Квартал

Безымянный просыпается раньше всех. В лесу рассвет не виден — разве только на несколько оттенков меняется цвет темноты, царящей за окнами, но его внутренние часы не обманешь такими простыми фокусами, это под силу только квартальному тесному миру, целиком подчиненному собственной магии. Он теперь весь в этом — часы, компас, энциклопедия популярных фактов, газетный архив, бюро находок... Что угодно, но не человек. Он встаёт механически, одевается. Все пуговицы на подаренной строгой военной рубашке застегивает до самого горла, накидывает куртку, опускает ноги в стертые серые ботинки и долго медитативно шнурует их так, чтобы хорошо держали ногу. Его компаньоны спят, как и он, на раскатанных на полу матрасах. Пьеро лежит, запутавшись в старом одеяле, выпростав из под него голые руки и ноги в разные стороны, голову свернув направо, чтобы не тревожить заклеенное пластырями ухо. Из под подушки у него торчит рукоять револьвера — так, по его мнению, делают все взрослые люди с оружием. Впрочем, предположение это, пожалуй, близко к истине. Вогель что-то беспокойно бормочет сквозь сон, свернувшись клубком и закутавшись в кокон из одеяла. Безымянный почти уверен, что смог бы увидеть её сны, если бы захотел... Но решает, что это было бы невежливо. Он и так видит её страхи и тревоги — размыто, неразборчиво, но все они выписаны на измученном ветром пергаменте её исхудалого лица. Он проходит по комнате из конца в конец раз, другой. Слушает спящий корабль. Ему видятся отголоски той же истории, что сегодня уже была рассказана Пьеро. Он собирает её осколки воедино, присоединяет к своей маленькой коллекции знаний и впечатлений о мире, заполненной звуками, запахами и старыми страшными сказками, оборачивающимися иногда правдой. Спускается ненадолго на нижнюю палубу и там находит за маленькой закрытой дверцей один неизрасходованный снаряд. Странно, что он не сдетонировал ни в бою, ни при посадке. Интересно, когда же он всё таки решит, что пора? Когда придёт его время? А когда придёт время самого Безымянного? Когда сдетанирует он? Он поднимается по лесенке обратно в общую комнату, выходит в пристройку, отмечая, как металлический остов переходит в дерево, становясь ближе к лесу, в котором нашёл последнее пристанище. Ему это нравится. Он выходит на крыльцо, высоко поднятое на сваях над болотной мшистой гладью. Там, поскрипывая креслом-качалкой, закутанная в плед сидит Птица-Сойка. В клюве её тлеет зеленоватым дымом трубка, кисти пледа покачиваются в такт движениям кресла. — Не спится? — спрашивает она. — Не спится, — соглашается Безымянный. — Куришь? — Птица-Сойка косит на него хищным глазом, не поворачивая головы. — Нет. Поздно начинать уже, пожалуй. — Думаешь, тебе так мало осталось? — Не знаю. Но, наверное, не слишком много. — Такие как ты могут жить долго. Иногда даже слишком. Главное — не спешить. — А вы знаете, кто я? — удивляется Безымянный. — Знаю, кто ты сейчас. Но не знаю, кем ты был, — щёлкает клювом Птица-Сойка, — Сам то хоть знаешь? — Нет, — честно признается он. — Значит теряешь себя прежнего. — А как не терять? — Если бы я знала, побегушка, если бы понимала... — смеется Птица-Сойка. — Но ведь вы же себя помните... Как вы жили. Как воевали. Как были не здесь... И не такой? Она затягивается, выпускает дым кольцами. Приглаживает загрубевшими пальцами перья на голове. — Помню не я. Помнит моя машина. Она хранит память о наших полётах и обо мне — своего рода чёрный ящик, только без всякой медной шушеры, — Птица-Сойка оглядывается на тёмный остов за своей спиной, — Степь даёт жизнь тому, что было мертво, иногда даже листам стали и моторам. Наверное, она посчитала нас чем-то единым, поэтому и сделала меня немного птицей — только без крыльев и толкового оперенья. Как и её, в сущности. Поэтому у нас одна память на двоих. Поэтому я помню, кем я была и в то же время знаю, кто я есть. — И вам от этого легче? — Понятия не имею. Наверное, легче. Меня это мало волнует. — Как это может не волновать? — изумляется Безымянный, кусая губы, — Это же единственное, что у нас есть. Это единственное, что важно, единственное, что на самом деле хоть немного... Существенно. — Ты сам знаешь, что это не так уж существенно, раз это может перестать существовать или даже не существовать вовсе. Я прожила слишком долгие жизни, чтобы переживать о подобном. В одной я выжигала целые полки одним движением пальца и флиртовала с командным составом и аристократами, пьющими людей как вино. В другой я живу на болоте, вырезаю по вечерам трубки и мелкие безделушки и продаю их на станции, когда к ней приходит поезд. Я не знаю, какая из этих жизней лучше или хуже, и не знаю, какая из них важнее для моего существования, как личности. Возможно, когда я снова умру, начнётся новая — третья жизнь. А возможно она будет уже не третьей, и даже не десятой по счету, ведь нельзя утверждать, что прежде я не ходила