Квартал

Лес мерно дышит за толстыми стёклами окошек-иллюминаторов. Чёрные стволы и острые ветви смешиваются в одну сплошной безмерный хаос. Иногда Пьеро начинает казаться, что только та часть леса, на которую падает свет, и существует на самом деле, а всё остальное — только клубящаяся чернота и ничего больше. Он сидит за столом из настеленных поверх какого-то массивного металлического агрегата широких досок, покрытых резьбой, чуть угловатой и местами неловкой, но выполненной явно с большим упорством. Комната плавает в полумраке, обмазанная светом лампы под потолком, похожей на овальный леденец, вроде тех, что продаются россыпью в бумажных пакетах, только во много раз больше. По стенам и мебели плывут распадающиеся кольца табачного дыма, размазываются по коврам, стульям, проникают в мелкие отверстия на корпусе громоздкой радиостанции, издающей трескучий набор тревожных звуков. Дом, приютивший Пьеро, странен не менее, чем его хозяйка. Одна часть его поднята над болотом на сосновых сваях, изрезанных колдовскими знаками, другая, напротив, глубоко вонзилась в торф и уже почти вся поросла мхом. Всем видом своим она напоминает скорее не жилище, а огромное судно, которое прежде бороздило воздушные или морские просторы. Когда Пьеро, отошедший от первого испуга и недоумения, осторожно спросил об этом, Птица-Сойка только кивнула переливчатой пернатой головой и прищелкнула клювом, — Моя старушка нынче уже совсем не та, что прежде — это верно. Но в прежние годы она была чертовски хороша..! Во всяком случае, в своей весовой категории. Внутренняя обстановка дома куда менее необычна. В приподнятой деревянной части хранится изрядно потрепанный, но вполне пригодный для дела бытовой инвентарь. Там же Птица-Сойка пристроила свои накидку и фонарь, оставшись в одних только шароварах и серой гимнастерке, пуговицы на которой гладко зашкурены, чтобы избежать и намёка на когда-то бывшие на них гербы. Она провела Пьеро за собой по крепко сколоченной лестнице в нижнюю часть дома, погружённую более чем до середины во влажную тёмную болотную глубь. Здесь гостя пристроили за стол в подобии гостиной, а сама Птица-Сойка отправилась ещё ниже, в небольшую кухоньку. Оттуда теперь доносится громыхание и шкворчание, оттуда же растекается по всей комнате дым, поскольку хозяйка дома ни шагу не делает без трубки в клюве. Пьеро задумчиво осматривается, фокусируя взгляд то на одном, то на другом. Провода в металлических коробах и рифлёные трубки, бегущие по потолку. Заплатанные сталью изгибы стен, видные в тех местах, где ещё нет ковров. Фотографии, приклеенные тонкими полосками малярного скотча к толстым листам металла на потолке. Пьеро, запрокинув голову, всматривается в побуревшие монохромные прямоугольники, напрягая усталые глаза. Люди в военной форме — много, почти на каждом снимке. Форма эта чёрная, с незнакомыми гербами, теряющимися в складках ткани и за ремнями. Она не похожа на ту, что он видел на редких снимках у Франта. В Квартале довольно тех, кто был на Войне, но говорить о ней как-то не принято, пусть и неясно, почему именно. Видимо большинство тех, кого знает Пьеро, воевали не на той же стороне, что и Птица-Сойка. Странно, но отчего-то Пьеро не испытывает по этому поводу почти ничего особенного. То ли знает слишком мало, то ли слишком устал... Черт знает. Интересно, на чьей стороне были тогда те, кто стрелял в него в лесу? И те, в кого стрелял он... В сущности, какое сейчас может быть дело до того, что было прежде, особенно так давно? Не важно, откуда родом Птица-Сойка, как попала сюда её летающая машина, воевала ли против Ловчих из Квартала или ещё кого-то. Довольно уже и того, что Франт отзывался о ней прежде о её доме, как об убежище среди Степи, и что сама она добра к Пьеро. Остальное можно узнать и потом, а можно, пожалуй, и не узнавать вовсе... Веки его тяжелеют от этого внезапного размышления. Пьеро медленно моргает — и встречается мутным взглядом с Птицей-Сойкой. Та щёлкает клювом, — Совсем умаялся, побегушка! Иди-ка, ополоснись с дороги, а то совсем заскоруз, пока по лесам шастал. Вон, и вода уже согрелась! Пьеро тяжело поднимается, следуя её указаниям, спускается по винтовой лестнице. Проходит по узкому коридору, освещенному моргающими лампами в толстом стекле, и, наконец, добирается до маленькой ванной. В её будто бы нарочито несовершенном интерьере