почти испуганно отступает назад, проминая сыпучий снег сапогами, пока не упирается спиной в замшелую поленницу. Стоит ли то, что он затеял, этой странной прогулки? И тут же в голове его громким шёпотом заговаривает Р: — Война стоит всего. Революция стоит ещё больше! А вокруг Канюка уже кружится целый хоровод, словно кто-то в качестве рукодельного развлечения решил сложить из теней бумажную снежинку. Только вот вместо лучей у неё — тонкие фигуры с длинными ногами и сцепленными руками. Головы у них рогаты, а тела причудливо искорежены не то странной хворью, не то безумным танцем. Канюк вскидывает и заламывает руки, качает головой, его призрачные спутники кружатся всё быстрее, силуэты их наливаются чернотой, словно нарисованные углём. Спокойник почти начинает слышать музыку, под которую они пляшут... А потом всё кончается, так же быстро, как и началось. Тени схлопываются капканом, врастают в бледное тело Канюка и исчезают, словно их и не было вовсе. Он оборачивается, всматривается мутным притупленным взглядом в лицо Спокойника, и сообщает распевно, — Нас ждут сегодня в Трущобах, и уже отперли для нас двери! Идём! Он увлекает Спокойника за собой. Вместе они взбираются по поленнице в окно дома, бесшумно проникая в затхлые комнаты сквозь ветхую раму без стёкол. На поеденном мышами ковре — россыпь нанесенного снега. За обвислыми кусками обоев — доски и кирпичи, словно обнажённая мышечная ткань на подгнивающем умервщлённом теле. Пахнет плесенью, ветошью и прочими истлевшими следами завершённого быта живших здесь прежде людей. Канюк проходит по лабиринту тёмных комнат уверенно, словно он дома или в гостях у слишком уж старых друзей. Спокойник следует за ним с опаской, готовый выхватить шпагу из ножен. Ему всё ещё чудятся чьи-то упорные шаги за спиной, но сколько он ни озирается назад и по сторонам, неведомого преследователя обнаружить не удаётся. Видно, во всём виновата степная вода из фляжки... Вместе они спускаются в сырые потёмки подвала, отворив скрипучую косую дверь. На краях ступенек, словно забытые кем-то свечи, фосфоресцирующе мерцают бледные скопления грибов. Временами из густого сплетения их тонких ножек будто бы показывается на миг какое-то крошечное злое личико — и тут же пропадает. Бесы. Спокойник следует за Канюком почти на ощупь, хотя глаза его постепенно и начинают привыкать к темноте. Подвал почти пуст, от когда-то выделенных в нем помещений остались лишь полуснесенные тонкие стены и кирпичные колонны. Мебель сгнила и поросла грибами, как и пол, и несущие стены, когда-то, вероятно, обшитые досками. Среди этого сумрачного разложения неизменной осталась только громада камня в дальнем углу. Подойдя к ней ближе, Канюк останавливается, проводит руками по голове, будто приглаживая невидимые кудри. Спокойник встаёт рядом, всматривается внимательнее в полумрак. Перед ними исполинская печь, чуть ли не в два раза больше той, что красуется в столовой Квартиры. Сложили её, похоже, чертовски давно, и всё же ни плесень, ни грибы её не тронули — разве что пыль осела толстым слоем на шершавые камни, покрытые грубой резьбой. Из печи раздаётся тихий едва уловимый гул, и кажется слегка поддувает ветер. Не сговариваясь, они забираются в печь гуськом, действуя по какому-то внутреннему наитию. Изнутри она кажется даже больше, чем прежде, стоять в ней можно почти в полный рост. Канюк чем-то шуршит в потемках. Спокойник достаёт было зажигалку, чтобы подсветить, но тонкая холодная рука сейчас же останавливает его: — Не надо огня! Чёрные чешуйки сажи осыпаются со стен, что-то невидимое лязгает, приводя в движение какой-то потайной механизм. В полу отверзается со скрипом и скрежетом массивный люк. Спокойник невольно отодвигается в сторону, воздух исходящий из открывшейся дыры, пахнет сырым мясом, пряностями, серой, колдовством. Этот запах зловеще клубится, ложится в воздухе тяжёлыми прелыми кольцами, опускающимися на кисти и лодыжки. Они тянут телесную слабую мякоть вниз, в темноту, в глубокий утробный лаз, ведущий невесть куда, в пьяные злоумышленные потемки. Канюк улыбается, зубы его остреют и блаженно блестят в тёмной рамке тонких чахоточных губ. — Идём! — напевно шепчет он. Спокойник кивает. Канюк выпрямляется почти в полный рост и шагает в окольцованную границами люка бездну, мгновенно исчезая, словно в глухом гуталиновом омуте. Следовать за ним жутко и приятно-волнительно. Во всём происходящем чувствуется какая-то пьянящая тайна, предназначенная для избранных безумцев. В темноте что-то колеблется, вздрагивает, перетекает из стороны в сторону недоверчивым киселеобразным маревом. Спокойник с