Квартал

Кокаин не стучится в дверь чёрного хода Кухни, просто входит, несмотря на прежний запрет Йотуна. Раз ему позволили переступить порог, значит так и нужно, и Дом и его Хозяин ничего не имеют против. Он чувствует, что Кухня спит, и потому идёт тихо, сняв обувь. В одной руке несёт свои сапоги, в другой — странный подарок с иной стороны. Недавнее путешествие по бриллиантовой дороге и обратно, кажется дурным сном, но тяжёлый сапог Зелёного Хозяина, который он придерживает за голенище, не даёт соврать. От него в воздухе расходится стойкий запах болота, хвойной смолы, грибов и прелой листвы, а с подошвы его время от времени сыплются рыжие сухие иглы. Несколько из них Кокаин прячет в карман, сам не знает зачем — наверное, на удачу. Такой приметы нет ни в одной книге, но много ли в них вообще правды? Когда он вернётся в келью, надо будет… Впрочем, до этого ещё нужно дожить. Он поднимается по узким ступеням вверх и вверх, чёрная лестница полнится безвредными шорохами. Кухня тиха, из-под дверей ни света, ни шума, разве что кто-то из домочадцев застонет во сне, скрипнет зубами от недавней раны — и снова уснёт тяжким тревожным сном. Только на последнем этаже цветут тусклые лампы, словно удочки глубоководных чудовищнозубых рыб. Кокаин входит в столовую почти размашисто, словно там накрыт для него праздничный ужин. Йотун сидит один во главе стола, тяжело опустив голову на столешницу и прикрыв её руками. На потемневших от хозяйских дел кистях белеют два старых круглых шрама, словно уродливые звезды. Услышав шаги, он приподнимает ладонь в знак приветствия, одним глазом внимательно смотрит на пришедшего. Спрашивает устало, хрипло, — Чего тебе? Кокаин молча ставит на стол сапог. Отодвигает стул, садится, оперевшись на спинку. В лице Йотуна проступает интерес. Он цепко подтягивает к себе сапог, высматривает швы, заломы на коже. Снова переводит взгляд на Кокаина, — Это то, о чем я думаю? — Да, — признает Кокаин. Странно, теперь разговоры с Йотуном уже не пугают и не тревожат его так, как прежде, словно все зубцы в механизме его тела и души, отвечавшие за эти чувства, кто-то стёр напильником и наждачной бумагой. Чуть помедлив, он добавляет, — Зелёный Хозяин сказал ещё, что клинок от его кровавого брата уже есть в твоих руках. Сказал искать его ближе к сердцу. — Зелёный Хозяин… — тянет Йотун вдумчиво, — Вот, значит, как. Он встаёт из-за стола, прихрамывая отходит в соседнюю комнату. Возвращается уже с чайником и стаканами в литых подстаканниках. Разливает подостывший чёрный чай. Откуда-то из ящика достаёт сахар в неровных кусках. Молча пьют травянисто-земляную горечь с сахаром вприкуску. Кокаин чувствует, как он дьявольски устал, как гудят его ноги и руки, как тяжело пульсирует лицо после снежных улиц, вина и путешествий по тайным путям. Йотун сидит, откинувшись на высокую резную спинку стула. Видно, что он тоже устал, но в разы больше. Как часто он сидит так — один, в полумраке, с этим чаем и сахаром? Чего ему стоит власть над Кухней и Высоким Кварталом? И такое ли, в самом деле, благо быть Хозяином, ваша светлость? Кокаин спрашивает, откусывая желтеющий влажный сахар, — Им ведь всё равно, вы знаете? — Это понимает каждый, у кого есть голова на плечах, — невозмутимо отвечает Йотун, — Они неизмеримо старше и могущественнее, чем мы были или будем. Они живут в ином порядке. — Дело даже не в этом, — меланхолично качает головой Кокаин, — Если наша судьба так мало значит для них, то как же мы безразличны для… Зверя? Лампочка под потолком слегка моргает. В комнате на мгновение будто становится холоднее. Чуть погодя, он добавляет, — Зачем обращаться за помощью к тому, для кого мы — пыль и прах? Никакая власть ведь не стоит такого риска… Йотун смотрит на него с удивлением и интересом. Делает большой глоток чая, хрустит сахаром. — Власть? — он вдруг улыбается, так, как Кокаин и представить себе не мог, совершенно по-человечески, — Если бы мне нужна была одна только власть… Всё было бы куда проще. Но она не должна и не может быть единственной целью. Кокаин щурится, выразительно кривит губы. Разговор этот звучит совсем иначе, чем всё, что было между ними прежде. Он чувствует себя почти на равных с Хозяином, так, как это было прежде лишь единожды, в самую первую их встречу. Йотун отставляет стакан, — Ты ещё слишком молод. Не понимаешь пока, почему становятся Хозяевами. Понимал бы — может и не стремился бы так на эту Голгофу. Я уже и так на ней — даже гвоздями, как видишь, попорчен. И Зверь мне здесь незачем, — лицо его вдруг снова сереет, становится непроницаемо тяжёлым и сосредоточенным, — И без него довольно тех, кто готов дать очень многое, особенно за ту цену, что я уже заплатил. — Тогда зачем? Зачем вам это… Безумие? — выдыхает Кокаин. — Ради общего блага. Зачем же ещё? — абсолютно спокойно и серьёзно, словно речь идёт о списке покупок или домашних дел, отвечает Йотун, — Ты хоть знаешь, что творится в Квартале? Кокаин искренне задумывается на некоторое время. События последнего времени теснятся в его покореженной голове с злорадным усердием. Кроме них, ему, в сущности, почти нечего сказать о делах Квартала. Келья, книги, кассеты — вот и весь его мирок. Что происходит за его границами, он почти не знает, да и не хотел особенно знать прежде. Брови Йотуна приподнимаются, — Ну же? Неужто ты не помнишь даже того, что происходит с тобой самим? И с твоим револьвером, к слову. Кокаин вздрагивает. Перед глазами встаёт холодная улица. Гололед на мостовой. Мундиры. Острый снег в волосах и за воротником. Замотанные бинтами лица. И выстрелы, один за другим — наверное, больше, чем он прежде стрелял за всю жизнь. — Те-что-в-форме? — наконец, спрашивает он. Йотун сухо кивает, — И не только. Ты не заметил, что их стало больше? — он снова опирается на стол усталыми локтями, — Что они охотятся на всех без разбора и уже давно не приводят новых жильцов? Что они выдают справки, сути которых никто не знает? И, наконец, — глаза его разгораются, вспыхивают непривычно ярко, — Ты задумывался о том, что теперь в Квартале стало куда больше филистеров? Кокаин молча допивает чай, придавленный этим набором вопросов-ответов. Чуть погодя, он скорее сам для себя добавляет к ним ещё один, — Мы ведь даже не помним, как они появились… И не заметили, как они стали сильнее. — Это болезнь. Почти чума, но иного рода. Они не люди и не твари, во всяком случае, ни к одной известной породе их не отнесёшь. Тут уж тебе виднее, — Йотун прокашливается в кулак, и на мгновение Кокаину даже кажется, что тот сам слегка смущен своей внезапной откровенностью, — Они уже без прежней сговорчивости слушают меня. Они теряют даже человеческое лицо. Но пока время ещё есть. Пока они не забирают тех, кто живёт в Домах, ещё есть шанс. Именно сейчас он и