чувствуется что-то знакомое, почти пахнущее Квартирой. Он устало опускается на неровно выложенный кафелем пол. Осматривается и прислушивается, впитывая томное биение странной жизни в окружающих его стенах и предметах. Тихо шумящий с помятыми боками бойлер с дрожащей стрелкой термометра. Разномастная пошарпанная плитка, местами не до конца очищенная от цемента и затирки. Местами явно зеленеющие медные трубы, следующие по стенам от бойлера к громоздкой лейке и смесителю под потолком, потом ещё к одному — над округлой раковиной с выцветшим узором. Зеркало из отполированного металла, накрепко прикрученное к стене болтами. В самом низу его виднеется полустертая гравировка: Стальная Гильдия Монтенегро. Пьеро с некоторым трудом поднимается. Расстегивает куртку, всю заляпанную грязью и кровью. Достаёт из карманов и выкладывает на край раковины свои револьверы. Уже привыкший к их спокойной увесистости, он чувствует, что дышать и двигаться ему стало чуть ли не в два раза проще. Однако, эйфория длится недолго — почти сразу Пьеро начинает казаться, что он теперь не просто безоружен, но ещё и беззащитен и совершенно мягкотел, как насекомое без панциря. А что если погоня ещё не окончена? Что если сейчас в эту комнату ворвутся те, кого язык не поворачивается назвать Ловчими? Что тогда? Успеет ли он схватить револьвер, успеет ли выстрелить..? А может, всё ещё хуже — его уловка не помогла, и теперь эти сволочи уже разыскали в лесу Вогель и Безымянного? Сам то он пока в относительной безопасности, но что будет с ними? Если уберегутся от погони, смогут ли спастись от лесных бесов? Вогель, конечно, Ловчая и уж точно не хуже Пьеро знает, как с ними поступать, но всякое ведь может быть... Всякое ведь может быть... Нужно бежать, искать, попросить у Птицы-Сойки повозку или хотя бы карту, а лучше отправиться вместе с ней... Нужно делать хоть что-то. А может ли он сейчас в самом деле это что-то? И много ли наделает, если придётся? В конце концов, в прежние времена он и помыслить не мог, чтобы всерьёз, а не в сладкой грезе, пережить и десятую долю того, что с ним случилось. Ещё недавно он с ног валился от усталости и голода, так откуда же возьмутся силы, чтобы и дальше бежать и кричать, драться и стрелять, выдумывать колдовские слова и находить дорогу? Пьеро с хриплым выдохом сжимает кулаки, упрямо глядя на свое отражение. — Отдохни, сукин ты сын! Переведи дух хоть ненадолго, — разделяя и чеканя слова, словно в разговоре с глухим или слабоумным, говорит он, едва ли не губами прижимаясь к холодному стальному листу. Из отражения на него смотрит осунувшееся бледное и грязное лицо с тяжёлыми мешками под глазами и взглядом, от которого хочется отвернуться. Он расстегивает рубашку, пуговицу за пуговицей, потом — джинсы, обнажая свое измотанное тело. Он и раньше не мог похвастаться излишней мускулатурой — так, кожа да кости. Теперь дело, кажется, стало только хуже — сказывается голодовка, длящаяся уже несколько дней. А сколько именно? Черт знает, в квартале он и не умел никогда считать время, да так и не натренировался с тех пор. И всё же, несмотря на голод, холод и прочие неприятности, а, возможно, и именно благодаря им, в теле его теперь видится и чувствуется зачаток какой-то поджарой хищности, какая, в представлении Пьеро, должна быть у настоящего Ловчего, да и у любого героически сильного и ловкого человека. Думать об этом, как ни крути, весьма приятно. Он моется с некоторым остервенением, подставляясь под вяловатый напор так, словно соприкасается с водой последний раз в жизни. С другой стороны, это вполне может быть близко к истине. Порезов, ссадин и синяков на его теле оказывается куда больше, чем ему казалось прежде, из-за чего мытье начинает походить на пытку, но останавливаться уже поздно. В качестве финального штриха он даже пытается промыть голову и хотя бы очистить её от крови, листьев и веток, застрявших в буйных кудрях. При помощи пузырька перекиси ему даже удаётся достичь в этом некоторых успехов, правда теперь вся левая сторона его шевелюры щеголяет белёсыми выцветшими прядями. Через некоторое время он появляется наверху в полупромокшей одежде, оттереть которую от многочисленных тёмных пятен уже не представляется возможным. Птица-Сойка почти явно улыбается — настолько, насколько это возможно с её головой, — Так не годится, побегушка. Придётся тебя