Квартал

— Давайте не делать глупостей, — меланхолично, почти мечтательно произносит крепкий седеющий Ловчий, выходя в круг, освещенный пламенем. Из-за его спины постепенно подтягиваются и остальные. Их не так уж много — явно меньше, чем изначально было в автобусе. Те, что добрались теперь до хутора, порядком потрепаны — у одного Пьеро даже замечает шрамы от когтей, исполосовавшие всё лицо. Они утомлены, небриты и измазаны грязью и кровью, как и беглецы. Но их больше. У них больше оружия. И они загнали свою добычу в угол. Пьеро выдыхает, переводя ствол револьвера из стороны в сторону, глядя то на одного, то на другого Ловчего. Он и сам понимает, что особого эффекта это не производит. Вогель рядом с ним крепче сжимает рукоять катласса. Безымянный устало улыбается. Птица-Сойка вытряхивает из трубки потухший пепел. Они стоят спиной к разведённому в центре каменного амбара огню, и жар властно гладит их напряжённые плечи. Дым от костра выходит через щели в крыше. Через них же на пол льётся вода. Снаружи идёт дождь, грохочет непрерывно и мерно по черепице, обволакивая амбар и находящихся в нём сплошной волной белого шума. Пьеро представляется, что стоит только закрыть глаза — и он окажется в своей комнате в Квартире, и тоже будет идти дождь, но не будет ни Ловчих, ни Бояр, не будут болеть ссадины и раны и не придётся бояться за жизнь, свою и чужую. Но это всё пустые грёзы. Старший из Ловчих кривится, склоняет голову набок, — Я же говорю — не надо глупостей. Всё будет проще, если вы не станете сопротивляться, — он обращается к Птице-Сойке, — Вы, мадам, можете быть свободны уже сейчас. Слова офицера будет достаточно. — Я больше не офицер, — отвечает та, — Погоны мои быльём поросли. Ловчий кивает. Губы и щеки его складываются в неприязненную гримасу, но тут же разглаживаются снова. Он вздыхает, — Если не мы, то они. Вы сами понимаете. Они понимают. Позади, в слезящихся потёмках за пределами круга отсветов пламени, голодно скалятся боярские тени. Видно, какую-то щель, достаточно широкую для этих тварей, Вогель всё же упустила, а может какую-то из дорожек размыло водой... Но перед входом в основную часть соли она не жалела, а лужи до неё пока не добрались — и теперь незваные гости стоят в дощатой пристройке амбара, тянут руки к свету, но шаг вперёд сделать никак не могут. Переступают с половицы на половицу мягкими сапогами и когтистыми лапами. Облизывают желтоватые зубы острыми языками. От них пахнет кровью и мясом, слишком надолго оставленным на воздухе. Запах этот не сулит ничего хорошего и очень неплохо объясняет, почему именно Ловчих до амбара добралось так мало. Пьеро оглядывается на них время от времени, и они, замечая этот взгляд, манят его длинными узловатыми пальцами. — Идите-ка сюда малокровные, идите! Дайте на вас полюбоваться, касатики! — заунывно канючат темногубые рты. Когти и глаза поблескивают, отражая пламя. Время от времени кто-то из них начинает смеяться — тихо-тихо, чуть подвывая и хрипя. Звук этот скребёт по барабанным перепонкам и — в этом Пьеро почти не сомневается — понемногу сводит с ума. Если не Ловчие, то людоеды. Если не людоеды, то Ловчие. С последними хотя бы можно говорить, но надолго ли? Он нарочито медленно взводит курок, говорит негромко, — Мы всё равно так просто не дадимся, но вы пока что можете перестать заниматься ерундой и повоевать с упырями за нашей спиной. Это вам больше пристало, разве нет? Старый Ловчий закрывает глаза. Потом открывает снова. Поправляет плащ, под которым темнеет слегка выпуклая