удивлением вдруг понимает, что стоит в полный рост на каком-то совершенно ином в сравнении со всем прежде виденным его глазами пространстве. Оно обнимает его, касается многоконечными вкрадчивыми руками или щупальцами. От него чуть заметно пахнет мазутом. Спокойник делает неловкий шаг вперёд. Р подкрадывается к его рассудку, вольготно устраиваясь в уголке рта. Движение вперёд слегка затрудняется неизвестностью и густотой окружающего бытия, но идти нужно дальше и дальше — иначе зачем же было всё, что случилось прежде? Канюка не видно, но Р знает, что он где-то там, впереди, словно за ногами его, обутыми в грубые сапоги, остаётся дорожка следов, обозначенных не цветом, запахом или текстурой, но каким-то особым подкожным чувством. Постепенно в темноте становятся различимы стены тоннеля — буровато-алые, влажные, пульсирующие, они слегка сокращаются вокруг Р, переливаясь изнутри теплым желтоватым светом. Так он идёт вперёд, словно поглощенный исполинским чудовищем и теперь вынужденный скитаться по бессчетным каналам его пищеварительного тракта. Отчего-то это ощущение не пугает его, даже наоборот — теперь он чувствует себя как никогда защищенным, невероятно удалённым от больничного стерильного яда и отделенным от него могущественной силой, существование которой ему прежде частенько свойственно было отрицать. Коридор расширяется, манящие запахи, прежде сравнительно слабо тревожившие ноздри Р, становятся всё сильнее. Постепенно до него начинают доноситься голоса, поющие, хохочущие и гогочущие, рычащие и ликующе вскрикивающие в захлёбном хмельном угаре. Ещё десяток шагов — и живой коридор обрывается. Р моргает от неожиданно свежеющего воздуха и вдруг вскрывающегося вокруг простора. Он стоит на каблуках на краю открытой могилы со стертым надгробием. Кругом великое множество таких же могил, иные из них покрыты терновником, шерстистыми плетьми седого лишайника или вспухлыми наростами грибов, другие — облеплены свечами так плотно, что за воском не видно камня. Среди могил стоят столы со столешницами зелёного и красного сукна, некоторые из них застелены цветными скатертями и уставлены роскошной посудой — только нигде не видать ни золота, ни серебра, одна только бронза. За ними сидят темные разномастные фигуры всех мастей — с головами звериными и человечьими, с рогами и сверкающими кудрями, с глазами, тускло сияющими в сумерках, как рубины или янтарь. Между надгробий и столов прогуливаются и танцуют, то и дело снуют какие-то неясные хищные тени, что-то бормочут, насвистывают, напевают, выкрикивают и нашептывают, притопывая не то каблуками, не то копытами. Р поднимает глаза — в темноте, раскинувшейся над всем собранием, мерцают крохотные точки, непрерывно смещающиеся из стороны в сторону. Не то звёзды, не то светляки... И только три огня, три луны горят неподвижно, так четко, словно их нарисовали светящейся краской. Особенно это касается первой из них — неправдоподобно чёрной и источающей, тем не менее, какой-то свой странный свет. Кто-то хватает его за руку, поспешно увлекая за собой. Конечно же, Канюк. — Что-то ты долго! — он необычно весел, глаза его блестят, а на гладком черепе красуется щегольская шляпа с тремя павлиньими перьями. — Такая уж дорога, — отвечает Р, улыбаясь в тон ему и в то же время слегка смущенный подобным преображением. — Это всё ничего, ничего, конечно же. Теперь идём! Я все тебе покажу! — Канюк тянет его вперёд, в смешение теней и тел, мимо них мелькают кубки, бурлящие пьянящей сладостью и горечью, узорчатые блюда, наполненные яствами, отвратительными и манящими одновременно. На одном из столов на мгновение показывается огромная чаша, заполненная рассолом, в котором пополам плавают варёные раки и алые пятнистые мухоморы. Подле неё на тарелке, украшенной яхонтовыми крапинками, сверкают пурпурной и бордовой мякотью странные плоды разрезанные пополам, похожие на необычно крупные апельсины. Канюк подхватывает со стола что-то, похожее на кусок жаркого, наколотого на резную вилку, отделяет от него ровно половину бритвенно острыми зубами, на ходу передаёт Р, — Попробуй! Тот пробует, но вкуса толком не ощущает. Иначе как странным, его не назовёшь — это уж точно. Канюк уже спешит дальше, указывает на ближний стол, попутно приподнимая шляпу в приветствии, — Это Пажитник, колдун из Степи... Точнее, теперь уже из Криводомья. Слово у него сильнее многих, да и рука крепкая... — Пьющий Кровь театрально поеживается и придаёт своему лицу испуганный вид. Р смотрит на Пажитника с внимательным едким интересом. В глаза прежде всего бросается его обритая налысо голова с вытатуированными тёмными