приодеть. Пьеро протестующе вскидывается, — Сейчас совсем не время! — Всегда — время. А за других побегушек не тревожься зря. Сами за себя постоят, сами найдут дорогу — для того она и проложена, для того и огонь горит в моём доме. А с мокрой задницей много не навоюешь — уж поверь. Пьеро, уже сам отчитавший себя подобным образом чуть ранее, в этот раз сдаётся достаточно быстро. Ему открываются потайные закрома странного дома, скрытые в железных шкафчиках и ящиках с маркировкой, смахивающей на военную. После пары примерок ему достаются штаны из плотной ткани со множеством карманов на тускло блестящих металлических кнопках; плотная майка серого невнятного цвета, обтягивающая тело как вторая кожа, но не сковывающая движений; свитер цвета мёртвой листвы, тёплый и совсем не колючий, упирающийся Пьеро в подбородок. Только куртку он отказывается менять, хотя джинса на ней уже давно стала темнее на два-три оттенка, а следы крови на плечах, боках и рукавах — как это он не заметил их раньше? — уже превратились в почти естественный узор. Птица-Сойка косится на это с сомнением, но не возражает, — Каждый сам выбирает, в чем ему идти по дорогам Степи. Главное, чтобы одежда была впору. Напоследок из небольшого деревянного ящичка она достаёт на первый взгляд невнятную конструкцию из чёрных ремней, завернутую в промасленную бумагу. Глаза Пьеро невольно вспыхивают от восхищения. Что-то подобное он видел на Франте в те моменты, когда тот носил пистолет не на поясе, в открытую, а под пиджаком. — Спасибо вам, — устало вскидывается он, перебирая подарок. — Попробуй, примерь, — предлагает Птица-Сойка, — Негоже таскать железки вроде твоих по карманам. Можешь не успеть вовремя достать, знаешь ли, — она подмигивает переливчатым глазом и снова раскуривает трубку. Пьеро осторожно надевает и расправляет на плечах портупею. Под мышкой у него оказывается объемистая кобура. Пожалуй, носить так револьвер МакКлейна и правда будет куда проще. Он неловко пробует пристроить его на положенное место. — Давай давай! — подбадривает его Птица-Сойка, попыхивая трубкой, — Должен влезть. Такие как раз делались для пушек вроде тех, что раздавали Ловчим на Севере. Вроде как комплект. Главное потренируйся на досуге... — Может у вас и патроны есть? — слегка наглея, интересуется Пьеро. — Этого добра не держим, — качает головой Птица-Сойка, — Я больше не на службе. Значит и оружие мне ни к чему. — Даже здесь? — недоверчиво спрашивает квартирант. — Даже здесь. Тут народ суеверный. Для людей и нелюдей я заклятая, и трогать меня — себе дороже. — А вы и вправду..? — А сам как думаешь? Много ты видел женщин с птичьими головами там, откуда ты родом? — В Квартале — не слишком много, — пожимает плечами Пьеро, — А здесь, пожалуй, предостаточно... — Ну-ну... — А вы разве не всегда были такой? — удивляется Пьеро. — В воздушный флот не берут с птичьей головой. Пойдём-ка, покажу тебе кое-что... — Птица-Сойка кивает в дальнюю часть гостиной. Они спускаются по той же винтовой лестнице, что и прежде, но теперь сворачивают не в коридор, а за неприметную в потемках гермодверь. Она опирается и сдвигается в сторону с лязгом и скрежетом, какой присущ подобным полумертвым предметам интерьера, давно уже отчужденным от своей естественной функции. За дверью почти совсем темно, и Птица-Сойка поначалу предостерегающе придерживает Пьеро за плечи: в центре комнаты чернеет люк, провалиться в который рискует любой входящий слишком резво. Пьеро осторожно обходит его, прижимаясь к стене и ощупывая поверхность вокруг себя. Под пальцами его мелькают кнопки, рычажки и тумблеры — уже давно не способные вызывать никакого отклика в могучем металлическом теле воздушной машины, но ещё хранящие свое тёплое очарование предметов, которых часто и с вниманием касались людские руки. Ладони Пьеро сами в какой-то момент ложатся на штурвал. В темноте он не видит его, но на ощупь находит две бакелитовые рукояти с податливыми гашетками, уходящие металлическим основанием глубоко в корпус приборной панели. Теперь уже совершенно точно становится понятно, что эта комната — бывшая кабина пилота, теперь ушедшая в землю, зарытая в неё чудовищной силой падения. Глаза Пьеро постепенно привыкают к темноте, и он видит, что передняя часть комнаты, где прежде, должно быть, находилось стекло, перекрыто стальным листом, приваренным накрепко к каркасу судна. — Закрой