другими путями, канувшими в неизвестность лишь потому, что рядом со мной не было подходящего фрагмента реальности, который мог бы сохранить память об этом. Безымянный некоторое время молчит, придавленный этим длинным тягучим монологом. Смотрит не на Птицу-Сойку, а куда-то мимо, в лес, в переплетение тёмных стволов, похожих на шрамы на толстой шкуре сумерек. Вся жизнь ему кажется похожей на этот лес. Тёмной, не имеющей явного конца и чёткого плана, уходящей корнями в чёрную землю и растворяющейся ветвями в сером киселе неба. Потом, наконец, он отвечает, — Это не существенно, когда у тебя есть хотя бы одна жизнь, о которой ты помнишь. Иначе существенным становится небытие за спиной и за следующим поворотом. А это все таки слишком страшно — небытие. — Это и правда страшно. Но ты ведь не можешь знать, что это именно небытие. Ты не знаешь, что было раньше и не знаешь, что ждёт впереди. Это не небытие, а неведение. А то, что есть сейчас — в твоей власти. Ты сам можешь наполнить его тем, чем посчитаешь нужным, и сделать бытием. Разве ты так не поступаешь? — Поступаю. — Значит для тебя действительно существенно именно то, что есть сейчас. А то, что будет потом — не так уж и важно. Ведь если у тебя будет возможность мыслить и чувствовать там, впереди, значит ты найдёшь возможность сделать бытием то, что будет с тобой происходить. А если этой возможности не будет... То не будет и тебя самого, а значит тебе будет совершенно всё равно. — А что делать с прошлым? Что делать с этим незнанием? Ведь если я не знаю, кем я был... — Мы ведь уже говорили, что важно то, что ты сам таким сделаешь. Значит сделай важным то, что с тобой происходит сейчас. — Но вы ведь сами начали разговор о том, кем я был прежде? — Я лишь сказала, что не знаю этого. Но начал ты, побегушка, — Птица-Сойка смеётся, приоткрыв клюв, и снова косит на него одним глазом. — Но мне ведь и правда важно моё прежнее... Без него я не понимаю, что мне стоит делать дальше. — Придумай его. Придумай, если не можешь узнать наверняка. Или спроси у того, кто будет знать лучше тебя. Безымянный молчит. Птица-Сойка тоже. Докуривает Вытряхивает трубку в болото, постукивая ладонью. Всматривается в омут черноты среди стволов. Встаёт с кресла, поправляет гимнастерку и закутывается в плед поплотнее, — Идём. Завтракать пора. *** Рыжий песок шуршит и шуршит, тихо пережёвывает сам себя и ловит в бесчисленные кварцевые грани свет звезд и лун. Музыка звучит едва слышно — но всё же звучит. Значит Перегрань сегодня не пуста. Пьеро идёт по шпалам, под каблуками его хрустят песчинки, маленькие осколки бутылочного стекла, ракушки, кусочки костей и хитиновые панцири, сброшенные теми, кто уже давно скрылся в глубоких чёрных норах. Шаг, ещё шаг. Равнина вокруг почти не двигается, и Пьеро начинает казаться, что он идёт на месте. Он не помнит, как оказался на дороге, как и всегда. Надо идти вперёд — оттуда играет музыка. Там вздымается стена Плато, за которой, наверное, есть все ответы — важно только понять, какие из них нужные, и к каким вопросам они подходят. Краем глаза он замечает по сторонам от дороги возникающие в песке клубящиеся воронки. Они будто бы следуют за ним, с каждым его шагом становясь всё глубже и темнее. Песок бурлит и вздымается в них, как зелье в котле старой ведьмы. Пьеро помнит, кто или что может явиться из этих воронок, и не слишком хочет встречаться с такими попутчиками. И всё же он не может не замечать их. Он узнает холёные руки Летника, тянущиеся к рельсам, и узнает щелканье его обеззубевших челюстей. С другой стороны кто-то хрипит, ползет рядом с краями шпал, волоча больную ногу. На песке за ним остаётся глубокая борозда, на скошенную вбок и залитую кровавой слюной челюсть налипает песок. Чуть поодаль показывается бледное длинное лицо Люгера, все в болотной грязи, с вдавившимися в кожу иголками и чешуйками шишек. Он тоже ползёт по песку, пачкая его густой, почти чёрной, кровью, держится за живот, другой рукой сжимая пистолет. Пальцы его все в крови, кровь на зубах и губах. Он что-то хрипит совсем неразборчиво, и Пьеро старается не вслушиваться. Откуда-то из-за спины раздаётся голосок, уже преследовавший его в лесу: — Куда ты, братец? На кого оставляешь нас? Пьеро жмурится, боясь обернуться. Сжимает челюсти, так что зубы глухо скрипят и, кажется, ещё немного и хрустнут... Не оборачиваться, не оборачиваться, не оборачиваться, не смотреть, не слышать, не чуять никогда и ни за что... К черту мертвецов, они уже не причинят ему вреда, но это... Это другое. Он сжимает свою голову с такой силой, будто хочет пальцами раздавить виски и добраться до самого мозга, в котором остервенело зудит что-то странное и страшное, не похожее по отдельности ни на страх, ни на другое привычное чувство. И вдруг встаёт прямо, а потом наотмашь бьёт себя по щеке раз, другой, третий. Глаза открываются сами собой. Пьеро оборачивается и плюет