есть! Кокаин вопросительно смотрит на него, — Почему сейчас? Почему не раньше? — Раньше никто бы не обратил внимания. Раньше они были достаточно безвредны. Но теперь мы окажемся на грани катарсиса, — с торжеством и горечью одновременно сообщает Йотун, — Они виновны в смерти девочки из Сизого. Вряд-ли они сами убили её, но они гнались за ней, они привели к её гибели, они забрали тело, — он подымается из-за стола, тяжело опирается на спинку стула, — Я не смог решить дело силой и уговорами, значит принесу им кровь их ребёнка на блюде, такое им нравится больше всего. Кокаину тяжело смотреть на него снизу вверх, и он спешит скорее тоже подняться, чтобы быть хоть немного вровень с собеседником. Даже после встреч с трущобным народом Хозяин Кухни пугает его в этом положении. В нём чувствуется личина людоеда, вероятно, им самим заботливо скроенная по лицу и фигуре, опасная хищность рук и увечного тела, от которых хочется быть подальше, насколько это возможно. — Неужели невозможно обойтись в этом деле без Зверя? — спрашивает он, глядя в выпуклые холодные глаза. — Невозможно, — отрезает Йотун, — Тебе, пожалуй, нужно это увидеть, чтобы понять до конца. Он замолкает на мгновение, а потом вдруг резко, раскачиваясь из-за хромоты, подходит к Кокаину, берет его за рукав, — Идём. Посмотришь, чего стоит твоя служба, архивариус. — Но ведь я стрелял в одного из них? — спохватывается Кокаин. — Им это всё равно, — хмыкает Йотун, — Скорее всего, этого они даже не помнят. К тому же, ты будешь со мной, а меня они пока ещё уважают. Кокаин решается недолго. В нем кипит что-то пьянящее и небывало жизнелюбивое, незнакомое доселе. Ему кажется, словно он впервые за очень долгое время живёт по-настоящему. Не дрейфует от текста к тексту, не забивает лёгкие пылью, но действительно движется, действует, существует в реальности не менее яркой и многосмысленной, чем герои сказок и легенд, запертые на его книжных полках. Он уже долгое время не спал и не ел толком, но это сейчас только подхлёстывает, заставляет двигаться вперёд до полного безоговорочного изнеможения. И он двигается. Вместе с Йотуном они спускаются на пару этажей ниже за совсем короткое время Хозяин Кухни совершенно преображается. Он уже опирается на трость с причудливой изогнутой рукоятью, но без черепов, людских, звериных или птичьих. За голенищами скрипят потайные ножны с опасным и острым содержимым. Поверх сюртука он надевает кожаный плащ с высоко поднятым воротником. Он снова серьёзен и холоден, как клинковая мясницкая сталь, от недавней печальной домашней слабости его не остаётся и следа. Сухо стуча каблуками сапог по коридорам, он отыскивает нужную комнату, пахнущую лекарственными настоями, заходит, прикрыв за собой дверь. Возвращается он уже с Пиноккио. Тот одевается наспех, напяливает поверх телесного защитного белья и поясничного корсета со следами крови армейские грубые штаны, узорчатый свитер и тяжёлую бригантину. Косится на Кокаина удивлённо, почти с возмущением, но вопросов не задаёт. Всё делается молча, быстро и тихо. Если кто из кухонщиков и не спит, разбуженный этими приготовлениями, из комнат они не показываются. Втроём спускаются во внутренний двор. По расчищенной от снега дорожке между пристройками и сараями добираются до гаража. По пути Йотун успевает бегло проведать хлевы и птичники, проверить, довольно ли корма у свиней и кур. Пиноккио угрюмо, но исполнительно следует за ним, подаёт то и это, и время от времени что-то пишет в блокноте, спрятанном в заднем кармане штанов. Кокаин оглядывается по сторонам, кутаясь в плащ, шарахается от калиток и загородок, резких и тёплых запахов, пока не оказывается, наконец, в кабине грузовика. Ему приходится примоститься на неловком заднем сиденье, сколоченном из ящиков и обтянутом кожей, но сейчас такие неудобства кажутся мелочью. Едут они недолго, хоть и тряско. Грузовик петляет тайком по переулкам и подворотням, не включая фары и довольствуясь только светом редких уличных фонарей. Высокий люд, как видно, узнает его и спешит спрятаться поглубже в подъезды и подвалы, высунув одни только носы. В кабине пахнет бензином и машинным маслом, но к этому запаху примешивается ещё и приятный аромат приправ и копченой колбасы. Это успокаивает и будоражит одновременно. Кокаин прикрывает глаза, проводит по лицу ладонью, которая после всех его приключений кажется непривычно грубой, шершавой. Пиноккио неодобрительно косится на него через плечо, желтоватые белки глаз в прорезях остроносой маски хмуро светятся в сумерках. Интересно, что его так искалечило, и каково живётся, когда всё твоё тело — один сплошной ожог? Кокаин вдруг остро ощущает странный стыд и даже некоторую обиду на другого, прошлого себя, который боялся делать то, что делали другие, вечно бежал и скрывался от всякой чрезмерной опасности — разве что револьвер таскал с собой всюду почём зря. Впрочем, теперь у него, уж наверное, будет возможность переосмыслить многое, в том числе и это. Главное дожить до конца этой странной колдовской цепочки событий, главное не отступиться на тонком лезвии студеной от морозного инея бритвы, по которой он даже не бежит — летит стремглав без всякой оглядки. Грузовик притормаживает, въезжая в тёмный двор. Тусклый белый фонарь вялым языком облизывает кабину изнутри. В окошко стучит рука в перчатке. Йотун что-то отвечает в приоткрывающуюся щель. Их пропускают дальше. Кокаину становится промозгло и жутко, в воздухе ему слышится уже знакомый шелест. Они выходят из машины: сначала — Йотун, за ним — Пиноккио и Кокаин. Проходят через двор, слегка замусоренный, отмочаленный от неба провислыми проводами. В углах небольшими кучками, замерев, словно по правилам детской игры, в нелепых позах стоят Те-что-в-форме. Головы их, перебинтованные серыми бинтами, слегка поворачиваются на звук шагов пришельцев. Йотун уверенно входит в здание Муниципалитета — настолько, насколько это возможно для хромого. Сапоги его стучат по кафелю так, что лампы в пластиковых плафонах на потолке начинают тревожно мерцать. Шелест тоже усиливается. В дверных проёмах Те-что-в-форме сидят за столами и что-то без устали печатают на машинках, ставят какие-то печати и компостируют талоны. Всё это казённо шуршит и лязгает одновременно с какой-то жутко упорной силой. Гладкие бетонные стены с обглоданными обоями слегка плывут, будто миражи в пустынном горячем воздухе. Кокаин старается держаться от них подальше. Ему становится ужасно неуютно, и чем глубже они заходят, тем сильнее это чувство. Кажется, будто коридор сжимается и вытягивается вокруг них, и вместе с этим из него выкачивают весь воздух. Становится муторно и как-то мерзко дышать, словно лёгкие, нос и рот каждый раз наполняют канцелярским клеем. Бумага цепляется за обувь и одежду как живая, словно пытается