звёздами и угловатыми узорами. Он худощав, но широкоплеч, тело его упрятано в расшитый на восточный манер искристыми цветами не то плащ, не то халат с меховым воротником, в распахе которого виднеется волосатая грудь. Грубоватые пальцы, все в толстых стеклянных кольцах, поглаживают козлиную бородку. Глаза спрятаны за линзами тёмных лиловых очков. Р вежливо кивает. Пажитник отвечает ему тем же, отпивая при этом из кубка и слегка приподнимая его. Колдун из Криводомья — это, конечно, хорошо, когда дело как следует дойдёт до войны. Но сначала нужно, чтобы появились кормящие её хищное пламя силы. Криводомцы и так сейчас дерутся с кухонщиками и цыганами, но пока у них нет явной воли к победе, толку в этом ни на грош. — А это — Господин Начальник Крыс! —тихонько проговаривает Канюк, кивая куда-то вбок. Р поворачивается в направлении его взгляда и замирает ненадолго, оцепенев от смеси отвращения, страха и любопытства. Прямо на столе, взгромоздившись на зелёное сукно и подвернув под себя лапы, восседает огромная крыса, облаченная в приталенный сюртук с оловянными пуговицами и треуголку с чёрными лентами. Происходит новый обмен любезностями. Будь на месте Р кто угодно другой, с детства воспитанный на сказках о почтенном Господине Начальнике, он испытал бы, должно быть, куда больше тревоги, удивления и смущения, однако и самого его вида, и мысли о том, что это — один из Господ, уже и так вполне довольно для яркого эффекта. Квартиранты ещё долго кружат по странному кладбищу, подбираясь то к одному, то к другому столу, пьют горьковатое полынное вино, пробуют мясо, пахнущее болотной тиной и одновременно луговым мёдом, улыбаются разноголовым смешливоглазым гостям. Вокруг Р колеблется дикое марево из цветных очков и пенсне, тяжёлых перстней, извилистых рогов, чудных амулетов и остродельных зубов. Канюк по очереди представляет ему странных и страшных персон самого необыкновенного вида и рода занятий. Некоторое время они молча внимают игре Сальери и Глюка на органе в глубоком уединенном подземелье, скрытом в одной из могил. Р не близка их сложная многоголосая музыка, но восхищение и внимание к ней Канюка слишком заразительны. В другом подземелье их почти насильно втягивают карточную партию усатые кондотьеры. В третьем, погруженном в елейную темноту, рассказывают недобрые байки Ночные Твари. Все это ярко, пряно, по-чародейски маняще. Но Р с каждым шагом становится тошно от того, как всё это, при всём своём великолепии, бесполезно. Он с постылым остервенением льет в себя вина, закусывает мясом с чугунной двузубой вилки, надеясь хотя бы угаром и лишней гранью безумия окупить дорогу в эти колдовские дебри, не приведшую ни к чему путному. Глаза его всё больше смотрят в пол — как посоветовал Канюк — чтобы не выманили тайком душу и жизненные тёплые всполохи из его неприкаянного тела. Может, потому они и не видят здесь тех кого искали? Сильных мира иного, загадочных и мудрых, но не слишком — а ровно настолько, чтобы внять убеждению и помочь воплотить слово в дело. Р вздыхает. Канюк мягко берёт его за плечо. — Я отвел тебя в катакомбы, как ты и просил. Что же ты не весел? — Я ведь не за весельем пришёл, а за делом! — Так разве же одно мешает другому? Разве не узнал ты здесь многих, чей взгляд куда яснее нашего с тобой и кто мог бы помочь в твоём лихом делании? — Всё это не то. Мне нужен тот, у кого есть власть. —Уж не сам ли Хозяин? Он едва ли... — У него её, пожалуй, слишком много. Мне нечего дать ему и потому он ничего не даст взамен. Нужно другое. Канюк хмурится, приподнимает шляпу, проводит по гладкой голове шёлковым платком. По лицу его пробегает испуганная печаль разочаровавшего родителей ребёнка, взламывает горьким изгибом тонкие губы и обостряет скулы. — Если ты хочешь что-то отдать и получить что-то взамен — тебе нужен Карман. Только с ним дела вести надо осторожно — он и душу, и тело зацапает так, что клещами не вырвать. — Карман, значит? — Р прищуривается. В прежние времена ему не приходилось слышать о таком. — Он самый. Он владеет всеми лавками в Квартале, куда товар привозят извне, — Канюк смущённо теребит рукав шинели, — Но уж больно он лих и злобен. Не вышло бы беды... — Не выйдет, — смеётся Р, седые волосы его будто бы сами завиваются в благородные серебристые кудри, — Его то мне и нужно, мой милый добрый Канюк. Его то мне и нужно! Канюк с сомнением кивает и осторожно указывает куда-то в дальнюю часть кладбища, — Нам туда. Там его... Приёмная. Они в очередной раз проходят через толпу, теперь уже будто слегка поблекшую на фоне грядущего важного дела. Канюк, пропитанный волнением провожатого, тих