глаза и прислушайся, — советует Птица-Сойка, — Только руки со штурвала не убирай. Пьеро послушно зажмуривается, сжимает рукояти. Резьба слегка впивается в ладони. Пальцы сами ложатся на гашетки. Несколько мгновений ничего не происходит, хотя тишина вокруг и становится непривычно обволакивающей. Пьеро делает глубокий вдох, прислушивается к тихому урчанию болота за металлической шкурой кабины и мелким звукам неясного происхождения, которые появляются сами собой в минуты бездействия или на границе сна. Потом штурвал будто бы начинает подрагивать, а сквозь стены и пол кабины проходит вдруг утробный могучий гул, сопровожденной резким толчком. От неожиданности Пьеро переступает на месте и едва не падает, успевая вовремя крепче схватить штурвал. Мгновение — и темноты не остаётся, а кругом уже только белый дневной свет, бьющий со всех сторон даже сквозь веки. Он чувствует ветер, тяжёлыми потоками сжимающий стекло и металл вокруг, заставляющий тело машины дрожать в подвижном стремлении вперед. Он открывает глаза, уже смутно чувствуя, что тело его иное, и одежда на нем совсем не та, что прежде. Толстые кожаные перчатки, плотный комбинезон, сапоги, затянутые ремнями на голенях, и шлем с очками наушниками и маской, от которого тянутся провода и трубки куда-то вниз и в стороны. Руки его делают что-то сами собой, переключают тумблеры. Голос — чужой, непривычно мелодичный и более высокий, что-то отрывисто говорит в микрофон, но слова совсем не разобрать, словно произносят их с переставленными чёрти как буквами. До Пьеро медленно доходит осознание: он — в воспоминании Птицы-Сойки и её корабля, он летит в небе времен Большой Войны. Он знает, что под ногами его за тонкой перегородкой — кабина стрелка, что за спиной вместо коридора с кухней и ванной — топливные баки и двигатели, арсенал, заполненные летучим газом полости и бомбовые отсеки, а в стороны от жирного тела машины отходят могучие крылья, ощетиненные винтами, вращающимися с утробным механическим гулом. Машины такого размера и массы, в представлении самого Пьеро, не могут подниматься в воздух, но Птице-Сойке, вероятно, известно куда больше об их свойствах. Ещё ей известно, что сейчас машина падает. Медленно, но неуклонно и неотвратимо. Больше половины двигателей, держащих её на лету, выведены из строя после двух атак истребителей, благополучно отбитых, но оставивших слишком много следов. Сейчас на хвосте остался только один из всей стаи — сам порядком потрепанный, с перегревшимся орудием и подстреленным штурманом, но чертовски упорный. Чем ближе они к земле, тем вернее их достанет огонь зенитных орудий на городских башнях Монтероссо. А тогда останется только один путь — вниз, на город, на жилые кварталы, и смерть всем, кто будет на корабле и за его пределами. Птице-Сойке не нравится этот исход. Одно дело — бомбить позиции врага, другое — сеять огонь и хаос среди гражданских. Сквозь толстые обзорные стекла уже видны город, скалы, густо поросшие лозой, сады и небольшие фермы на горных уступах. На башнях там далеко внизу уже начинается невидимое, но ощутимое нутром движение. Мерцают первые вспышки выстрелов, и в борт ударяется несколько пуль, не причиняя особого вреда. Пока не причиняя. Пьеро наблюдает за происходящим, замирая от восхищенного и испуганного трепета. В наушниках звучат какие-то короткие команды. Он слышит как позади из люка поднимается стрелок, сдвигает в сторону дверь и что-то торопливо говорит. Птица-Сойка только качает головой. Он настаивает. Она снова отказывается и неопределённо взмахивает рукой, будто не решаясь как следует попрощаться. Стрелок скрывается в коридоре. Она выжидает достаточно долго, чтобы экипаж покинул машину, всё это время пытаясь выправить крен без явного успеха. Напоследок передаёт сигнал тревоги по внутренней связи и, насколько это возможно, уводит машину в бок. Когда ей, наконец, удаётся направить тяжёлый металлический корпус в сторону от города, где-то в хвосте раздаётся взрыв. За ним — ещё один. По обшивке рокочет металл. Несколько стекол в кабине взрываются сверкающими брызгами, и тогда она понимает — дольше ждать некуда. Она не хочет покидать корабль, для неё он значит, вероятно, не меньше, чем весь остальной экипаж, но и сгорать заживо вместе с грудой брони — глупо. Птица-Сойка успевает закрыть за собой гермодверь. Успевает подняться в верхний