пометить добычу. Если в Трущобах Кокаин чувствовал себя всего лишь незваным гостем, здесь он совершенно чётко осознает себя очень желанным и совершенно лишенным судьбы экспонатом чьей-то коллекции, обреченным сонливо пылиться на полке, будучи снабженным номером и специальной справочной карточкой. Справкой. Его пробивает озноб. Выходит, что все они взяты на карандаш и для того, верно, и напечатаны на каждого справки… Только вот что случается с квартальным, когда ему вручают эту чертову бумажку? Нельзя же, чтобы какое-то колдовство работало так просто, так катастрофически и оттого жутко… Только ведь это и не колдовство! Это чистая бюрократия, какой ему и не доводилось нюхать ни на войне, ни после. Когда что-то обретает волю и разум настолько сильные, чтобы существовать вопреки всякому смыслу, на одной только бумажной канцелярской тяге, ему уже не нужны ни особые слова, ни ритуалы. Достаточно одной только справки, чтобы целый мир начал прогибаться под выдуманный в безжизненном кабинете безликим не-человеком документ, на котором стоит подпись Того-кто-ставит-подписи. В кабинетах ему теперь видятся уже не просто машинки и письменные столы, но целые чудовищные агрегаты с иглами и трубками, чтобы пить кровь, чавкать душой, перемалывать буйные головы… Только в глубине души Кокаин знает, что всё это — мираж, слишком сказочно-жуткий и яркий, чтобы и правда существовать в Муниципалитете. Он знает, что там нет ничего такого, что могло бы напугать привычно-страшными вещами, но есть то, что пробирает до костей своей формальной чернильной простотой, оформленной по всем правилам и распорядкам. Троица наконец проходит через очередную дверь, железно-тяжёлую, работающую с лязгом и скрежетом. — Мы пришли забрать тело, — без прелюдий сообщает Йотун Тому-что-в-форме-и-за-столом. Тот поднимает на него забинтованную голову, не прекращая что-то печатать на машинке. — Первая дверь направо, — сообщает он кафельным голосом, записанным на дряблую пленку невидимых механических связок. — И забрать тех, кто задержан, если такие есть, — добавляет Йотун. Тот-что-в-форме-и-за-столом снова опускает голову, — Мы больше не проводим задержания. Он вытаскивает из машинки лист с тонкими четкими буквами, аккуратно подписывает, — Ваш мандат на тело. От этой бумаги пахнет хлоркой и холодным металлом. Должно бы пахнуть — но на самом деле, она пахнет никак. Так же никак пахнет и комната, куда они входят затем, так пахнет и мешок, который они под расписку сгружают на каталку, заботливо выданную. И тогда Кокаин понимает, что скоро, быть может, точно также будет пахнуть и весь Квартал. *** — И ни слова о том, что было внизу, — предупреждает Спокойник, когда они сворачивают с улицы в палисадник перед Домом. Канюк покорно кивает. Потом спрашивает, — А что там было? — Меньше знаешь — крепче спишь, — мягко отвечает Спокойник, и вдруг осекается. На крыльце Квартиры сидит Яков в замшевой куртке с меховым воротником и шарфе поверх халата. На коленях у него лежит двуствольное ружье. В зубах попыхивающая рыжеватым дымом трубка. Взгляд его встревоженно недобр. Он вынимает трубку изо рта, спрашивает слегка раздраженно, — Где вас обоих черти носят? Слышали, что творится? — трубка ненадолго возвращается в зубы, чтобы породить небольшую порцию дыма, — В Высоком погибла Горжетка. Скоро будет сбор у Сизого. Канюк прикрывает лицо руками, тяжело вздыхает. Спокойник удивлённо качает головой, цокает языком. — Про это мы ничего не слышали, — сухо сообщает он, — Зато нас чуть не зарезали кухонщики. На последних словах он делает явный упор, рассчитывая на некоторую цепную реакцию — и её не приходится ждать долго: дверь Квартиры распахивается настежь, так что Яков чудом успевает подскочить со своего места. Граф перемахивает через порог и ступени одним прыжком, оскальзывается на расчищенной от снега дорожке и останавливается лишь едва не сшибив Спокойника и Канюка. Растрепанные медные кудри скользят искристыми змеями на его плечах как живые, зубы уже начинают недобро остреть. Яков за его спиной вскидывает руку в предупреждающем жесте, но Р старательно игнорирует это движение, фокусируя всё своё обаятельное внимание на Графе. — Я встретил Канюка недалеко от Дома Колоды, — нарочито тревожно начинает он, — Его поймали кухонщики — Яга, Пиноккио и остальные. Хотели, видно, поразвлечься по-своему, а может и чего похуже… — договорить он не успевает: Граф порывисто отодвигает его в сторону, наклоняется к сгорбившемуся в каком-то стыдливом страхе Канюку. — Ты цел? — он замечает шрам, придирчиво осматривает, — Кто это сделал? Канюк смущённо бормочет что-то. Р, не оборачиваясь, отвечает за него, — Канифоль. — Мрази, — выразительно шипит Граф, — Всё равно — все до единого мрази, а самая главная мразь, видно, с прошлого раза не научилась держать свою свору в узде. Канюк тяжело вздыхает. Граф обнимает его за плечи, мрачно констатирует, — С тобой всё будет хорошо, всенепременно будет. А вот им… — он мнется, подбирая слова, — Несдобровать. — Сколько их было? — спрашивает он было у Р, но тут же спохватывается, — К черту. Не важно… — Яга, Пиноккио, Штрих, — перечисляет Р, загибая пальцы, — Канифоль, Штырь. — Пятеро на одного, — хмыкает Граф, — Оно и верно — мрази. А ты сам — цел? — Пустяки, — улыбается Р, — Канюк меня залатал, всё в порядке. — Слава Усатому, — вздыхает Граф, — Спасибо тебе. Я в долгу не останусь — сам понимаешь. Он все так же обнимает Канюка за плечи, и вместе они уходят в Дом, осыпанные графским искристым негодованием. После их ухода в воздухе остаётся странная пустота и едва уловимый металлический запах. Яков и Р остаются одни. В окнах третьего этажа, затканных цветными нитями и амулетами, зажигается свет. На смену Графу на крыльцо выбирается Зрячий в тёмном суконном пальто на голое тело и лиловых шароварах. На глазах у него повязка, завязанная широким бантом, вместо привычных очков. Начинает идти снег. Р усаживается на ступени, кутается в свой знаменный плащ. Ловит снежинки ртом, потом закуривает. Зрячий садится рядом, достаёт откуда-то портсигар с гравировкой рогатой головы и когтистых рук. Закуривает самокрутку, пахнущую пряностями и меланхолией. Яков продолжает дымить трубкой. Повисшее молчание он прерывает сначала многозначительным кашлем. Потом, наконец, будто через силу, заявляет в пространство, — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Р вопросительно косится на него, — О чём ты, Барон? — Ты в ту пору уже спал. Может ты забыл с прошлого разговора — ну так я напомню, — сухо отвечает Хозяин Квартиры. Р удовлетворённо готовится слушать, даже зачем-то достаёт из-за голенища футляр с очками и цепляет их на мятое от частых преображений лицо. — Раньше всё было куда проще и страшнее, — тем временем, продолжает Яков, — Два или три