и серьёзен, на оклики старых и новых знакомых из гущи лиц, морд и масок отвечает коротко и небрежно, и только изредка посматривает на Р. Тот прикрывает рот жилистой ладонью, но всполох азартной улыбки будто бы просвечивает сквозь кожу и кости. Глаза его вдохновенно вспыхивают, желтоватые белки прорезают тонкие кровавые прожилки. Они останавливаются у очередной могилы. Вместо надгробия над ней — вывеска из маленьких электрических лампочек, часть из которых перегорела или разбилась, из-за чего надпись стала совершенно нечитаемой. В отличие от прежних могил, эта не разрыта, а наоборот — прикрыта массивной надгробной плитой, присыпанной мелкими медными монетами. Р бросает недоуменный взгляд на Канюка. Тот садится на корточки, слегка слюнявит длинные тонкие пальцы с отрощенными ногтями, подцепляет одну из монет, лежащих на земле, поддергивает... И вдруг будто бы срывает с могилы покрывало, обнажая облицованный камнем спуск вниз — стертые ступени, металлические перила, зарешёченную лампу глубоко внизу и тяжёлую дверь под ней, выкрашенную в тёмно-охристый цвет широкими грубыми мазками. — Будь начеку, — шёпотом просит Канюк, когда они начинают спускаться по лестнице, и словно в ответ на эти потайные слова из-за двери раздаётся низкий сально-утробный голос: — Пьющий Кровь пусть останется. А ты, колдовское мясо — иди дальше. Канюк вздрагивает. — Давай-давай, — поторапливает голос, — В моё жилье тебе всё одно не войти без приглашения. Канюк, скрежетнув зубами, понурится и отступает вверх по лестнице, — Может... — Надо, — чеканит Р, — Жди меня здесь. — Он одурманит тебя, одурманит и сожрёт... — запоздало вскрикивает Канюк, но Р уже распахивает дверь и входит в подземелье, придерживая эфес шпаги. *** Кокаин скользит среди опьяненного колдовского сборища. Прежде он встречал большинство местных обитателей лишь на страницах книг, пыльных, пропитанных затхлым спертым безмолвным бездействием. Да, для него эти строки всегда звучали музыкой, слаще которой не сыщешь... Но каково увидеть их обитателей наяву, лицом к лицу, пусть и сквозь тонкую дурманную дымку. Нет, черт возьми, не может быть такого взаправду. Всё это, должно быть, ему только снится... Его просто-напросто опоили каким-то зловредным настоем в Пустыни и теперь он, должно быть, бездумно спит где-то на топчане, рядом с такими же безвольными тюфяками... Однако, разве у спящих ноги болят от долгой ходьбы? Разве руки у них — в занозах и ссадинах от заснеженных поленьев из тайного двора? Разве в волосах у них застревают чешуйки сажи из колдовской печи в заплесневелом подвале? То-то и оно! Всё это — настоящее, смотри, слушай, нюхай, трогай, сколько душе угодно. Всё таки чёртова бриллиантовая дорога привела его точнёхонько туда, куда надо. Здесь, поди, были даже не все из нынешних Хозяев, что уж и говорить о прочих... У Кокаина перехватывает дух, кровь пристукивает в висках, словно пытается попасть в ритм какого-то танца. Он заглядывает в чужие лица и личины, восхищенно цокает языком, но в ответ ему видится лишь прищуренное недоверие. Те, о ком ему доводилось столько писать, читать и слушать — загадочные и могущественные обитатели другой стороны, подземелий, Трущоб — воротят от него нос. Кокаин недоумевает, покусывает губы, раздосадованный этой деталью, поначалу кажущейся лишь поводом для разочарования, но со временем вызывающей испуг. Кто-то хватает его за плечо стальной хваткой, притягивает и разворачивает на каблуках. Кокаин сталкивается нос к носу с Господином Начальником Крыс собственной персоной. Тот щерится на него неожиданно многозубой пастью, из которой, тем не менее, по примеру братьев его меньших, выпирают два толстых резца. Протягивает объемистую кружку с откинутой на бок крышкой, — Отхлебнёшь моей бражки, странничек? Кокаин испуганно отшатывается, но лапа Господина Начальника держит его уж больно крепко. Пахнет от него свечным салом и немного помойкой. — Не для моего скромного горла твоя бражка! — виновато выдавливает Кокаин заученные по ветхим брошюрам слова. Господин Начальник одобрительно кивает, — И то верно. Чистый стрихнин, всё таки. Бодрит — но не людское хилое племя. Кокаин подобострастно улыбается. Господин Начальник Крыс залпом осушает кружку, и вдруг добавляет, — Хотя ты, может статься, будешь и из нашего... Похож маленько. Только вот что забыл здесь? — Хотел причаститься к вашей вящей силе и славе, — Кокаин продолжает улыбаться, уже более нервно. — Да не бреши! Я ведь и ем своих деток, бывает. Не гневи меня, крысёныш! Кокаин нервно дёргает головой. На лбу у него выступает почти невидимая капелька пота, — Пришёл сюда