стальная кираса, перетянутая широким кожаным ремнём. — Ты говоришь о том, в чём всё равно ничего не понимаешь, малец. Я вам всё равно ничего не могу обещать, кроме того, что у нас вам не придётся долго мучаться — это уж я постараюсь обеспечить, — он тоже достаёт из кобуры пистолет. Чёрный, с длинным тонким стволом и лакированной деревянной ручкой. Улыбается криво, — Среди тех, кого вы убили в лесу, был мой брат, малец. Это уже личное, сам понимаешь. — Остальные тут ни при чём. Их убил я — и они это вполне заслужили, — сухо отвечает Пьеро. Пальцы его крепче сжимают рукоять револьвера. Чуть погодя, он добавляет, — И если вы тронете кого-то из моих друзей, я убью и вас тоже. Ловчий продолжает улыбаться, — У тебя не хватит на нас пуль, мальчик. Ты смелый, но глупый. А глупые всегда плохо кончают. Впрочем, тебе уже поздновато осваивать такие простые истины — перед смертью от них никакой пользы, увы. Он делает шаг вперёд. Несколько стоящих за ним Ловчих тоже начинают приближаться. Дождь усиливается. Где-то вдалеке раздаётся раскат грома. Беглецы подаются назад — кроме Вогель. Она остаётся на прежней линии, выставив вперед катласс. Она хорошо понимает, что против пуль шансов у неё не слишком много. Они есть, несомненно — иначе Ловчие бы уже взяли их. Но они пока что опасаются — оно и к лучшему. Никому сейчас не нужны лишние раны и лишние нагрузки. Если Пьеро начнёт стрелять, то попадёт от силы в двоих. Она успеет зарезать ещё одного или двух. Останутся ещё двое или трое. Они успеют открыть огонь — точно успеют. Вряд ли добьются чего-то путного, но уж точно всё испортят. С ранением они скорее всего дотянут до дверей Рогатого, но за порогом их будут ждать Бояре. Дьявольски неудачная ситуация. Она перехватывает катласс поудобнее. Старый Ловчий идёт точно на острие клинка, словно так и хочет, чтобы его пронзили. Над кирасой и воротником у него тонкая полоска незащищенного горла. Если она постарается, то может ударить наискось, пригнуться к полу, сделать ещё выпад вперёд и вбок... В этот момент она чувствует что-то странное. Жар, резко приливающий к груди под рубашкой. Снова грохочет гром, уже ближе, ик шуму дождя начинает примешиваться какой-то новый урчаще-рокочущий звук, которого пока, похоже, никто кроме неё не замечает. Нет, быть этого не может. Точно ведь не может... — Опусти свою железку, Вогель, — предлагает Ловчий, — Ты не убийца. И я, по большей части, тоже, — он демонстративно разводит руки в стороны, — Ты меня не помнишь, наверное — но я то застал тебя ещё совсем девочкой... — И, как я погляжу, с того момента ты сильно сдал, Борхардт, — раздаётся вдруг вкрадчивый голос из дальнего тёмного угла. От неожиданности и беглецы, и Ловчие дёргаются. Тот, кого назвали Борхардтом, кривится и перехватывает пистолет, кладёт палец на скобу спускового крючка. Вогель оборачивается, всё ещё не веря до конца в их общую удачу. Из её груди вырывается невольный вздох радости и облегчения, когда она видит — точно, без всяких сомнений, видит Франта. Пьеро вздыхает вместе с ней, вскидывает руки, протягивая их навстречу Ловчему, но тут же спохватывается и разворачивается лицом к врагам. Франт выходит в круг света неторопливо и вальяжно — так, как ходят герои кассет, которые Пьеро смотрел когда-то давно в Квартире. Каблуки его высоких бурых ботинок, доходящих почти до колена, стучат по подгнившим доскам пола, иногда с мягким хрустом проламывая их. Он слегка приподнимает фетровую шляпу, улыбается в усы. Откидывает полу светлого кожаного плаща — так, что