Передела назад, когда Йотун только начинал брать власть в Высоком, он ведь не мог как сейчас — просто сказать слово и добиться своего. И тогда ему нужны были головорезы. — Они и сейчас нужны, — вставляет Р. — А после Войны их развелось даже чересчур много, — гнёт своё Яков, — И они помогали ему брать то, что он считал своим. Р мечтательно улыбается, прикрывая рот рукой. — Однажды они — Яга и, может, ещё кто-то — зашли в лавку Искандера. Он был остер на язык, да и кулаками помахать не дурак, и всегда знал что за него вступятся. Тогда у Торговцев ещё не было нейтралитета, Зрячий помнит, что это такое. Я сам не знаю, что наверняка тогда произошло, только Искандера нашли на пороге с разрезанным животом, — констатирует Яков, — А у Яги, как ты, верно, заметил, в носу есть золотая серьга, которую он вырвал с мясом из его ноздри. Р кивает. Тушит в снегу окурок папиросы. — И что же дальше? — спрашивает он. — После этого Граф пришёл в Кухню, снёс дверь с петель и не оставил живого места на каждом, кого встретил по дороге, — за Хозяина заканчивает Зрячий, — Самого Йотуна он приколотил к стене гвоздями длиной с локоть, и едва не прирезал. После этого был Передел — и на нем погибли ещё двое наших, и Босх из Сизого, — он стряхивает пепел, оставшийся от самокрутки, в ладонь и пускает по ветру. Яков вздыхает, — За Искандера положено было отомстить. Но не так, и уж лучше не Графу. Я люблю его, как друга и брата, — он устало сощуривается, — Но он безумец, Спокойник. Опасный безумец. Бессмертие не щадит никого — особенно детей. Р поднимается с крыльца. Отряхивает с плаща снег, — Я услышал тебя, Барон. Услышал — но слова твои мне не близки. Граф был прав в своей злобе, прав в том, что сделал. Зря только он оставил Йотуна хромым, а не безголовым. Яков морщится, — Мы потеряли трех славных домочадцев. Сизый лишился лучшего воспитателя. Кухня озлобилась и одичала. То что случилось, уже случилось — и все остались при своём, пусть так. Но сейчас ты снова тревожишь бурю, которую не стоит поднимать. Мы утонем в крови, особенно если начнём драку первыми. Дом защитит нас, я умру на его пороге, если это потребуется, чтобы спасти вас — но ради Рогатого и всех его присных, зачем начинать драку, которая кончится поражением? — Она и правда кончится поражением. Но не нашим, — качает головой Р, — Я знаю, на что иду. — Ты не довёл до конца ни одного дела, кроме сборника стихов, — морщится Яков, — А я храню Квартиру половину жизни, и, видно, буду делать это ещё столько же. — Значит это ремесло тебе не на пользу, — Р наклоняется к нему, улыбается слегка печально, — Ты потерял хватку, Хозяин. Твоя искра погасла. Так будь добр — не мешай мне разжечь из своей пламя. Он заходит в Дом, придерживая дверь рукой. Яков слегка растерянно провожает его взглядом. — Не успел проснуться — уже подавай ему пламя, — хмурится он, — Полоумный. Помолчав немного, добавляет, — Одна надежда: Усатый любит, когда с его игрушками играют как следует. Это будоражит его старое сердце. — У него нет сердца, — поправляет Зрячий, — Едва ли оно нужно таким как он. — Но что-то же у него есть, — с горькой усмешкой отвечает Яков. Снег продолжает идти. *** Возле Сизого — тихое тревожное смятение. Домочадцы потерянно слоняются туда сюда среди голых деревьев, переговариваются, нервным шепотом. Карамора и Горностай держатся особняком, взобравшись на высокую толстую ветку, с которой всё видно, но до которой никак не дотянуться с холодной земли. В карманах у них от замогильного холода припрятана соль с толченым мелом. — Как думаешь, что всё-таки вправду случилось? — спрашивает Карамора. Горностай пожимает плечами, — Пёс его знает. Ясно, что пошла колдовать одна, видно вбила себе в голову, что пора… А вон как вышло! Оба прикусывают губы и начинают задумчиво раскачиваться на ветке. Снег оседает на волосах и одежде, вьет гнезда на сучьях. С первого этажа доносится какой-то звон — видно, разбилось что-то из посуды. За тюлевыми занавесками творится мелкая суета, кажущаяся слегка неуместной на фоне смерти одного из домочадцев. Впрочем, каждый справляется с тревогами ненастного дня как умеет. Из Дома выходит Отец Пыльник, оправляет накидку, кутается в плед, пряча свое мотыльковое облако под теплыми тканевыми складками. Косится на Горностая и Карамору подведённым глазом, подходит ближе. — Слезайте и идите в Дом, детки, — указывает нервно, — Холодно нынче, застудитесь. — Не застудимся, Отец, — уверенно отвечает Горностай, но, чуть погодя, всё же спускается на землю. Карамора следует его примеру. Видно, что Пыльнику и без того нелегко, и тревожить его попусту не хочется. Возвращаются внутрь. На лестнице сидят внимательно сизодомцы, смотрят во все глаза, ждут гостей и новостей, вдумчиво перешёптываются, да изредка заглядывают в столовую. Там сидит за накрытым столом стушевавшийся и поникший Грааль. Он и принёс первым новость о гибели Горжетки — только рассказал уж больно немного, столько, сколько даже не страшную сказку не хватит. Впрочем, страшновато всем и так. Беспокойная Перекись приносит гостю подносе на всякий случай и чай в кружке, и кофе в маленькой чашечке. Грааль выпивает кофе не глядя, а с чаем сидит долго, сжав кружку в длинных худощавых ладонях. — А что же — там совсем ничего не осталось? — печально спрашивает Перекись. Грааль смотрит на неё как-то странно, качает головой, — Совсем ничего. Тело забрали в Муниципалитет. Я пытался остановить патруль, но я ведь даже не из вашего Дома, — он устало шмыгает носом, — А ведь если бы я всё-таки проводил её… Черт… — он отпивает из кружки большой глоток и замолкает. Перекись, поняв, что копать глубже явно не стоит, удаляется восвояси, спрятав руки под передник и вздёрнув курносое личико. На лестнице садится в шушукающийся кружок, рядом с Пауком и Фаянсовой, докладывает скудные новости. Горностай и Карамора многозначительно переглядываются. Слов им не надо — не первую зиму дружат. Воздух резкий, колючий, предвещающий что-то неясное и недоброе. Что же может быть хуже мертвой подруги? Разве что ещё новые смерти… Между первым и вторым этажом на специальную полку понурый воспитатель Мрамор ставит портрет Горжетки. Сделан он недавно, этой же зимой, почти сразу после Бражной и Передела. Рядом с ним — другой, совсем старый. Седоватый мужчина со строгими тонкими усами, в чёрной рубашке с белым в красных лилиях платком. Босх. Прежний покойник Сизого, чья кровь пролилась много зим назад, где-то там, под дубами. Сейчас его уже почти не помнят — интересно, сколько будут помнить Горжетку? Горностай морщится от этих мыслей, смотрит на Мрамора. Тот отводит глаза и прячет их за пенсне. Потом отправляется вверх по лестнице, тихонько шаркая мягкими туфлями. — Пошёл за растопкой, — догадывается Карамора. Снова стоят молча, прислонившись