отсек, и выбраться в башенку стрелка, стекла с которой уже полностью снесло огнём истребителей. Она даже успевает прыгнуть и раскрыть парашют, когда позади раздаётся третий взрыв, бьющий жаркой волной в спину и оглушающий резким грохотом, переходящим в однотонный тонкий звон. Она оборачивается, ловя испуганным взглядом горячее рыжее пламя, тускло отблескивающее в стёклах очков. Ударная волна относит её в сторону от падающей объятой пламенем разломившейся пополам машины — прямо на скалы. Парашют начинает дымиться, задетый раскаленными осколками. Птица-Сойка зажмуривается. Наступает тишина, уже без всякого звона. За ставнями век разливается безмерная зеленоватая тьма. Пьеро открывает глаза. Осматривается, заново осознавая себя находящимся в тёмной комнате с люком и закрытым сталью окном. Птица-Сойка щёлкает клювом, — Насмотрелся? — Так вы... Умерли? — спрашивает Пьеро, в странном смущении опираясь на приборную панель. — Может и так, — пожимает плечами Птица-Сойка, — Одно скажу точно. От Монтероссо до здешних мест ой как не близко, особенно для падающего корабля и горящей парашютистки. Полёта и приземления я не помню, а голова у меня птичья с тех пор, как проснулась. Неудобств с ней особых нет, к счастью — зато старым сослуживцам меня уж не узнать. — А вы разве боитесь их? — удивляется Пьеро. — Времена сейчас пошли странные, побегушка. Лучше поберечься от чужих взглядов. От знакомых в том числе... Да и общего у меня будет мало с теми, кто остался жив. — Это, наверное, очень страшно и пусто — остаться совсем одной, здесь? — Совсем не так страшно, как может показаться, — отвечает Птица-Сойка и будто бы улыбается клювом, — К тому же, я не одна. Со мной моя старушка — пусть и без хвоста, а всё таки почти целая. Мне она и полёт всегда были ближе — оттого, верно, я и Птица-Сойка? Пьеро рассеяно кивает. Разномастье переживаний, своих и чужих, переполнившее его за последнее время, откатывает куда-то в сторону, оставляя по себе странный ворох чувств, искореженных как стволы деревьев на диком далёком севере. Говорить ничего не хочется, а хозяйка дома этого и не ждёт. Вот и хорошо. Они вместе поднимаются наверх, и уже устраиваются за столом, где ждёт ещё не остывший чайник и прикрытая тарелкой жестяная миска с каким-то варевом, когда раздаётся стук в дверь. Пьеро как-то сонно тянется под куртку за револьвером, словно выбираясь из странного оцепенелого кокона. Птица-Сойка меланхолично встаёт со своего места и отправляется ко входу, на ходу роняя, — Вот и новые гости пожаловали! *** Камни гладят усталые ноги через подошвы сапог. Ветки придерживают за одежду, стараются увести в сторону с пути. Привязанная к поясу веревка время от времени подергивается, давая знать, что Безымянный идёт позади на положенном небольшом расстоянии. Идут без света — куда надёжнее привычные к темноте ловчие глаза и подошвы, приученные различать тропы и дороги на ощупь даже в самую чёрную ночь. Электрический фонарь никого не отпугнет — только привлечет к себе лишние голодные глаза. А огонь несподручно нести в дороге — погаснет или, чего хуже, подожжет и путников, и лес вокруг. Вогель устало морщится, сжимает рукоятку катласса. Оборачивается, спрашивает вполголоса, — Идёшь? — Иду, — отвечает Безымянный, подергивая для верности верёвку. От этого становится немного спокойнее. Что греха таить — лес пугает Вогель, даже теперь, когда он кажется пустым и вычищенным от всякого копошения на сотни шагов вокруг. В ушах у неё до сих пор стоит жуткий, морозящий до костей вой, настигший её у костра. Ей ужасно хочется выбраться из тьмы, где бродит тот, кто издал его, выбраться в тепло и мягкий свет домашних ламп. Её не назовёшь неженкой — но и до старых Ловчих, обросших суровым безразличием к окружающей их бесприютной злобной действительности, ей далеко. Сейчас, когда действовать ей приходится без чёткого плана и знания общего положения дел, ощущение этой разницы только усиливается. Будь на её месте кто-то вроде Грааля или Сигариллы, всё уже было бы решено. Они бы сидели в компании таких же случайных странников, чудных колдунов и нелюдей в гостиной Рогатого, пили бы щедро разбавленный молоком пряный чай, какой там готовят ближе к вечеру. Только вот отчего-то никто из этих сильных взрослых людей не взялся за нелегкое дело, не захотел помочь старому боевому товарищу в беде. А значит взрослая здесь