через левое плечо, — Ну вас всех к чёртовой бабушке. Вы... Вы не настоящие! Слова его гаснут в воздухе, не порождая эха. И в ответ на них раздаются одинокие, но удивительно звонкие и чёткие аплодисменты. — Браво, мальчик мой! Пьеро снова смотрит прямо и встречается глазами с Певчим. Тот сидит за маленьким столиком на резных ножках, накрытом тёмной скатертью с золотистой бахромой. На столике чашки, чайник, сливочник, сахарница... И всё это так не вяжется с тем, что Пьеро видел все последние дни, со всем, что он прежде встречал в Переграни, что поначалу его берёт оторопь. Он осторожно подходит ближе к столику. Певчий сидит в воздухе без всякого стула, каблуки его сапог будто бы лишь слегка касаются шпал. Помешивает чай серебряной ложечкой. Улыбается. Пьеро пробует усесться так же, но у него, конечно, ничего не выходит. Едва не упав, он устраивается на рельсе, глядя на Певчего снизу вверх. Берёт со стола чашку, отпивает немного. Чай совсем похож на тот, что он пил в Квартире. Странно даже. Он вспоминает Дом, и от этого становится как-то невыносимо грустно, так что хочется заплакать, и слёзы почти брызгают из глаз, но он вовремя сдерживается. Не время и не место. Певчий тоже пьет чай. — Ты поменялся с прошлого раза, — сообщает участливо, — Всё ещё в бегах? — В бегах. Я теперь надолго в бегах, — невесело улыбается Пьеро, — Очень боюсь, что навсегда. — Никто не бывает беглецом вечно, если, конечно, сам этого не хочет. — Хочется верить. — Надо не хотеть, надо верить, — Певчий ставит чашку на столик. — Пожалуй. Некоторое время они молчат. Пьеро успевает допить свой чай и поднимается, чтобы налить новую чашку. Певчий поправляет воротник рубашки. Заботливо накладывает квартиранту сахар. — Знаешь, я подумал, — начинает Пьеро. — О чём же? — О том, кто я есть. — Неужели? И каков результат? — Не знаю, — честно признается Пьеро, — Понятия не имею. И, наверное, пока не хочу иметь. — Вот как? Почему же? — Наверное, просто пока не стоит мне этого знать. Сначала я хочу посмотреть на мир — и на других людей. А потом уже разобраться в себе. Певчий молчит, прищурясь. Смотрит на Пьеро с удивлением и, кажется, даже с некоторым уважением. А тот добавляет, неожиданно сам для себя, — Спасибо, что тогда позволил мне пройти дальше. И поговорить с тем, кто живёт там... В темноте. — Это не принесло особой пользы, мальчик мой. И благодарить тут не за что. — Принесло. Я испугался того, что увидел. Я испугался заглянуть дальше в себя и увидеть всё до конца. Всё, что там случилось... Оно ведь за этим и было нужно, верно? — Верно, — кивает Певчий, — Нет ничего удивительного в том, что тебе стало страшно. — Наверное, да. Но всё таки это не очень хорошо говорит обо мне, пока что, — качает головой Пьеро, — Я хочу, чтобы наступил день, когда я смогу смотреть туда без страха. — Это не очень-то просто, мальчик мой. Мало кто может смотреть в зеркало, которое мы одолжили для тебя, и не бояться того, что увидит. — А что в нём такого, в этом зеркале? — Оно принадлежит одному из богов смерти, — Певчий обращает свое бледное лицо к небу, — Тому, чья луна — чёрная. Пьеро кивает. Тоже смотрит на небо и на чёрную луну на нём, похожую на вырезанный из картона трафарет. — Он, наверное, очень злой — этот бог, — задумчиво тянет он, — И тот, кто живёт в норе под Плато — тоже. — Злой? — переспрашивает Певчий, — Вряд ли такое можно сказать о Таурдуке. Да и о Царе Саранчи, что дал тебе посмотреться в его зеркало, — он взмахивает рукой в направлении Плато, — Они не злы, нет. Просто они старинные гости этого мироздания — такие старые, что большинство его обитателей для них моложе мух-однодневок. Для таких как они чаще всего не остаётся ни злобы, ни радости... Одна только скука. Ну и призвание, конечно. И с тем, и с другим каждый разбирается по-своему. — А с чем... разбирается Зверь? — С Ничем, — тихо отвечает Певчий, — Точнее я тебе вряд ли скажу. Пьеро хмыкает, прикусывая губу. Некоторое время раздумывает над услышанным. Отпивает чай из чашки. — А если он... Разберётся со своим призванием? — спрашивает он, наконец, — Что будет тогда? — Тогда мироздание закончится. И начнётся заново, возможно. Не всё ли равно? — Значит, я постараюсь успеть разобраться в себе до этого времени, — глухо соглашается Пьеро. *** Они отправляются в путь, когда утро уже вступает в свои права полностью. Повозка без лошади катится по мощеной камнем дороге, колеса поскрипывают и постукивают. Безымянный и Пьеро, устроившись на мешках в повозке, не то дремлют, не то просто щурятся на пробегающие в проёме тента хребты деревьев и черные косточки кустарника. Вогель сидит на козлах рядом с Птицей-Сойкой. Необходимости в этом нет никакой — если повозке и нужен возница как таковой, одного человека для этой роли вполне довольно. Но ей отчего-то хочется быть именно здесь, чувствовать, как воздух, холодный и сырой, как не просохшая до конца после