к стене. Ждут, сами не знают чего или кого. Костёр разгорается возле Сизого необычно ярко. Дым, поднимающийся от него, чёрен и густ, словно нарисован на сумрачном снегопадном небе густой тушью. Его видят из разных концов Квартала обитатели Домов и безродные, Торговцы Колдовством и Высокий люд. Соловей, сидящий на сторожевой башенке на воротах Криводомья, палит в воздух из ружья и выкрикивает удивлённым домочадцам, сонно высовывающимся из окон, — В Сизом — покойник, а вы и не знаете ничерта, кальянные олухи! Донесите хоть весточку до нашего лисохвостого! В тёмном лабиринте из шепотливых карт под Домом Колоды перебежками снуют тонконогие мороки. Цыгане не замечают их — только осторожнее время от времени ступают по полу. Хрипло кашляет в своём шатре крючконосая Колода, перебирает кости на узорчатом платке, пересчитывает бусы на нитке, окутывает лиловым трубочным дымом падальских божков, заглядывает то одним, то другим тёмным глазом в колдовской шар. Окорок осторожно отодвигает полу шатра, заглядывает внутрь, — В Сизодомье — мертвец. Идём ли на похороны? Колода поднимает на него тяжёлый утробный взгляд, серьги в ушах её зловеще позвякивают. — И без тебя знаю, что мертвец, — хмыкает она, — Нам то без горя и без радости. Дома пересидим. Да вели двери нынче притворить, не случилось бы лишнего чего. В Кухне от недоброго бреда ненадолго приходит в себя Коза. Скользит мутным взглядом по окну в складках раздвинутых занавесок и черной полосе, прочерченной посередь неба. Пытается сказать что-то печально-тревожное. — Спи, спи! — баюкает её Яга, складывая пальцы для пустяковых снотворных чар. Переворачивает аккуратно прохладной стороной травяной компресс на ее перебинтованной голове. Костёр ещё горит, когда к Сизому Дому начинают стягиваться гости. Пыльник сидит на вынесенном под тент стуле среди деревьев, подле огня. Сизодомцы полукругом толпятся чуть позади. С ними стоит и Грааль. — Что теперь будет? — смущённо спрашивает Паук. Горностай пожимает плечами, — Вряд ли кто-то точно знает. Потому, верно, и собираются. Первой на месте оказывается делегация из Криводомья. Автомобиль Миккеля останавливается в некотором отдалении, криводомцы, ехавшие на порожках и заднем бампере, спрыгивают в снег. Миккель выходит сам — на лице у него нет очков, на голове — чёрная шляпа, прикрывающая морковно рыжие волосы, шуба скромнее обычного, а на рукаве — широкая траурная лента. Он достаёт из паза в дверце машины зонт, и, раскрыв его, направляется к Сизому. Подле него ковыляет с костылем Разбойник на правах адъютанта. Позади гуськом следуют Соловей, Кацавейка, Песец и Чунга. Миккель подходит к Пыльнику, низко кланяется, снимая шляпу, и сообщает негромко, — Мои соболезнования. Мои — и всего Криводомья. — Благодарю, — сухо отвечает Пыльник. Миккель отходит чуть в сторону, и остаётся стоять у огня со своими людьми. Следом за ними являются квартиранты — Яков, Граф, Зрячий и Спокойник. За последним Горностай наблюдает с особым интересом: он помнит как их встречу вместе с Горжеткой на первом этаже Сизого. Помнит его непонятное колдовство и чувствует его отголоски и теперь. С делегацией из Квартиры разговор проходит уже теплее, и становятся они ближе к огню и воспитанникам Сизого, как союзники по последнему Переделу. Почти сразу за ними являются Ловчие — Фея, Сигарилла и, чуть поодаль от них — МакКлейн, весь перебинтованный и с рукой на перевязи. Сигарилла говорит как самая старшая. — Ты уж прости, что не уберегли девчушку твою, — хрипловато сожалеет она, слегка поглаживая Пыльника по упрятанным в плед плечам. Сизодомцы вздрагивают от такой фамильярности, но принимают её как должное между людьми одного круга и одинаково уважаемого статуса. Потом являются Яга и Штырь, почти целиком в чёрном, хмурые. Щеки и лоб у Штыря все в мелких полосках пластыря от стеклянных порезов. У Яги и вовсе замотана половина лица вместе с глазом, из-за чего он становится слегка похож на пирата. Чуть погодя к ним присоединяются Грабля, и ещё один старый кухонщик — Бурбон. При их появлении воздух вокруг Графа будто бы начинает потрескивать, а снег явственно подтаивает подле его сапог. — Тише, — хрипит ему на ухо Яков, — Не здесь, не теперь! — Знаю, черт возьми, — одними губами отвечает Граф, слегка остуженный недобрыми взглядами Ловцов. Один только Спокойник, наблюдая за этой небольшой драмой, едва ли не светится от удовольствия. Кухонщики становятся подальше от прочих и поближе к МакКлейну. Последними добираются Стерх со смиренными голубями, Рики-Тики-Тави и Мавр с улицы Торговцев колдовством, и, к общему удивлению, Барка. Круг возле костра замыкается. Пыльник обводит взглядом присутствующих, прикрывает ненадолго глаза. Великий Зрячий мягко подходит к нему, подаёт тонкую руку, помогая подняться. Хрупкое его тело, так же закутанное в плед, оказывается в этот момент неожиданно крепким. Пыльник некоторое время опирается на него тяжело, всем весом, словно едва может стоять. Потом, наконец, сделав глубокий вдох, встаёт прямо сам. — Спасибо всем, кто пришёл к нашему огню в нынешний скорбный час, — начинает он вполголоса, — Все верно слышали о случившемся, пусть и не все знали мою воспитанницу, которой больше нет с нами. Загубить молодую колдунью — хуже, чем просто отнять жизнь. Это значит — отнять помощь и совет у многих, кто в них нуждается и будет нуждаться впредь. Это злое дело — и если есть то здесь кто-то, кто знает хоть что-нибудь… — он обводит выразительным взглядом собравшихся. Слова его звучат тихо, но будто бы прокрадываются каждому в ухо. Квартальные замирают, внимательно переглядываясь. Р ловит на себе много таких взглядов — и от детишек из Сизого, и от Сигариллы, и особенно пронзительный — от Миккеля. Хозяин Криводомья прикрывает свой голубой глаз и сверлит его одним только зелёным — так, словно хочет проделать у него во лбу дыру. Может статься, что он стоит куда больше, чем прежде можно было подумать. Нацепил личину паяца, а сам — себе на уме. Фея тихонько перешёптывается то с Яковом, то с Сигариллой. — Что-то зачас-стили нынче молодые помирать, — бормочет он. Яков мрачно кивает, — И опять всё, чего доброго, свалят на нас. Канюка сейчас лучше не показывать честному люду лишний раз, не мутить воду. — Что-то Хромого не видно, — затягивается густым дымом Сигарилла, — Небось, что-то задумал, хитрец. Уж он то наверняка всё узнал раньше всех, и своей выгоды не упустит. — Скоро нечем ему будет выгоду ловить, — мстительно встревает Граф, чем вызывает шквал неодобрительного цыканья. Впрочем, и размышлениям, и переговорам приходит конец, когда на улицу перед Сизым с протяжным гудком въезжает грузовик кухонщиков. *** Грузовик едет не быстро и не медленно — ровно так, чтобы успеть к какому-то одному Йотуну известному времени. Он сам ведёт