искать совета в одном деле. — В каком же? — Я ищу колдовские вещи... Вещи старых богов, чьи луны горят над нашими головами, — вполголоса доверительно сообщает Кокаин. Господин Начальник вдумчиво смотрит на него своими маленькими красными глазками, принюхивается. — Зачем они тебе? — спрашивает он недобро, и тут же добавляет с хищным подозрением в голосе, — Или не тебе самому? Нос его снова внимательно дёргается, улавливая разномастные запахи, должно быть, плотно сплетенные в складках одежды Кокаина. — Ты не из Кухни ли часом? — спрашивает он уже с откровенной угрозой, — Хотя тамошний людоедишка уж больно не любит моих деток. Травит их почём зря... Нет, ты не из его выводка... Но уж верно его прихвостень... — Никак не может такого быть, — начинает было Кокаин, но глаза Господина Начальника уже наливаются кровью. — Не терплю его поганой горделивой вони, — шипит он, срываясь на громкое крысиное верещание, — Его и всего его выводка со всеми присными... Катись отсюда, выметайся поганой метлой, злонравная поганка! Он вдруг весь сжимается в огромный меховой ком, зажмуривается и дует на Кокаина с протяжным тягучим присвистом. В грудь тому бьёт ветер чудовищной силы, словно в одном этом маленьком уголке кладбища разгулялась невиданная буря. Она подхватывает Кокаина, проносит его над столами и могильными камнями, словно постылый чахлый лист. Холодный воздух режет глаза до слёз. Потусторонний народ задирает головы, смотрит на его полёт и гогочет, прихлебывая вино и брагу. Ни крупинки внимания и жалости к человеческой букашке, так долго штудировавшей их быт и нравы в замшелых книжных залах не найдёшь в этой многомордой толпе. Кокаин злобно всхлипывает от бессильной боли и обиды. И здесь ему не рады, и здесь — всё то же, и здесь... Порыв ветра вдруг ослабевает, тело его стремительно тяжелеет и камнем несётся вниз, точнехонько в раскопанную свежую могилу. Стоит ему упасть навзничь на сырую червивую землю, как кто-то тут же закрывает его сверху крышкой, в которую начинают биться груда за грудой комья земли. Кокаин пытается вскрикнуть, но весь воздух из него будто бы вышибло при ударе. Земля всё падает, словно яма, в которой его хоронят, глубиной с целый колодец. Комья рокочуще ударятся в крепко сбитые доски. Кокаин мучительно вздыхает, пытаясь хоть немного напитать воздухом слабую грудь. Получается паршиво. Неужели он так и умрёт? Из-за глупой злобы перебравшего Господина? Умрёт безысходно, безвестно, без настоящего Дома, без единого друга или хоть товарища..? Кругом царит глухая чернота. Постепенно ему начинает казаться, что он вовсе и не лежит в могиле, а стоит в полный рост. Вокруг него будто бы происходит что-то невидимое глазу, но исполненное потайной жизни, отнюдь не похожей на червей или жуков-могильщиков, каких можно было бы ждать в сырой земле. Кокаин оглядывается, всматриваясь в безбрежную темень. Шарит по карманам в поисках зажигалки. Чиркает шершавым колёсиком. Крохотный огонёк перед океаном темноты разгорается как-то особенно жалко, словно подчеркивая всю ничтожность положения того, кто зажёг его. И всё же Кокаин осмеливается спросить — с дрожью и злым отчаянием в охрипшем от чрезмерных тревог голосе, — Кто здесь, Чертополох вас побери? Из темноты ему отвечает негромкий спокойный голос, — Смотря с кем ты хочешь говорить, человече. *** Р меланхолично осматривается, отыскивает за голенищем пачку папирос, закуривает. Комната, куда он попал, кажется угнетающе тесной после кладбищенского простора. Шкафчики, полки, стеллажи, связки того и этого, ценники, кассовые аппараты, нитки бус, консервные банки, картонные коробки с таможенными наклейками — всё это облепляет стены так плотно, что образует единый непрерывный покров. Покров едва заметно пульсирующий, сжимающий в своих тисках и без того скудное пространство, и будто бы врастающий в огромный конторский стол посреди комнаты, громоздко замерший на четырёх резных ножках, упертых в пол широкими раздвоенными копытами. Хозяйственный беспорядок комнаты переходит со стен на стол, оборачиваясь кипами папок и гроссбухов, пепельницами, стаканами в подстаканниках и чековыми книжками. Только маленький участок столешницы, покрытой чёрной кожей, остаётся сравнительно чистым. Он выглядит дорожкой, соединяющей Р с человеком по другую сторону стола. Поначалу заметить его сложновато, он выглядит частью окружающих его предметов. Но он владеет ими, этой комнатой и этим столом, и это владение ощущается в том, как тяжело лежат на столешнице его руки, как набухло оттопырены клепаные карманы его кожаной куртки, в том как дымится жирная сигарета в его крупных