стирки простыня, касается её лица. С таким подходом ей никогда не избавиться от заветренной кожи, не стать красивой и ухоженной женщиной, каких она видит в городах и в Квартале, когда выбирает для досуга кабак посолиднее. Да и зачем? Для кого? Разве что, для себя самой. Но нужно ли это ей? Чувствовать себя красивой... Желанной? Это опасно. Это, пожалуй, даже мерзко. Но иногда всё же хочется. Хочется вызывать восхищение, а не оторопь, отражаться в чужих глазах чем-то более привлекательным, чем нелепая быстроногая тень в широкополой шляпе с вечно стучащим по бедру катлассом и помятой сигаретой в тревожно сжатых зубах. Интересно, как это — быть другой. Надо бы спросить хоть у кого-нибудь. Например, у Сигариллы. Уж она то точно знает, как быть Ловчей и быть, в то же время, женщиной в самом полном и настоящем смысле этого слова. Можно было бы спросить и у Птицы-Сойки... Но отчего-то страшно. Не потому, что она враг, пусть и в прошлом. А потому, что она говорит слишком умно и правильно, да к тому же до скрежета зубов уверенно. Этого Вогель вынести не может — слишком тяжело ощущать себя ничтожно глупым существом в сравнении с такими познавшими жизнь персонами. И переступить через эту тяжесть, подхватить её и закинуть на плечи не выходит даже когда сзади подстегивает отчаянное желание стать таким же справедливым, спокойным и мудрым. Безумие. Разве что с Хозяином Трущоб или с Франтом она могла бы поговорить об этом. Но чтобы увидеть первого из них ей, пожалуй, придётся ещё раз умереть — а тогда не выйдет увидеться со вторым, да и раздробленные в смятку ребра и изодранные потроха ощущаются уж больно неприятно, чтобы умирать иначе, чем от старости. Наверное. Нет, ей всё же нужно дожить до порога Дома Рогатого, и каким бы ни был Франт — пусть у него будет хоть десять, хоть двадцать, хоть тридцать три пореза на горле, пусть он будет Господином с горящими глазами и рвущими мясо руками, пусть рычит и воет, но она поговорит с ним. Может быть, даже не надеясь на ответ, но надеясь, хотя бы, что её услышат — а там уж будь, что будет. Обычно отца не выбирают, и раз уж ей выдалась такая возможность, она постарается выжать из неё то немногое, что посчитает для себя необходимым. Очень постарается. Повозка подпрыгивает на камнях, въезжает на горбатый мост над глубоким оврагом, на дне которого спит мертвая влажная листва и лениво сочится желтоватый тихий ручей. Вогель заглядывает вниз, морщится при мысли о том, что они снова покинули безопасный приют и совсем скоро, наверное, может случиться так, что ей и остальным придётся прятаться в таком же промозглом овраге, пробираться по жидкой смеси из листьев, веток и песка на дне, возможно, под аккомпанемент свистящих пуль. Но она, конечно, полезет. Полезет и ещё прикроет собой мальчишек, если потребуется, чтобы они уж точно добрались куда надо целыми. Даже Безымянный с его смешным и страшным в устах подростка фатализмом. Но доберутся они обязательно все вместе. Обязательно живые. Умереть она себе точно больше не позволит — по крайней мере, пока во всем не разберётся. Дорога петляет среди болот и выворотней. Птица-Сойка дымит трубкой, посматривая в просветы между деревьями. Время от времени притопывает каблуком сапога по козлам — то ли погоняет повозку, то ли отгоняет кого-то, кто таится в утренней тишине. Постепенно лес начинает становиться гуще и моложе. Деревья истончаются, остовы их уже не походят на морщинистые тела древних чудовищных мумий, кора и ветви становятся тоньше, отливают латунью и оловом в мягких лучах солнца. Кое-где уже виднеются почки, и Вогель почему-то это кажется особенно удивительным, хотя она прежде уже бывала в Степи весной, не раз и не два. Камни на дороге становятся всё реже, уступая место полузаросшим колеям и раскисшей за мертвой травой глине. Колеса повозки с маслянистым шелестом оставляют в ней чуть виляющие ребристые следы. Подлесок медленно растекается в кустарник, наконец-то полностью открывая небо — пепельно серое, чуть подернутое золотистой солнечной пленкой. Откуда-то доносится запах костра и жарящегося мяса — почти невесомый. Тревога, вышколенная днями погони, раздаётся во все стороны, как паразит в теле Вогель, растягивает свои опухолевидные конечности к горлу и животу. Ловчая сжимает рукоять катласса. — Мы можем ехать быстрее? — спрашивает она вполголоса, чтобы не тревожить квартирантов раньше времени. — Не слишком, — качает головой Птица-Сойка, — Эта повозка не для гонок, да и колдовство из неё выветривается понемногу. Она замолкает на некоторое время. Затягивается трубкой особенно глубоко и выдыхает клуб дыма, — Думаю, десяток-полтора выжать из неё ещё можно. Она пристукивает каблуком по козлам и издаёт какую-то резкую трель, похожую вой сирены. Повозка дёргается, как от удара, и постепенно начинает набирать скорость. Кустарник по сторонам мелькает чаще и скоро пропадает совсем. Теперь кругом