становится виден пистолет на поясе и несколько снаряжённых магазинов в чехлах. Борхардт смотрит на него с явным раздражением. Морщин на его лице становится будто бы в два раза больше. Он что-то бормочет, оборачиваясь к своим, потом сухо кивает Франту, — Добрый вечер, коллега, — последнее слово он добавляет нехотя, и Франт почти сразу поправляет его, — Мы не коллеги. И не друзья — опережая другие твои предположения. Он обводит взглядом собравшихся, присвистывает, глядя на Степных Бояр за порогом амбара. Спрашивает с иронией, — И вы действительно решили заниматься всей этой пакостью даже не разобравшись с нежитью? Я слышал, что сейчас в Ловчие набирают по объявлению, но ты то ведь из стариков, разве нет? А говорят, мастерство не пропьешь... — Заканчивай трепаться, — резко обрывает его Борхардт, — Сдавай оружие. Сдавайся сам, и мы, возможно, сделаем вид, что ты нужен заказчику живым. — Это угроза? — осклабившись, переспрашивает Франт. — Это предложение, — отвечает Борхардт и направляет на него тонкий ствол пистолета, — Пока предложение. — Ах, так у нас базарный день! — понимающе кивает Франт, — В таком случае, у меня будет встречное предложение, — он обводит взглядом Ловчих, по очереди наставляя на каждого из них палец, — Кепарь, Чалый, Голяк... Остальных, к сожалению, не имел чести знать прежде, — он прикрывает глаза в притворной скорби, — Я пришёл сюда не ради вас, но ради своих подопечных. И поэтому я предлагаю вам — первый и последний раз — совершенно уникальную возможность не сделать ничего, и получить всё! Тот, кого он назвал Чалым, поправляет потертую куртку и неловко спрашивает, — Это как? — Объясняю, — щёлкает пальцами Франт, — Вы — остаётесь там, у двери. Я забираю своих друзей. Вам достаётся амбар и костёр — и, возможно, даже несколько боярских голов. Все целы, здоровы, живы. — Не слушай его, — сплевывает Борхардт, — Он тянет время и мутит воду. — Ни то, ни другое. Я спасаю ваши жизни, — качает головой Франт, — И я считаю, скажем, до трёх, чтобы вы успели бросить оружие. Ноль, один... Рука Борхардта дёргается вместе с пистолетом, раздаётся громкий хлопок и в воздухе расплывается небольшое облачко дыма. В то же мгновение фигура Франта будто бы немного размывается — и за первым хлопком следуют ещё шесть или семь, сливающихся в сплошной оглушающий шум. Первым падает Борхардт. Пуля проходит ему через шею, разбрызгивая кровь во все стороны. Голова, дернувшись, отклоняется назад и вбок, обмякшее тело мешком ссыпается на мокрый пол, пистолет выпадает из ослабевшей руки. Следом за ним к стене приваливаются Кепарь и Чалый — первый с пробитой грудью, второй — с дырой во лбу. Ещё один Ловчий, чьего имени Франт не называл, успевает бросить на пол карабин и выскочить в дверной проем. Его товарищу везёт меньше, и он остаётся лежать там, где прежде стоял, сжимая в руках двустволку. Последним умирает Голяк. Он падает спиной в угол, раскинув руки. Лысая голова его, залитая кровью, оказывается неловко скошена набок. Его маленький блестящий револьвер заваливается в щель между половицей и стеной и исчезает в пыли. Франт снова обретает чёткость. Подходит ближе к Борхардту. Тот, хрипя, корчится на полу. Рука его всё ещё тянется к пистолету, пальцы болезненно скрючиваются и распрямляются снова. Окровавленные губы шевелятся, но изо рта выходит только жуткое бульканье. Франт осторожно, почти виновато, наклоняется над ним. Подбирает пистолет с пола. Стреляет в упор, не целясь — и Борхардт затихает. Пьеро прикусывает губу. Произошедшее вызывает