деловитых зубах, и как блестят его глаза за маленькими стёклами тёмных очков. От него пахнет потом, чесноком, тёмными складскими помещениями и гуталином. Он — Карман. — Что хочешь купить, дорогой? — хрипло улыбается он Р, — У меня широчайший ассортимент, есть всё. Р молча улыбается в ответ. — Вот есть закатные вина и к ним закуски всех сортов, есть винтовки, что бьют точнее некуда, есть краски ярче живых цветов, — Карман всё продолжает, понемногу распаляясь, — Есть заморские пряности, есть бусины для амулетов и украшений, есть... Р продолжает улыбаться. Он, словно губка, безмолвно впитывает каждое слово, впитывает и самого Кармана, и его комнату — и просит добавки. Но Карман не сдаётся, — Есть и то, чего ты прежде уж точно не видел. Что бы ты ни захотел — всё найдётся, только покупай! И будто вся комната шепчет на разные голоса — Покупай! Приобретай! Завладей! Приумножай собственность! — Тебе только кажется, что это всё — тебе не нужно! — заговорщически подмигивает Карман, — Сегодня скидка на большие партии. Можешь оформить в кредит! Р молчит, прикусывая губу. Странным образом, он почти физически ощущает дурман, сочащийся по комнате в полумраке. Денег у него нет или почти нет, покупать ему нечего и не за чем, однако он вдруг понимает, что и правда хочет купить хоть что-то. В глазах за тёмными ромбовидными стеклами вспыхивает удовлетворение. Карман достаёт из-за пазухи сложенные вдвое листы бумаги, раскладывает их по столу, — Вот чек. Сюда мы впишем товары, цену и стоимость. Вот — гарантия. Вот — отказ от претензий, — он дружески улыбается и добавляет украдкой, словно по большому секрету, — Это честная сделка. Начинай подписывать с конца, мой тебе совет, так спокойнее! Р уже тянет было руку за услужливо протянутой авторучкой, но на пол пути сам себя хватает за жадную кисть. Нестриженые ногти впиваются в кожу чуть ли не до крови. Зубы издают негромкий скрежет. Карман вздрагивает. Р снова начинает улыбаться, пусть и через силу. Всё это фокусы. Грязные глупые фокусы, исполненные без особого старания. Он не видел раньше такого обмана, но видел много других, и этот — ничуть не лучше, разве что... чуднее на вкус. Развеять, РазоРвать, Разнуздать, РеваншиРовать... ...ВыР-Р-Рваться! И Разгуляться самому. Он пеРехватывает автоРучку на манеР шпаги, способной колоть и Резать. Делает глубокий вдох, всасывая в себя воздух с какой-то хищной утРобной силой. Весёлая злоба заполняет его безвозвРатно болезненное тело. Р поднимается с мягкого стула и Развязно-воинственно ставит ногу в гРязном ботфоРте на стол. — А тепеРь давайте поговоРим о вас, господин КаРман, — заговоРщически начинает он, — Вы ведь человек сеРьёзный веРно? — несколько мгновений он свеРлит взглядом стекленеющие за очками глаза КаРмана, — Значит и РазговоР у нас будет сеРьёзный! КаРман медленно сглатывает, неРвно моРгает, судоРожно сжимая веки, словно надеется, что после этого стРанный гость исчезнет, как дуРное наваждение. Он с некотоРым тРудом цедит сквозь зубы, — Я на такие шутки не ведусь, молодой человек. Не лыком шит... Р пРисвистывает, — Какие шутки, господин хоРоший? Я говоРю о деле! — О каком, к чёРту, деле? — О совеРшенно важнейшем деле! Вы ведь так много и так стаРательно тРудитесь на благо КваРтала, — ласково начинает Р, — Так Ревностно снабжаете его погРеба и пРилавки напитками и снедью, и, несомненно, имеете с этого выгоду, ведь так? — Так... — несколько РастеРянно соглашается КаРман, и тут же спохватывается, — Ты к чему это клонишь? Никакой монополией в моем деле и не пахнет, чтобы ты знал! — Конечно, конечно. Никакой монополии, одно только единоличное владение целой отРаслью тоРговли, —, шиРоко улыбается Р, — Я ведь и не виню, не уличаю вас, но напРотив — свидетельствую о своём глубоком к вам уважении! Ведь вы почти ничего не имеете за свой тяжкий тРуд! Всем запРавляют Хозяева, будь они неладны. Они то уж точно ничеРта не делают для КваРтала, но пРи этом имеют и власть, и почёт... Разве же это дело? — тРагически восклицает он. — Не дело, — смиРенно соглашается КаРман. Глаза его, уже окончательно остекленевшие, сосРедоточенно смотРят в одну точку, пРиходящуюся на кончик автоРучки. Очки он с мучительной медлительностью снимает сам и аккуРатно убиРает в ящичек стола. — То-то и оно! — пРодолжает Р, — То-то и оно! Это нужно испРавить, не так ли? Но, главное — совеРшенно точно возможно! АвтоРучка в Руке Р описывает патетический зигзаг. Взгляд КаРмана покоРно следует за ней, как приклеенный. Р наклоняется ближе, Резкий тёмный запах чужого делового тела бьёт ему в нос, но он не моРщится ни на миг, только с ещё большим