только поле, обглоданное холодом, припорошенное белым студенистым туманом. Он неохотно истончается, пронизанный уколами солнечного света, но пока ещё стоит стеной, непроницаемой для взгляда больше чем на сотню шагов. В этом влажном полупрозрачном холоде Вогель чудятся странные фигуры: молочно белые, чёрные и красные. Свет проходит через их тела, закутанные в саваны, разливается в окружающем вязком киселе. Рогатые пустоглазые маски поворачиваются на стук колёс, головы, плавающие в тонком эфире плеч, склоняются вбок. В их взгляде чувствуется вялый интерес — интерес сытого завсегдатая кафе, которому уже несут поднос с обедом. Ждать ему остаётся не больше минуты. Вогель передергивает плечами и старается смотреть прямо перед собой. Скоро туман рассеется, и от этих зрителей не останется и следа. Они перестанут смотреть на них своими блестящими от влаги костяными личинами, их тела перестанут мягко просвечивать... Туман рассеется. Но тогда они станут видны — видны для всей Степи, доступны взглядам куда более заинтересованным и сулящим куда больше бед. Птица-Сойка согласилась довезти их до Дома Рогатого, но сможет ли она выполнить это обещание, если случится погоня? Сможет. Вогель уж постарается, чтобы смогла. Если потребуется, и горло перегрызет тому, кто встанет у неё на пути. Ей кажется, что Степь принимает этот её вызов. Принимает — и будто бы в ответ на него откуда-то слева, пока ещё только издали, раздаётся протяжный гудок клаксона. Ловчая вздрагивает. Глаза Птицы-Сойки подергиваются хищной пленкой, она напряжённо притопывает по козлам. Повозка ускоряется ещё немного, но все чувствуют, что этого слишком мало для того, чтобы избежать надвигающейся опасности. Позади вскидывается Пьеро, — Кто это? Опять Ловчие? — Опять, — кисло отвечает Безымянный. Едут дальше, не особенно считая нужным вдаваться в переговоры. Пьеро возится с кобурой, достаёт револьвер и, видимо прикидывает, сколько сможет сделать выстрелов и сколько из них попадут в цель. — Может, нам разделиться? — предлагает он чуть погодя, — Можно было бы хоть ненадолго отвлечь их от Безымянного.. — Нет, — решительно отвергает предложение тот, — Толку от этого никакого не будет. Только лишний риск для тех, кто будет отвлекать погоню, как в прошлый раз. — Мы доберёмся до Дома Рогатого все вместе, и никак иначе, — отвечает с козел Вогель. Повозка несётся по колеям, подпрыгивает на ухабах, взмывает на пологие ленивые холмы и скатывается с остервенелым скрипом в низины, порой по самые борта утопая в оттаявших лужах. Вода, бурая с осколками льда, всплескивает по сторонам, словно беглецы раз за разом погружаются в мутный перестоявший чай. Отовсюду тянет болотом, полынью и кислым зернистым запахом свежей дорожной грязи. Клаксон раздаётся снова. Уже ближе. Сквозь туман вдалеке прорезается узкий густой свет прожектора, кромсает пространство на неравномерные ломти и пропадает. Кто бы их ни искал, они ещё слепы. Надолго ли? Знают ли они, как идёт дорога? Как скоро они наткнутся на неё если будут просто блуждать по разнотравью с фонарём? Ленивый ветер приносит раздвоенный рокот мотора и запах бензина. — Нужно свернуть с дороги, — вполголоса предлагает Вогель. Птица-Сойка задумчиво взвешивает эти слова, потом дергает носком сапога вправо — и повозка сворачивает в поле, переваливаясь на колеях. Движение становится медленнее, но так они, возможно, выиграют немного времени и смогут... Что? Добраться до Дома прежде, чем попадутся преследователям? Сбить их со следа? А есть ли след? Спрятаться? Последнее уже больше похоже на путь к спасению. — Здесь в округе есть хоть какое-то жилище? — Разве что мертвище, — хмыкает Птица-Сойка, — Был раньше хутор в стороне от дороги. Может, если прямо поедем, и попадётся нам. Только толку? Если до ночи досидимся, огня ведь не разведёшь... А там и кто похуже пожалует в гости. — В дом они не войдут — уже хорошо, — настаивает Вогель, — Да и Безымянный отобьет у них аппетит. — Отобью, — соглашается Безымянный. В этот момент рев мотора раздаётся совсем близко, и из тумана справа выныривает мотоцикл с витыми высокими ручками. В седле — человек в кожаном шлеме, очках и полумаске. Он что-то выкрикивает, с удивлением поворачивая голову к повозке. Рука его тянется вниз, к кобуре, выхватывает пистолет. Вогель замахивается катлассом, Пьеро прицеливается, но мотоциклист уже делает свой выстрел — в воздух. Трассирующая пуля малиновой размазанной линией уходит в небо. Клинок Вогель проходит по касательной, распарывает кожаную куртку на левом рукаве, там, где на неё нашит шеврон с какой-то хищной клювастой птицей. Птица оказывается обезглавлена, из раны начинает вытекать кровь, крася шеврон в багровый. Мотоциклист рычит, едва не роняет пистолет Вогель снова замахивается... Но в этот момент раздаётся резкий свист, почти неразличимый в общем шуме, но звучащий как-то совершенно особо. Замогильно. По-степному. Безымянный