только она сама, она — и больше никто. В конце концов, сколько за её плечами теперь ловчих вылазок? Десяток, два... Почти три. Прежде она почти не работала одна — значит, пора привыкать. Привыкли же как-то остальные? Интересно, как это всё таки происходит: как Ловчий становится Ловчим до конца. Она себя такой не чувствует, хоть убей — особенно сейчас, когда самое время беречь себя и других и держать ответ за каждый свой шаг. Интересно, почему так? Интересно, почему Франта не было с ней на первой Ловле, да и на последующих? — Не устал? Ноги не сбил? — снова негромко спрашивает Вогель, спустя некоторое время. Безымянный подергивает верёвку, — Всё в порядке, правда. Думаю, мы скоро придём туда, где можно будет перевести дух. — Откуда ты знаешь? — удивляется Ловчая. — Тебе бы пора привыкнуть, что некоторые вещи я знаю без особой на то причины, — Безымянного в темноте не видно, но Вогель уверена, что он улыбается, — В моём положении есть множество недостатков, но имеются и преимущества. — Какие же, например? Кроме твоего всезнайства? — Меня не тронет ни одна тварь из тех, что ютятся здесь, среди листвы, — весело прищелкивает языком Безымянный, — Можешь говорить в полный голос, пока ты со мной. — Это из-за графской игрушки у тебя на шее? — Вогель оборачивается, выискивая собеседника в темноте. Привычным к ночной жизни взглядом это удаётся довольно легко, но на мгновение Ловчую пробирает дрожь: глаза у мальчишки будто бы светятся в темноте. Совсем немного, не сильнее гнилушки — но светятся, черт возьми! — Они чуют, что я — не их добыча, — качает головой Безымянный, — Слишком мало у них ума, чтобы рассуждать об этом — поэтому они и бегут от меня и того, что следует за мной, как от чумы. Были бы Бояре такими же глупыми и доверяли бы больше нутру — может и не гнались бы за нами почём зря. — Почему ты так спокойно об этом говоришь? — Потому что нет смысла бояться своей роли. Иногда я всё равно её боюсь и жалуюсь тебе или Пьеро. Но это уже потихоньку проходит. Просто есть дело, которое должны делать те или иные люди и нелюди. Есть Зверь, и он пожирает Бытие. Есть Охотник — и он охотится на Зверя. Есть Жертва — и её принесут на заклание, когда понадобится. — Так значит, ты этого хочешь? — Вогель сплевывает с раздражением, — Ты разве не понимаешь, чем это кончится? — Не понимаю до конца, — уклонничает Безымянный, — Просто следую своей роли. Всё что происходит, должно произойти — а я просто плыву по течению и помогаю ему, насколько это возможно в моем положении. Я пойму, если ты разозлишься на меня, — добавляет он серьёзно, — Тебе может показаться, что всё, что ты и другие делают — зря. Но это совсем не так. Вы ведь тоже играете роли. Просто вы пишете их сами и не знаете до конца в чем они заключаются. Творцу не всегда удобно видеть всю картину целиком. Подумай об этом как-нибудь. Вогель снова сплевывает — через левое плечо, чтобы придать этому жесту оттенок не раздражения, а заботы о безопасности. Она и правда злится. Её тошнит от этих речей, тошнит того, что говорит их будто бы не подросток, о котором ей положено заботиться, а какое-то древнее инфернальное существо, которое в состоянии позаботиться о ней само, если, конечно, посчитает нужным. Спорить с его словами толком не хочется и не получается. Уж точно не здесь и не сейчас. И всё же она спрашивает, — А что же твой друг? Он ведь может быть погиб в этом лесу — это тоже... Его роль? — Он сам пишет её, как я уже сказал, — спокойно отвечает Безымянный, — Пишет и преображает себя, становится старше. Это часть его роли. Смерть пока не стала её частью — он проживёт долгую жизнь, я почти уверен в этом. И, кроме того, мы скоро увидимся. — Насколько скоро? — Не успеешь и глазом моргнуть. Вогель ехидно моргает... И вдруг замечает среди деревьев далёкий огонь. Она невольно ускоряет шаг от неожиданности, натягивая верёвку, так что её спутник спотыкается и едва не влетает ей в спину. — Тише, тише, — приговаривает он, — А то в потемках шеи переломаем! — Это же не входит в твою роль! — посмеивается Вогель. — В мою может и не входит, а вот в твою... В спешке, умеренной до разумной степени, они продолжают двигаться вперёд — поворот за поворотом, глухо стуча каблуками по камням. Мощеная камнем дорога становится шире, а огней впереди — больше. В воздухе плывёт запах дыма и приготовленной вполне человеческими руками