воодушевлением пРодолжает: — Я готов испРавить эту досадную неспРаведливость, я — мастеР в таких делах. Вам ничего не нужно делать, лишь содействовать в некотоРых вопРосах. Вы станете вРовень с Хозяевами, а то и выше, всё чин по чину! Это будет славная Революция! КаРман с восхищенным удивлением смотРит на него, будто сквозь сон выдавливая из себя слова, — Что... Мне... Нужно делать? — Вы ведь владеете всеми лавками в КваРтале? — уточняет добРожелательно Р, — Нужно сделать так, чтобы ни в одной из них ни Йотуну, ни его людям не отпускали ни хлеба, ни масла, ни кеРосина... Словом ничего такого, что нужно во всяком хозяйстве. Для начала этого будет довольно. КаРман послушно кивает. — Кухня тепеРь сильнее пРочих Домов. Ослабим её, а остальные и так пеРедеРутся почём зРя, — увеРенно заявляет Р, подтягивая к себе пальцами бумаги, пРежде пРедложенные ему на подпись. Размашисто вписывает на свободные места и повеРх пРежних стРок новые кРамольные слова, так словно всю жизнь только и делал, что составлял казённые документы. КаРман наблюдает за ним покоРно, слегка обмякший и будто бы немного потеРявший в Росте и весе. Только вены на лбу его надуваются уж слишком нездоРовой синевой. — Вы окажете мне паРу мелких услуг и немного заплатите, ради вашего же блага, — Р отодвигает пеРемаРанные бумаги на дРугую стоРону стола, заботливо пеРевоРачивая их для собеседника, — А я дам вам заслуженный статус и все Регалии. Вот чек. Сюда я уже вписал всё нужное. Вот — гаРантия. Вот — отказ от пРетензий, — он дРужески похлопывает КаРмана по плечу, — Это честная сделка. Начинайте подписывать с конца, сами ведь знаете: так спокойнее! *** Старые боги лучше новых. Часто это одни и те же боги, но под иными, на другой манер составленными именами. Чем старше бог, тем меньше у него человеческих храмов, тем страннее его прозвание и тем мрачнее и обширнее сфера, в которой он обладает властью. В прежние времена смерть была куда ближе к людям, возможно, ближе, чем им хотелось бы. Вполне естественно, что ей ведали и ведают отдельные боги. Неизвестно, чем они занимались изначально, или чем, быть может, хотели бы заниматься, но судьба распорядилась так, чтобы они стали богами смерти. Их трое, и их называют на старом наречии, которое не дожило даже до первых форм письма, а потому были забыто и утрачено, за исключением трех странных уродливых слов: Таурдук, что значит Чёрный человек или Человек Ночи. Сарадук, что значит Зелёный человек или Человек Леса. Кахурдук, что значит Красный человек или Человек Крови. Они ведают смертью от горя, старости и увечий, им подвластны душевные недуги, тайные дороги и военное дело. Особенно среди них почитаем третий — Кахурдук — но служат ему чаще не люди, а те, кто уже наполовину мёртв и всем яствам предпочитает свежую кровь. Иные говорят, что теперь он отошёл от дел, и именуется совсем иначе — да только по чьей воле тогда восходит над землёй красная луна и кого почитают своим прародителем Пьющие кровь? Всё это Кокаин знает и понимает, во всём этом может сомневаться, как исследователь. Могут ошибаться и те, кто молятся этим богам, и те, кто рассказывает о них сказки. Но нельзя ошибиться, когда говоришь с ними с глазу на глаз. — Ты без приглашения пришёл сюда, и вовсе не ко сроку, — вдумчиво констатирует неизвестный собеседник из темноты, источающей уже несколько меньше опасности, — Прокрался как вор, по чужому следу. Поэтому с моими братьями тебе говорить уж точно не о чем. Тот, что в крови говорит лишь с теми, кого сам выбрал, а тот что чёрен, и вовсе не охоч до бесед, да и речь его тебе не разобрать. Кокаин, оцепеневший от неожиданности, в этот момент вдруг вскрикивает, выпуская из пальцев перегревшуюся зажигалку. — Ты ведь не заберёшь меня за мою дерзость, владыка? — нервно прикусывая пересохшие губы, уточняет он. — Я тебе не владыка. И мне нет пользы в том, чтобы забрать твоё тело или душу куда бы то ни было, — темнота задумывается, — Этим промышляют порой только мелкие новые боги. Мы уже не той породы. У нас и так всё есть. — Спасибо за твоё милосердие, — со вздохом Кокаин опускается на то, что в нынешних странных условиях можно считать полом. Темнота безразлично молчит. — Ты ведь покровитель тайных путей и тех, кто идёт по ним... — начинает Кокаин несмело. — Может быть и так, — соглашается темнота, помедлив. — Я иду по тайному пути, известному немногим. Я должен провести по нему и другого, жаждущего этого. Темнота продолжает безмолвствовать. — Вы трое стоите на этом пути, — Кокаин чувствует, как на спине и плечах у него выступают ледяные капли пота, — И лишь вы знаете наверняка, что в конце, и