шепчет, — Бояре! Мотоциклист дёргается в седле, откидывается назад и падает в траву, разбрызгивая кровь. Вогель успевает заметить, что сквозь стекло его очков торчит чёрный наконечник стрелы. Мотоцикл ещё какое-то время двигается по инерции, потом заваливается на кочке и быстро остаётся позади, как и мёртвый ездок. В Степи утробно нарастает шум. Грохот металла и рев мотора, гул копыт, бьющих в холодную землю, гортанные вскрики всадников, гудки и редкие выстрелы в молоко. Из тумана на мгновение показываются несколько Бояр — на чёрных и гнедых лошадях, в развевающихся расшитых золотом кафтанах. Сабли сверкают, выкручивая восьмёрки в руках, черепа у сёдел, звериные и человечьи, звенят и трещат бубенцами и привешеными змеиными трещотками. Впереди скачет черноволосый косматый бородач в шапке с волчьим хвостом, трубит в рог — и над сизым маревом плывёт жуткий погостный вой, режущий уши. — Разве не всех их перебили? — удивляется Пьеро. — Малютиных прихвостней может и перебили... — напряжённо отвечает Птица-Сойка, — Но у него родни как волос на руках. Вот и маются теперь почём зря... Паскуды гнилозубые. Пьеро вздрагивает. Перед глазами всплывает кровавый пир, где он был невольным гостем. В траве ему на мгновение чудится оторванная катящаяся голова Ловчего Данияра, перемазанная свежей кровью — но пока ещё только кажется. Потом чудятся холодные пальцы Летника и его обугленное искаженное ужасом и злобой лицо среди тюков с сеном... Всё это пока только страшные картинки. Но как скоро они опять станут явью? Ведь будут сейчас и драка, и кровь, и мясо... А кем будут они в этой драке? Может статься, что тоже — мясом... По левую сторону в тумане показывается огромный зеленовато-серый корпус автобуса, упорно плывущего сквозь мертвую траву. Стекол в нем почти нет — только стальные листы с прорезями бойниц. На крыше маячит небольшая башенка с прожектором, шарящим по туману из стороны в сторону. Широкий жёлтый луч, сияющий ярко даже днём, нацеливается на повозку и бьёт точно в неё, заставляя жмуриться до боли в глазах. Птица-Сойка погоняет как может, колеса скрипят почти истерически, и кажется, что злосчастная повозка вот-вот развалится. Тент над грузовой частью надувается на ветру как парус и понемногу прорывается в особенно изношенных местах. Из башенки на крыше автобуса показывается стрелок. Перехватывает поудобнее в руке карабин, придерживаясь за поручень, и навскидку стреляет, но не по повозке, а по тёмным фигурам Бояр в отдалении. Одна из лошадей начинает хромать и понемногу отстаёт. — Наша добыча! — рявкает грозно возглавляющий ездоков бородач, — Наше мясо! Он отпускает поводья, не снижая скорости, вытягивает из колчана лук, натягивает и выпускает стрелу, за ней ещё и ещё одну. Стальные наконечники ударяются о корпус автобуса, но их сносит ветром и башенки они не достигают. Стрелок подтягивает откуда-то снизу мегафон с витым проводом и начинает вещать в него. Голос звучит резко, с чудовищными искажениями, словно он доносится откуда-то из другого мира. — Уроженцы Квартала — Безымянный и Пьеро, Ловчая Вогель, вы находитесь в розыске по обвинению в убийстве... кого-то там... где-то там... — он бормочет неразборчиво и сплевывает, — Но, что куда важнее, черт вас перебери, вы в розыске за убийство Ловчих Люгера и Штемпеля! Сдавайтесь — и мы не пристрелим вас как собак. А что до нежити, — он выразительно указывает стволом на Бояр, — Валите обратно в свои гробы, кровососы, да погрызите друг друга хорошенько, пока из вас не повытекла вся кровь. Уж дырок то мы в вас понаделаем! Боярин отвечает ему что-то на степном наречии, но слов никто из беглецов разобрать не может. С башенки отвечают крайне уверенно, — Сам иди туда же, пёс подколодный! — Пусть себе лаются, — мурлычет Птица-Сойка, — Глядишь, сами же друг друга и кончат подчистую! — Как бы нас не кончили между делом, — цедит Вогель. Автобус и всадники снова обмениваются выстрелами поверх беглецов, то сближаясь, то снова отдаляясь. Ветер свистит в ушах, хлопки, раздающиеся в воздухе от пальбы карабина, заставляют пригибаться к земле, словно стрелок — дрессировщик в цирке, щелкающий кнутом. Повозку подбрасывает на кочках, так что зубы у Пьеро стучат, как у игрушки-щелкуна, того и гляди раскрошатся. Двое Бояр отделяются от основной группы и, прижимаясь к седлам, несутся наискось к повозке, пытаясь догнать её. В бойницах автобуса появляются ещё по крайне мере два оружейных ствола. Один из них начинает стрекотать очередью. Лошадь переднего Боярина падает, перечерченная поперёк бока красным пунктиром, он скатывается в траву и бежит на четвереньках, подскакивая и скаля острые зубы, как странный зверь, зачем-то напяливший на себя меховой кафтан и узорчатые шаровары. Красные сапоги рвутся на его ногах, обнажая лапы, похожие на волчьи, колени с отвратительным хрустом выгибаются назад, а руки удлинняются, становясь почти