пищи. С этими уютными запахами смешивается тёмный ребристый дух болота, и ещё что-то странное, необъяснимо знакомое и отдающее страхом где-то под ложечкой. Вогель не может толком понять, что именно чувствует — это не запах, а какое-то иное чувство, более глубокое, связанное куда сильнее с её нутром, чем глазами, носом и ушами. Когда дорога делает очередной поворот, всё становится ясно. Из-за деревьев наконец показывается источник света и запаха. Посреди болота, прочертив среди живых и мёртвых деревьев гигантскую борозду, уже давно заросшую кустарником, возвышается, тускло мерцая обшивкой, корпус старого бомбардировщика. Почти наполовину ушедший под землю, безхвостый и порядком поеденный ржавчиной, для Вогель он пахнет войной. Она видела машины вроде этой только с земли — и тогда они вселяли в неё животный ужас своим появлением. Их зловещий гул, визг бомб, которые они сбрасывали, перепахивая укрепления, разрывая людей на мелкие кровавые кусочки — всё это крепко засело где-то внутри неё. На мгновение глаза будто бы затягивает алая дымка. Уже сквозь неё она разглядывает заколоченные досками проломы на месте крыльев, деревянные пристройки, занявшие место хвостовой части корабля, ткань цветных занавесок за круглыми иллюминаторами, нелепо торчащие печную трубу и антенну. Умом она понимает, что это давно уже не боевая машина смерти, а чьё-то мирное жилище, но где-то внутри закипает жгучая тревога. Откуда здесь вообще взялась эта громадина? Что забыла на болоте посреди Степи, где Войны никогда не было и в помине? Почему не осталась она среди крови, костей и дробленого камня в ушедшем навсегда диком времени горных крепостей, грохочущих орудий и цветных мундиров, порванных осколками? В каком-то едком полубеспамятстве Вогель остервенело стучится в дверь пристройки, почти надеясь, что сейчас ей откроет какой-то престарелый вояка, до сих пор не отошедший от былых сражений и готовый снова увидеть в ней врага, чтобы в лицо ему можно было высказать всю эту злобу, рожденную из усталости, тревоги и недоброй памяти. В доме раздаются шаги. Кто-то спускается по скрипучей лестнице, возится с замком. Дверь открывается — и Вогель отступает назад, ошарашенно глядя на перья, внимательные нечеловечьи глаза и острый клюв. — Ну здравствуйте, гости дорогие, — стрекочет Птица-Сойка, — Мы вас уже заждались. Особенно этот вот побегушка... Из-за плеча её выглядывает Пьеро. Лицо его выражает и щекотливое волнение, и смутную радость, и явно плохо справляется с таким наплывом столь разных и сильных чувств. — Вы целы? Всё в порядке? Вас не тронули? — В порядке, — оторопело отвечает Вогель, не сводя глаз с Птицы-Сойки. Взгляд её скользит вниз, упираясь в потертую ткань гимнастерки. Пуговицы без гербов — но фасон-то явно армейский. Франт как-то раз говорил о том, что в лесу живёт женщина с птичьей головой. Говорил, что у неё можно найти приют... Но ни разу не упомянул о том, кем она была во времена Войны. Вот ведь чертовщина... Ей совсем не до странного облика новой знакомой — мало ли странного увидишь в Степи. Но форма... И бомбардировщик... Птица-Сойка, заметив её злое смущение, слегка кивает и предлагает, — Заходите лучше в дом. Если есть о чем спросить — спросите. А кости ночью на болоте студить вредно, уж поверьте старой птице! Вогель осторожно переступает порог, не разжимая пальцев на рукояти катласса. Безымянный входит за ней, на ходу распуская веревочный узел вокруг пояса. Вместе с Пьеро он поднимается вверх по лестнице, тактично оставляя Вогель и Птицу-Сойку наедине. — Что тебя так тревожит, дорогуша? — спрашивает негромко Птица-Сойка. — Твой корабль и твоя форма, — просто и сухо отвечает Вогель, — Мой... Друг говорил, что хорошо знает тебя. Но никогда не говорил, что ты воевала. И что воевала против нас. — Против вас? — удивляется Птица-Сойка, — Может быть, против тебя лично? Не слишком ли ты молода, чтобы так говорить, милая моя? — Ты понимаешь, о чем я. — Возможно. Но война давно прошла, — качает головой Птица-Сойка, — И смысла в ней было уж больно мало, чтобы до сих пор говорить о ней и делить тех кто в ней участвовал, на своих и чужих. — Но были ведь те, кто не просто воевал. Те, кто сжигал города, сидя в небе. Как ты. Птица-Сойка моргает устало, — Я лично не сожгла ни одного мирного дома. Я служила тем, кому дала присягу, пока в ней ещё был какой-то смысл. — Но