машину, пока Кокаин и Пиноккио в кузове под брезентовым тентом следят, чтобы с телом несчастной Горжетки ничего не случилось. Впрочем, что ещё с ним, бес побери, может случиться? В те лихие дни, когда бедняга Моль уже сбежал из-под офицерских крыльев Стерха, но не успел вернуться в мирные края, ему приходилось видеть и не такое, но теперь, в Квартале, в мирное время, этот труп, почти ещё детский, кажется чем-то чрезмерно неправильным. И от этого, пожалуй, только более правильным становится то, что делает сам Кокаин, помогая Йотуну в его странном деле. После визита в Муниципалитет он и правда начинает верить, что здесь, пожалуй, никак не обойтись без какой-то чудовищной древней силы, исполненной такого могущества и инфернального значения, что ими с лихвой можно будет перекрыть тот бюрократический яд, что сочится от серых мундиров и тонких бумаг с четкими буквами. Хуже них — только Тот-что-в-форме, которого он встречает перед самым выходом из Муниципалитета: грудь его продырявлена в трех местах, и Кокаин готов поклясться, что это тот самый, в кого он стрелял совсем недавно. Грузовик останавливается, встряхиваясь всем грузным железным телом. Кокаин и Пиноккио придерживают мёртвую Горжетку. Пиноккио поднимает глаза-прорези на своего вынужденного напарника, говорит нехотя, — Ты посиди пока, не высовывайся. А то зашибут, чего доброго! Кокаин послушно кивает. По улице, видной в проём кузова, он не может понять, где они, но предполагает, что грузовик стоит где-то возле Сизого. Через некоторое время ему удаётся всё-таки найти место, где брезент отходит от рамы. Через эту потайную щель он и наблюдает за происходящим, словно за мрачным и печально-страшным представлением. К кузову вразвалку подходит Яга, помогает Пиноккио вытащить коченеющее тело. Чуть погодя к ним присоединяется Йотун, отдаёт трость Пиноккио, а сам берет на руки мешок и идёт к костру. Тягучее изумлённое молчание повисает над кругом квартальных. Шёпот и шорох одежд звучат вместо похоронного марша. Тёмные фигуры носильщиков, безликий груз на их руках, резкие отсветы костра в сумерках среди деревьев — всё это будто написано кистью средневекового художника. Чего стоит Йотуну эта прогулка, никто не хочет представлять. На лице его, напряженном до предела, не дёргается ни один мускул, словно оно обратилось гипсовой бледной маской. Чем ближе подходит похоронная процессия кухонщиков, тем тише становится. Под конец остаются слышны только треск сучьев в костре и хруст снега под шагами идущих. Круг расступается, давая дорогу. Йотун делает ещё несколько тяжёлых шагов и останавливается перед Пыльником. Яга помогает ему спустить тело на снег. — Я соболезную тебе, Пыльник. Кухня скорбит вместе с Сизым, — негромко произносит Йотун, опираясь на поданную трость. Пыльник поднимает на него глаза. Кажется, это первый раз на памяти всех присутствующих, когда на лице его видны слезы. — Мы благодарим тебя, — отвечает он, и спрашивает задумчиво-удивленно, — Как тебе удалось? — Это не так важно, — сухо отвечает Йотун, — Я забрал тело в Муниципалитете, который его присвоил. Те-что-в-форме виновны в её смерти, Пыльник, — он оглядывается по сторонам и повторяет громче, — Те-что-в-форме виновны в её смерти! Они загнали девочку на крышу, откуда она и сорвалась. Её кровь — на их мундирах, — голос его чеканит этот обвинительный приговор с холодной убежденностью. Р тихонько хмыкает в кулак. Зачем разводить этот балаган? Почему не валить на квартирантов, старых врагов, опасных уже хотя бы одной кипучей силой Графа? Или, раз уж на то пошло — на Криводомье, дикое и многолюдное, под руководством хитрого лицедея. Глупо думать, что старому людоеду и вправду есть дело до гибели девчонки из Сизого, если он не сможет извлечь из этого выгоды. Только вот в чем его польза от обвинения Муниципалитета? Какой в этом толк? — Он уже давно распустил свои щупальца по Кварталу. И он несёт нам всем угрозу, угрозу большую чем смерть, — продолжает, тем временем, Йотун, — Сегодня вы все можете видеть разрушительные плоды его дел — кровавые и горькие. Но он угрожает нам уже давно, и многие из наших домочадцев и безродных уже ощутили это на своей шкуре! — Ты не о себе ли говоришь сейчас, людоед? — вдруг вскидывается Граф. Напряженная ярость, пульсировавшая в нём ещё с самого возвращения Канюка и Р, видимо, всё же одолевает такт и терпение. Яков и Фея хватают его за локти, но Граф всё равно вырывается в центр круга, и огонь будто приветствует его, вспыхивая ярче, почти в человеческий рост. — Твоя Кухня — Дом разбойников и убийц, которым нет иного развлечения, кроме как лить кровь и грабить, да и сам ты… — он переводит дух, — И сына своего названого положить готов на алтарь своей алчности! Йотун бледнеет ещё сильнее, хотя это кажется уже невозможным, — Думай, что говоришь! Не сейчас тебе вспоминать вражду — мы и так ходим по краю пропасти. Или в филистеры захотел? Если не будем держаться вместе… — А кто будет командовать этим «вместе»? Уж не ты ли? — в этот момент Р сам выходит к костру, становясь подле Графа. Огонь играет в его глазах, как расплавленный металл. — Я сам нынче же видел как твои люди напали на моего собрата по Дому. Я сам был ранен, спасая беззащитного от их слепой злобы. Пятеро на одного, больного духом и слабого телом — шутка ли? — разводит он руками, — Если ты не можешь обуздать даже свое разбойничье гнездо, зачем пытаешься сожрать весь Квартал? Йотун озверело оглядывается на Ягу, тот лишь сплевывает на снег, — Больной духом — возможно. А вот слабый телом — уж это едва ли. У Штриха все ребра в смятку… — Как и у моего верного адъютанта, к слову! — звонко вскидывается Миккель, — Может, Пьющий кровь вам и не по зубам, но уж обычных людей вы колошматите только так! — он кивает на Разбойника с его костылем. Чунга, задирая чёрный свитер, показывает резаную, уже почти зажившую рану на груди, — Твоя правда, Хозяин. Им палец в рот не клади! Вдруг со стороны грузовика раздаётся тонкий, срывающийся, но при этом отчаянно уверенный вскрик: — Да остановитесь же вы! Кокаин, прежде наблюдавший за перепалкой из своего укрытия, выбирается наружу, взбирается на крышу кабины и кричит так громко, как позволяют его придушенные библиотечной пылью лёгкие. Тело его всё дрожит от напряжения, словно у припадочного. Он жадно глотает морозный воздух и тут же продолжает, комкая слова: Йотун... Он ведь говорит правду! Он же хочет вам всем помочь! Безумие, родившееся из бессонницы, мистических и кухонных откровений, толкает его на этот шаг, почти самоубийственный. Он знает, что делать этого нельзя, что это поставит крест на его тихой жизни в Криводомье и, вернее всего, на тайной службе у Йотуна. Знает, но и молчать, видя как рушится, может быть, самое значимое дело, к какому он прикладывал свою