такой же длины, что и ноги. Когти на пальцах загребают сухую траву, вырывают бурые стебли полыни с корнем. Его спутник изрядно отстаёт, а потом и вовсе скатывается в кустарник с разорванной пулями головой, но перевертыш всё бежит вперед, скалясь непомерно длинным желтоватыми клыками, рвущими пока ещё человеческие губы. В него стреляют из автобуса, но все промахиваются. Лапа, перепачканная в земле, с хрустом впивается в задний борт, едва не заваливая всю повозку на дыбы. Вогель торопливо перебирается с козел назад, но не успевает: людоед уже взбирается на повозку, тянет длинные руки и пахнущий мертвечиной змееподобный язык к квартирантам... Бах! Револьвер в руках Пьеро дергается с оглушительным грохотом. Вспышка пламени вырывается из ствола, и Боярин отшатывается назад: от лица его остаётся только вытянутая нижняя челюсть с двумя клыками, торчащими вперед, как у вепря или исполинского грызуна. Кровь, превращающаяся в пепел, стекает по стенкам повозки, в ней перепачканы рукава куртки Пьеро, в волосах у него застревает кусочек черепной кости, начинающий тлеть. Вогель торопливо стряхивает его прочь. Всаживает катласс в грудь чудовища снизу вверх, подводя клинок под ребра — и тут же вырывает, с непривычным усилием распарывая золоченый кафтан и мертвый живот под ним до бёдер. Пробей ему сердце — так учил её Франт. Замахивается окровавленным лезвием и отсекает изуродованную морду по самые плечи. Обугленный и окровавленный торс заваливается назад, и Вогель ногой сталкивает его с повозки. Отсеки голову и брось подальше от тела, а лучше сожги — этому она научилась у Грааля, когда погибла Запонка. Вогель снова выбирается на козлы, за скользкий язык держа останки головы Боярина. Заметив её, Ловчий на башенке кричит в мегафон, — Сдавайтесь, чтоб вас! Они ж вас сожрут! — Подавятся, поганые! — кричит в ответ Вогель, поднимая в направлении автобуса руку с зажатым в ней катлассом и отставленным средним пальцем. Голову она швыряет в направлении Бояр, вызывая тем самым остервенелый вой и рёв. Голова летит недолго и недалеко, но эффект производит вполне солидный. Вогель сама едва не падает с козел, но злое дикое остервенение обреченного уже руководит ее движениями и действиями достаточно уверенно, чтобы не переживать о таких мелочах. Бояре бросаются наперерез повозке, бородач трубит в свой чёртов рог, и Вогель улыбается запачканными губами, когда тот разлетается вдребезги, расколотый пулей. Кавалерийская атака захлебывается, едва начавшись. — Дичаешь, — со странной интонацией говорит ей сзади Безымянный. — Дичаю! — удовлетворённо отвечает Вогель, и тут же спрашивает у Птицы-Сойки, — Далеко ещё до того хутора? — Видишь — там? — указывает Птица-Сойка в рассеивающийся туман, куда-то прямо и вправо, — Вот туда. Вогель присматривается. Глаза слезятся от ветра, смотреть трудно и больно, но с она всё таки различает медленно растущую темную точку среди травы и кустарника. Ещё несколько минут назад она бы, наверное, сказала, что это конец — они не отобьют новую атаку и проще бы... Что проще? Нет ничего простого. Только сложное, безумно сложное — и оттого прекрасное. Они доберутся до хутора. Доберутся до Дома Рогатого. На мгновение ей даже начинает казаться, что амулет на её груди — кошачья голова — начал теплеть. Это ли не знак того, что всё скоро, совсем скоро будет хорошо? Но нет. Это её собственное тело разогрелось от яростной злобы, стало горячим как железо на наковальне. Пьеро позади, приходя в себя, с восхищением осматривает револьвер, цокает языком, — Надо же... С одного выстрела! Вот это вещь... Потом моргает, утирая оставшиеся чешуйки крови с лица. Пересчитыаает оставшиеся патроны в магазине — четыре. Плохое число, особенно если учесть, что в погоне участвуют куда больше людей и нелюдей. Он поворачивается к Безымянному, — Послушай. Ты ведь всё таки какая-никакая, а сила? — Пожалуй, что так, — тихо отвечает тот. — Ты можешь разогнать эту штуку сильнее? — Она развалится, — не сговариваясь, отвечают Птица-Сойка и Безымянный, — Я и так очень постарался, чтобы этого не произошло до сих пор. — Черт. — И без него хлопот хватает. Пьеро сплевывает. Мнет перенапряженные пальцы. Потом убирает револьвер в кобуру, встаёт в повозке в полный рост, держась за поперечины, подпирающие тент, и начинает отрывисто выкрикивать в холодную Степь, под копыта коней и колеса автобуса слова: Кругом всё бочажины Колдобины, кочевряжины Травы цепкие, кочки острые, Изорвутся на ветвях ткани пестрые Поломаются во рву тонки косточки Собирать придётся после по горсточке. Мертвецам в той горсточке могилка, Кровопийцам — точеный кол промеж рёбер, А лихому люду — петля на суку, да нож в брюхо! Едва Пьеро заканчивает, повозку подбрасывает на очередной кочке, и он неловко падает, подхваченный Безымянным. — Хороший заговор, — задумчиво подмечает тот, — Главное, чтобы на нас же не сработал. — Сработает... Как