они то уж точно сожгли не один десяток домов, — злорадствует Вогель. — Как и твои товарищи. Твой друг, как ты говоришь, не просто так звался Господином Порезом. Это не пустой звук, а титул. Но он оказался сильнее войны и закончил её для себя, когда пришло время. То же постаралась сделать и я. Это была большая Война и большая ошибка — и нет смысла делать её ещё больше, продолжая жить на её полях. Вогель молчит, упрямо скрипя зубами, но не находится сразу, что ответить. А Птица-Сойка, тем временем, продолжает, — У нас с тобой куда больше общего, чем различного, если разобраться. Дело ведь не в мундире, а в том, что у тебя в голове и под ребрами, там... — она бесцеремонно тычет Вогель крепким длинным пальцем в грудь, — Так что будь добра — не валяй дурака и иди к столу. А если надумаешь, что сказать — выслушаю и отвечу. Только мальчишкам голову не дури зря — они выросли уже после этого позора, и старая злоба им ни к чему. Вогель утомленно кивает. Спорить сейчас уже нет сил, да и слова хозяйки дома звучат до обидного разумно. Всю дорогу её только и делают, что поучают — хорошо хоть, что теперь это не Безымянный. От старших попреки принимать хотя бы привычнее. Она послушно поднимается по лестнице в домашнее тёплое нутро. Проходит в гостиную, когда-то бывшую, верно, техническим помещением огромной машины смерти. Но ведь теперь-то это жилище вовсе не для бомб и пулемётных лент... Так ведь? Птица-Сойка права — война эта была глупостью, это Вогель чувствовала даже малявкой, которой до лампочки были все лозунги и знамена. И всё же, одно дело — громкие слова, и совсем другое — товарищи и их кровь на чужих руках. Интересно, как у Франта вышло так ловко избавиться от ненависти к врагу? И как он, черт возьми, перестал быть этим злосчастным Господином Порезом... Перестал ли? При встрече его многом нужно будет его спросить. Очень о многом. Только бы она состоялась, эта встреча. Только бы состоялась... Как же много готова она отдать за неё теперь. Раньше у неё была масса возможностей, но тогда она будто не придавала им положенного значения. Словно не могла осознать и ощутить его в полной мере, пока что-то внутри неё не щелкнуло невидимым переключателем. Вогель вздыхает. Садится за стол. Бездумно ест, не чувствуя вкуса. Буравит взглядом то Пьеро, то Безымянного, то Птицу-Сойку. Постепенно раздражение её сходит на нет. На смену ему приходит облегчение и приглушенная радость. Ее подопечный жив и даже почти здоров — насколько это возможно в нынешних нелегких условиях. Пусть её заслуги в этом почти что нет, она может хоть ненадолго перевести дух. Она не нарушила обещание, данное Франту, не потеряла своих и его товарищей, а теперь уж точно не потеряет снова. Нужно только добраться до Дома Рогатого — и всё уж точно будет в порядке. Обязательно будет... Вогель слушает рассказ Пьеро, невпопад отвечает на вопросы, радуясь и за себя, не усугубившую своего долга, и за него, становящегося на её глазах уже не мальчиком, а мужчиной, пусть ещё и слишком маленьким, порывистым и, пожалуй, даже немного глупым. То, что с ним происходит — это, наверное, не очень хорошо. Ничего хорошего нет в том, чтобы стрелять в людей, когда тебе... Сколько? Шестнадцать? Семнадцать? Она ведь точно не знает. Да и Пьеро не знает сам — в Квартале ему ни к чему такие мелочи как возраст. Интересно, что получится в конце его роли — во всяком случае, если рассуждать об этом, как Безымянный. Не сломается ли он, не ожесточится ли раньше времени? Не сломалась ли она сама? В том подъезде или после него... Сломалась, конечно, о чем разговор. Но, похоже, у неё или у тех, кто был поблизости, всё таки получилось её склеить хотя бы немного. Значит, получится и у Пьеро. Он, должно быть, очень живой. Кипучий и немного буйный, как полевая сорная трава — а такие держатся долго и крепко, чтобы ни случилось. К тому же, у него будет, кому встать рядом. Будет Франт — она уж постарается, чтобы ребятишки с ним снова увиделись. И она тоже. Вогель и сама не замечает, как начинает клевать носом — да так и засыпает, чуть не угодив лицом в тарелку. Могучее сонное тело некогда смертоносного корабля хранит в своих недрах и её, и других путников. Тепло светятся тусклые жёлтые лампы. Тихо урчит генератор где-то внизу. Где-то на краю Степи, далёком почти несуществующем в потёмках, медленно встаёт багряное наливное солнце.