бледную руку, он не может. Все оборачиваются на этот возглас. Кокаин смотрит на них, цепляя взглядом отдельные фрагменты, словно уличный фотограф: [Удивлённый, но уже вполне собравшийся с силами, готовящийся подхватить его порыв, Йотун.] [Вскидывающий руку в обвинительном жесте хищноокий Граф, с волосами, сияющими в отблесках огня, словно нимб.] [Знакомый ему по недавней слежке седовласый квартирант с безумной улыбкой, положивший кисть на эфес ржавой шпаги.] [Пыльник, закрывший лицо ладонями в беспалых перчатках, и Зрячий, положивший руки ему на плечи в опекающем заботливом жесте.] [Миккель, стряхивающий снег с зонта и весь срывающийся куда-то назад и вбок с каким-то немым приказом на губах.] [Разбойник, вскидывающий тяжёлый костыль на манер винтовки, и злобно выкрикивающий, — Кухонная крыса!] В этот момент время снова ускоряется, и вместе с этим раздаётся резкий хлопок выстрела. Кокаин чувствует, как что-то хищно пронзает его бок, рефлекторно дёргается в сторону, уходя от второй пули, и падает с крыши грузовика в снег. Миккель вырывает у Разбойника костыль, которым тот уже целится даже не в Кокаина, а в самого Йотуна, прежде, чем тот успевает снова спустить курок, однако красное лихое дело, творящееся у костра, уже не остановить. — Черти лисохвостые! — хрипит Яга, взмахивая рукой, в которой с щелчком раскрывается выкидной нож едва ли не в локоть длиной. Пиноккио вытаскивает из-за ремня широкий кинжал, бросается на Разбойника и Миккеля, пригнувшись к земле. Дорогу ему заступает Соловей. Он перехватывает руку с ножом, сжимая запястье Пиноккио так, что тот со стоном разжимает пальцы, и бьёт его по голове и лицу, закрытому деревянной маской. Пиноккио оседает на снег, держась за голову, и так и сидит, даже не пытаясь отползти в сторону. Его подхватывают Яга и Бурбон и оттаскивают подальше от криводомцев. С другой стороны костра уже безумствует Граф. Волосы его стоят дыбом, чёрная шуба развевается, словно крылья исполинской летучей мыши. Он, вбивая в мерзлую землю каблуки сапог, движется к Йотуну, на ходу теряя человеческие черты. Первым ему под руку попадается Штырь, он поднимает его одной рукой, как ребёнка, и с размаху опускает в горящие головни, вспыхивающие только ярче, сливаясь с его рыжими кудрями в единое искрящееся целое. — Всех передушу, сволочи! — рычит он, оскаливаясь, но вдруг замолкает, когда в бок ему вонзается нож Яги, а лицо окутывает золотистая плотная дымка. Яга вытягивает нож из раны и торопливо отскакивает в сторону, пряча в карман предмет, похожий на отполированную латунную гильзу. На губах его играет злорадная улыбка. Граф воет по-звериному, скрючившись и схватившись за лицо, с которого дымящимися лоскутами сползает кожа. Потом вой становится тише и сменяется хриплым удушливым кашлем. — Стойте вы, сукины дети! — почти хором кричат Йотун, Яков и Миккель, пока Фея и Грааль оттаскивают Графа подальше от общей суматохи. Но уже почти все домочадцы и безродные обнажают оружие. Воздух наполняется руганью и скрежетом металла — слишком даёт о себе знать не доведённый до конца Передел и растревоженная вражда. Сизодомцы, сбившись в кучу, затравленно наблюдают за происходящим из-за широкой спины Грааля и белых кудрей Сигариллы. Горностай и Карамора, не сговариваясь, достают из рукавов бритвы. Перекись бормочет в ладонь, — Лихому люду — нож под ребро, да петля на суку... Где-то за пределами круга раздаётся несколько револьверных выстрелов в воздух. МакКлейн надеется таким образом призвать толпу к порядку, но только подливает масла в огонь. Возле костра царит неразбериха. Квартальные из разных Домов смешиваются между собой, из тайников появляются клинки, кастеты и дубинки. Штырь катается по снегу, пытаясь сбить с пылающей одежды пламя. Кокаин тихо отползает по снегу подальше от побоища, оставляя за собой кровавый извилистый след. Между дерущимися снует Барка, раздавая без разбору тычки и затрещины. Яков пытается оставаться в стороне, за своей сгорбленной фигурой удерживая Р и Рики-Тики-Тави. — Не лезьте, куда не просят! — шипит он вполголоса, выискивая глазами других квартирантов. Граф бессильно раскачивается у подножия дерева в отдалении. Великий Зрячий придерживает за плечи Пыльника и что-то встревоженно нашептывает ему. Чёрные очки Феи то и дело мелькают среди дерущихся, ловя стеклами отблески костра. Он сражается то с Бурбоном, охаживая его своей клюкой, то с Граблей, а потом и вовсе бросается на подмогу криводомцам Соловью и Чунге. Те уже долго кружат со своей стороны костра, уворачиваясь от ударов Яги. Кухонщик припадает к земле и бросается в выпады, метя в ноги и живот. Свитер Чунги уже начинает темнеть от крови из мелких порезов, и движется он куда медленнее, чем, вероятно, мог бы. Соловей потирает сбитые кулаки и все пытается поддеть Ягу ударом в челюсть, но промахивается — тот уж больно увертлив. Яга щерится, показывая выпирающий кривой клык, облизывает пересохшие губы. Нож его руке игриво покачивается — подходи, мол, на новенького! Улыбка сходит с его лица, когда в затылок ему врезается тяжёлая клюка Феи. Зубы кухонщика клацают, пресекая вырывающийся из горла утробный вздох. На рыжеватых волосах Яги показывается кровь, а Фея всё бьёт и бьёт его, словно выбивает пыль из старого тюфяка с каким-то особым остервенением. Яга стонет сворачивается в клубок, защищая от жестоких ударов живот и лицо, пытается подняться, но Ловчий всякий раз находит на теле его новое болезненное место, лишая надежды на передышку. Мучения Яги заканчиваются так же внезапно, как и начинаются: клюку Феи с треском разрубает в воздухе клинок Йотуна. — Не майся дурью, — негромко говорит Хозяин Кухни, — Оставь до лучших времен. Фея уже тянется за молотком, но Яков вовремя хватает его за руку, оттаскивая назад. Спокойник бросается им на подмогу, выхватывает было шпагу в общей суматохе, но лишь без толку махает ей, никого не раня, а разве только пугая попусту. Снег чернеет от копоти и углей и краснеет от пятен крови, проливающейся из мелких ран и разбитых носов и губ. Горностай выискивает место и момент, чтобы посподручнее ворваться в общее бесчинство, но Сигарилла останавливает его, — Рано тебе ещё бритвой махать, мальчишечка. Не твоё это ремесло, остынь. Грааль, стоящий рядом с ней, сжимает в руках эфес меча, так и не извлекая его из ножен. Рики-Тики-Тави что-то бормочет, складывая пальцы по-колдовски, но следов его ворожбы никто не замечает. Яков, наконец собравший всех подопечных в одном месте, переводит наконец-то дух, вздыхает хрипло, уже тянется за сигаретами — и едва успевает пригнуться когда Рики-Тики-Тави предупреждает его: «Сзади!» Над головой его свистит дубинка Бурбона. Яков разгибается, лениво, словно только что проснулся. Спрашивает, будто выплевывает слова сквозь сигарету, — Правда