надо, — устало хрипит Пьеро. Ему кажется, что язык его, голова, руки, ноги — всё весит килограммов по двадцать. Но от этого ему становится удивительно хорошо и приятно. Бояре, тем временем, предпринимают попытку напасть уже не на повозку, а на автобус, видя в нём куда большую угрозу своим хищным планам. Грохочущим скопищем они смещаются позади повозки влево, гикают, улюлюкают и воют, размахивая саблями, стреляют из луков на ходу под шквальным огнем. Ловчий на башенке начинает было что-то говорить в мегафон, но стрела пробивает его грудь пониже правого плеча, и он ссыпается вниз, в салон автобуса. Мегафон так и остаётся болтаться по крыше на тонком проводе. Лошадь переднего Боярина, попав ногой в чью-то нору или другую мелкую яму, с болезненным ржанием падает в кустарник, а сам людоед выскальзывает из стремен, отталкивается от лошадиной спины и прыгает вперёд, к автобусу. Тело его на лету удлинняется, вытягивается, словно каждая его клетка стремится вперёд и вверх. Звереют и обрастают клыками челюсти, удлинняются пальцы, ногти на них превращаются в тяжёлые костяные крючья. Вопреки всем законам гравитации он достигает цели, и следом за ним в борт вонзаются новые и новые когти, Бояре карабкаются по стенкам и крыше к башенке с бесполезным теперь прожектором. Их скрюченные фигуры раскачиваются, впившись в металл так крепко, как могут только чудовища, существующие по ту сторону жизни. Из автобуса по ним стреляют, но только попусту тратят пули. Кто-то из Ловчих высовывается из башенки, в руках у него блестят стволы обрезанного ружья... В следующее мгновение тело его, распоротое лапой от пупка до горла, отлетает в сторону, а предводитель Бояр скрывается в люке. В этот момент переднее колесо автобуса попадает в бочажину, заполненную тиной, водой и ряской. Корпус его заваливается вперёд и вбок, разбалансированный к тому же солидной массой Бояр, карабкающихся по стенкам. Водитель, видимо, пытается сохранить управление, но получается у него так себе. Изнутри доносятся крики, стрельба и утробное рычание — рычание дикого зверя-людоеда, дорвавшегося до своей кормушки. Автобус останавливается окончательно, и начинает стремительно удаляться. Беглецы переводят дух — хотя бы на короткое время они спасены. Но надолго ли хватит передышки? — Как думаешь, кто из них уцелеет? — интересуется Пьеро у Вогель. Та неопределённо взмахивает рукой, — В ближнем бою, пожалуй, у Бояр больше шансов. Если только их не пристрелят на входе... Или если там не окажется действительно хорошего Ловчего. Он сможет выиграть времени достаточно, чтобы остальные пришли в себя и закончили дело. Тогда нам точно не сдобровать. — С чего бы? Ловчие хотя бы не едят людей живьём. — Зато после этой истории точно пристрелят, за награду или без неё. И двери и заговоры им не помеха. А вот Бояре... — тянет Вогель, — Они народ колдовской. С ними можно повоевать и словами, и солью, и другой белибердой... — Вот и навоюешься всласть, — хмыкает Птица-Сойка, заново раскуривая давно погасшую трубку. — Попробовала на своей шкуре пехотную службу? — мрачно улыбается ей в ответ Вогель, — Не то что в небе летать, небось? — Если ты думаешь, что я не знаю эту сторону войны, то сильно ошибаешься, — косит на неё лукавым хищным глазом Птица-Сойка, — Но я прощаю тебе эту недальновидность ввиду твоей молодости, побегушка. — Нужно мне больно твоё прощение, — смеётся Вогель. Автобус всё удаляется и удаляется, пока хутор, наоборот, становится всё ближе. Постепенно становится видно, что от всех построек остался один только амбар, наполовину каменный, наполовину деревянный, с мелкими дощатыми пристройками. Он растёт, приближаясь, превращаясь из маленькой бородавки на шкуре Степи в грузный телесный остов, обглоданный ветром, дождём и снегом. — Захотят сжечь — хотя бы успеем попросить о милосердии, — хмыкает Птица-Сойка, осматриваясь придирчиво, по-хозяйски. По камням тянется нарочито неряшливая резьба, образующая, видно, слова и целые предложения. То ли охранные чары, то ли просто чья-то попытка записать степное наречие на камне при помощи самодельной письменности. Кто и когда жил здесь, и кто развлекался таким странным безысходным образом? Поди разбери. Да и стоит ли? Когда стрельба и шум вдали стихают окончательно, они закатывают порядком потрепанную повозку в амбар и накрепко запирают двери. Потом Вогель достаёт из сумки солонки, судя по эмблемкам, когда-то давно позаимствованные из придорожных кафе, и оставляет у главного входа и у всех мелких дверей и дверец, окон и люков, нор и лазов дорожки из соли. Пьеро косится на эту процедуру с сомнением. Куда больше ему нравится выструкивать найденным здесь же старым топором длинный кол из посеревшей от старости жерди. Чуть погодя разводят огонь, почти не таясь, позволяя ему как следует разогнать тени в тёмных углах. Что будет дальше они не знают наверняка — так пусть им хотя бы будет светло.