как добраться туда. — Да ну? — будто бы искренне удивляется темнота. Кокаин растерянно моргает, осознавая, насколько это, должно быть, нелепо в таком мраке. Зажигалку теперь уже и не отыщешь, а в черной неизвестности плаваешь как в киселе без конца и без начала. Это какое-то форменное издевательство, а не разговор с богом... — Для нашей дороги нужно... — неловко продолжает было он. — Знаю. И спутник твой знает, может и поболее твоего, — в темноте вдруг разгорается зеленоватый свет, бледный, какой бывает только от лесных колдовских грибов и мёртвых деревьев. Свет пульсирует, темнота наполняется запахом табачного дыма. Кокаин чуть было не присвистывает, но воздух покидает его рот лишь с тихим сипением. Выходит, и боги смерти курят. Только вряд ли стоит стрелять у них сигареты... Переведя дух, он наконец осторожно спрашивает, — Господин Сарадук... — Не говори на этом глупом языке, человече. Зови меня просто — Зелёный Хозяин, и не ошибёшься. — Так вот, господин Зелёный Хозяин.... — Пустомеля. Обойдись без господ, терпеть этого не могу. — Мне нужна твоя вещь, Зелёный Хозяин, — сдаётся Кокаин, — Для ритуала. И вещи твоих братьев. Свет от сигареты становится ярче, в полумраке раздаётся тихий смех, похожий больше на шум ветвей. От него по коже пробегают на редкость крупные мурашки, и Кокаин уже готовится, что его осадят самым жестоким образом, но Хозяин только продолжает смеяться. — Может нам всем троим ещё и в услужение к тебе пойти? — будто бы совершенно серьёзно предлагает он вдруг, но тут же, не сдержавшись, снова смеётся. — Я могу пожертвовать взамен, как положено, — предлагает Кокаин, не вполне уверенный, что именно положено жертвовать Зелёному Хозяину, но отчего-то не сомневающийся, что о слишком страшном его уж точно не попросят. — Я уже говорил тебе, что мы не из той породы богов, что просят многих жертв и зависят от чужой веры. Мы едим таких с потрохами — и тем вполне сыты, — Зелёный Хозяин стряхивает со своей сигареты фосфоресцирующий пепел, медленно оседающий вникуда, — Мой кровавый брат уже дал твоему спутнику то, что ему нужно, а если тот этого не понимает, то пусть протрет свои рыбьи глаза и смотрит ближе к сердцу. А с чёрным моим братцем говорить вам не о чем — всё едино. Вещь у него одна, и людям он её не даёт, только разве по большой нужде. — А что же ты, Хозяин? — А я может и одолжу тебе свою вещицу, только скажи мне сначала вот что: спутничек твой знает, зачем идёт, а знаешь ли ты? Не простое ведь дело затеяли. — Вы разве боитесь того, что сделается? — Мы? — удивляется Хозяин, — Мы ещё пока ничего не боимся. Мы сторожим дорогу, а остальное нам, в сущности, без интереса. Речь о тебе, человече. — Я и не знаю, — честно и глупо отвечает Кокаин, — Не знаю и, верно, тоже не боюсь. — Это только от того, что ты не веришь до конца. А не веришь, потому что дурак, хоть и книжек своих перечёл тысячу с лишком, — Хозяин снова лиственно-шумно вздыхает, и вдруг голос его начинает звучать совсем близко, но шепотливо, на самом краю уха, — Когда придёт время, встаньте на краю круга да положите три ключа к трём замкам, чтобы мы явились и отперли двери. Тогда явится Зверь и будет делать, что ему скажут, пока не иссякнет его хилое терпение. Чем крепче и подготовленнее будет сосуд, тем дольше будет ваша власть над Зверем. После уж настанет его время и его воля. Спутник твой знает, что делает, знай теперь и ты. Понял ли ты меня, человече? — Понял... — придушенно отвечает Кокаин. Он сидит весь сжавшийся, как пружина в детской игрушке с механическим заводом, и всё боится распрямиться, словно что-то тот час отрубит ему голову и вырвет потроха. — Значит не совсем ещё дурак, — умиляется невидимый Зелёный Хозяин, — А теперь... Ну-ка... В потёмках начинается какая-то возня, кто-то кряхтит и кашляет, будто ломаются толстые ветви. Шум этот наваливается на Кокаина со всех сторон, становится невыносимым, так что руки сами тянутся закрыть уши, а глаза зажмуриваются накрепко. Несколько секунд продолжается эта странная какофония, а потом вдруг становится тихо и отчего-то очень холодно. Кокаин открывает глаза. Он сидит на снегу во дворе-колодце, точнёхонько под единственным жирно-жёлтым фонарём, снег под которым ещё вытоптан ногами Канюка. Между колен у него зажат здоровенный сапог, какие носят для ходьбы по болотной трясине. Кокаин отупело поднимает глаза на фонарь и спрашивает в дворовую пустоту: — А что взамен? И всё так же на ухо, вполголоса лиственным шепотом посреди зимы ему слышится ответ: — Посади дерево, человече. Когда оно состарится и умрёт, я сделаю из его коры новый сапог. Так будет честно.