этого хочешь? Бурбон не успевает согласиться или отказаться: раздаётся два коротких выстрела, и он сгибается пополам. Хватается за живот, ожидая увидеть на ладонях кровь, но нащупывает только дырки на стеганой куртке. Пули оказываются резиновыми. Миккель театрально сдувает дым от ствола маленького пистолета и салютует Якову. Тот сдержанно кивает. Бурбон, разочарованный этим обменом любезностями, бочком отходит от костра, продолжая держаться за живот. Постепенно домочадцы Кухни, Криводомья и Квартиры сбиваются в ощетинившиеся оружием кучки. За спинами Хозяев хрипло переругиваются раненые, осматривая ушибы и порезы и грозя своим обидчикам всеми возможные кары. Яков, Миккель и Йотун, образуют почти равнобедренный треугольник — почти такой же как в Театре. — Так и будем попусту резать друг друга или наконец успокоимся? — вкрадчиво спрашивает Яков. — С вами поди успокойся, — угрюмо отвечает Йотун. Последние звуки их слов растворяются в тишине, которая расползается по поляне стремительным вязким облаком, заполняя рты и уши. Со своего места подаёт голос Стерх: — Что же вы устроили, безумные? Для чего собрались и зачем топчете память покойницы? И, вторя ему, со своего стула поднимается, наконец, Пыльник. Один глаз его — весь в расплывшейся темени, стекающей на щеку. Лицо кривится в гримасе омерзения и злобы. — Все — вон! — сухо приказывает он в наступившей тишине, и подняв руки над головой, хлопает в ладоши, скидывая с плеч тяжёлый плед. Складки его одежды вдруг будто бы вскипают от копошения и шороха, пальцы сведённых рук сплетаются в сложную фигуру. Из серой накидки Хозяина Сизого на участников побоища выплескивается сплошная, непроглядная волна пыли и мотыльков, разрывая слух оглушительным шелестом после недолгого безмолвия. Серая масса забивает рты и носы, лезет в глаза, сбивает с ног, совершенно игнорируя все законы движения и материи. Одни только Йотун и Яков остаются на ногах, с трудом продираясь сквозь порывы удушливого пыльного ветра. Закрывая лица, наспех напяливая припасенные очки, они собирают домочадцев, ползающих по снегу, стремительно становящемуся грязью. Бывший Ловчий Яга потихоньку скрывается в Переграни. Следом за ним ретируются Фея и Сигарилла. Великий Зрячий, замешкавшись, исчезает в собственной тени. Не задыхаются лишь сизодомцы, стоящие за спиной Пыльника, Рики-Тики-Тави и Стерх со своими голубями, как видно, заранее сотворившие вокруг себя небольшие защитные пузыри на всякий пожарный случай. Толпа постепенно редеет. Тишина становится уже вполне естественной. Яков и Грааль под руки уводят Графа. Йотун, затолкав своих потрепанных домочадцев в кузов грузовика, увозит их обратно в Высокий. Миккель, несмотря на ярый протест Разбойника, подбирает размякшего в кровавом снегу Кокаина и укладывает его на заднее сиденье машины. — Навыпендривались, бесовы морды, — шипит он сквозь зубы, приструняя свою делегацию, — Так напозорились, что до следующей зимы хватит… Постепенно уходят и остальные. Остаётся лишь тихий сизодомный люд, несмело переговаривающийся о том о сём. Снег медленно приобретает белый цвет, по мере того, как следы колдовства исчезают из зыбкого квартального мироздания. — Вот ведь натворил Отец, — с тихим восхищением вздыхает Горностай, — Может ведь, когда хочет… — Ещё бы не мог! — отвечает ему Карамора, — Матёрый колдун, да Хозяин, да возле Дома… Так и стоят, переминаясь с ноги на ногу. Чуть погодя из тени под одним из деревьев появляется Зрячий. Подходит, едва касаясь подошвами снега, негромко говорит что-то Пыльнику. Тот согласно кивает, снимает и осторожно вешает на спинку стула свою накидку, оставаясь в одной серой рубашке. Потом наклоняется, берет на руки тело Горжетки, запакованное в сукно. Вместе они идут за Дом. Сизодомцы наблюдают за ними немного издали, как-то боясь приблизиться. Зрячий достаёт из-под пледа сначала одну лопату, потом другую. Потом вешает его на ветку дерева, чтобы не мешал. Земля под их ногами сама будто бы понемногу начинает оттаивать, из-под снега показываются опавшие листья и мёртвая трава. Пока они копают яму, возле Сизого появляется и ещё один гость. На нём скромное чёрное пальто, отчаянно контрастирующее с седыми волосами и бледной кожей. Без обычной колдовской одежды его едва можно узнать. Он проходит через сгрудившихся домочадцев, аккуратно лавируя и вежливо здороваясь с теми, кого знает по имени. Осторожно жмёт руку Мрамору и спрашивает, — Как думаете, мне можно… К нему? Старый воспитатель пожимает плечами, поправляет пенсне, — Попробуйте, господин Песочник, попробуйте… Тот благодарно кивает, направляясь к постепенно углубляющейся могиле. Не отрываясь от процесса, Зрячий, непривычно щуплый и лишенный привычных возможностей без пледа, с некоторыми затруднениями добывает для него третью лопату из-под полы его же пальто. Пыльник почти не обращает внимания на пришельца, но и не гонит его. Так они копают ещё какое-то время, сменяя друг друга в яме и на краю, возле растущей кучи. Когда могила становится им по грудь, Пыльник останавливает работу: — Довольно. Дальше земля сама её заберёт. Дом о ней позаботится. Вместе со Зрячим он осторожно опускает суконный мешок в яму, и только на самом её дне, видно, в порыве последнего сомнения, распарывает нитки с одного конца, раздвигает плотную ткань, запачканную землёй. Взгляд его обречённо скользит по серому платью с узором из чёрных роз и тонким ногам в шерстяных чулках, на одной из которых не хватает ботинка. Он снова запахивает складки мешка и выбирается из ямы. Делает знак грязной рукой, — Подойдите ближе, детки. Попрощайтесь с Горжеткой. Сизодомцы нестройно, держась позади Мрамора, подходят к могиле. Воспитатель, погладив окладистую с проседью бороду, складывает ненадолго руки вместе: — Пусть Хозяин Трущоб и иные боги будут к ней милостивы. Потом берёт из насыпанной кучи горсть земли и бросает вниз. Следом свою горсть бросает Горностай, бормоча заговор, смысла и содержания которого сам до конца не понимает. За ним повторяют и остальные, пока на сукне не остаётся ни одного непокрытого места. Палке, руки которого слишком коротки, чтобы дотянуться до земли, помогает Карамора. Паук, едва отойдя от могилы, начинает тихонько плакать, чего ужасно стыдится и оттого прячет лицо. Его мягко успокаивают и помогают снять очки, не запачкав их грязью. Пыльник засыпает могилу лопатой сам, провожая взглядом каждый ком земли, летящий в яму. В самом конце на образовавшийся холмик кладут букет из чёрных роз, заготовленный Зрячим. Все молчат. Потом медленно возвращаются в Дом. Сизодомцы расходятся по своим комнатам, хотя спать никто и не ложится. Великий Зрячий, Пыльник и Песочник остаются в столовой, где долго бездумно пьют остывающий чай. В саду возле Сизого без листвы и ветра мерно шумят деревья.