в нём страх и восхищение одновременно. В воздухе стоит запах пороха. По полу перекатываются стрелянные гильзы, шипя в лужицах дождевой воды. Кажется, что ему только что показали кино — ещё немного и запахнет попкорном. Странное чувство, немного жутковатое. Но, в сущности, всё это совсем не важно. Важно, что Франт всё таки пришёл к ним на помощь. Важно, что они спасены. Он оборачивается к сгрудившимся у двери Боярам. Те скалят клыки и шипят что-то на степном наречии. И всё тянут и тянут свои бледные руки, и скребут когтями по дверному косяку. Франт, проследив за его взглядом, мягко улыбается. Кивает и делает вид, что смотрит на часы, постукивая по пустому запястью. В этот момент где-то совсем рядом взрыкивает мотор грузовика. Боярские морды в дверном проеме поворачиваются в направлении звука — и в следующее мгновение их с грохотом и чавканьем сносит урчащей грудой металла, окрашенного апельсиновой краской. Стальные стенки кабины и кузова высекают искры из камней амбарной стены. В дверной проем сыплются щепки, труха и засохшая глина. Птица-Сойка подхватывает Безымянного за шкирку и оттаскивает подальше. Грузовик проезжает раз, другой. С улицы сквозь шум дождя доносятся пронзительные вопли и вой, перемежающиеся с бульканьем и хрипами. Беглецы наблюдают за этим из ангара с приятным удивлением и меланхолическим спокойствием. Франт достаёт из кармана плаща жестяную банку с кофейными драже, предлагает желающим. Наконец, раздаётся скрип тормозов. Металлическая громада останавливается в темноте за дверным проёмом на обломках пристройки. С лязгом открывается тяжёлая бронированная дверь, металлическая лесенка жалобно скрипит под тяжёлыми шагами. Снова раздаётся чей-то мучительный вой, за ним следует громкий, даже пожалуй чересчур выразительный, хруст, и единственными источниками шума снова остаются только дождь, треск костра и урчание незаглушенного мотора. Кожаный с трудом протискивается в дверной проем, пригибая угловатую голову. На плащ его налипла деревянная труха, круглоносые ботинки вымазаны в грязи и, кажется, в крови. Он приглаживает жесткий ёжик волос, улыбается как обычно — левой стороной по-человечески, правой — так, что в прорехе щеки видны ровные зубы. Посмеивается, — Карета подана! Карета подана. Они спешат уехать поскорее, пока разметанные по влажной траве останки Бояр не начали снова обретать способность к жизни. Тяжёлая дверь грузовика закрывается, отгораживая их от холодной, голодной, окровавленной Степи. В салоне тепло, там горят лампы и вот-вот поставят на плиту чайник. И всё хорошо. Пьеро забирается на верхнюю полку, как раньше, когда они только оказались здесь. Безымянный садится рядом с ним. Вогель и Птица-Сойка устраиваются снизу, а Франт садится за складным столиком у плиты, скинув плащ. Он сидит, закинув ногу за ногу, волосы его щегольски зачесаны набок, словно он путешествует не по Степи, а по маленьким сонным городкам с уютными отелями. Вогель он кажется почти призраком — напоминанием о какой-то другой жизни, не то случившейся с ней когда-то давно, не то не случившейся вовсе. Ей очень многого стоит не броситься сейчас ему на шею. Почему-то ей кажется, что сейчас для этого не время, и пока она довольствуется тем, что на шее у неё теплится амулет в виде кошачьей головы. Она улыбается сама себе под нос — очень глупо улыбается, когда он заваривает кофе для всех. Растворимый, кисловатый, но всё равно вкусный, потому что иначе быть не может. Если всё становится хорошо, то хорошо до конца. Вогель пьёт этот кофе из чашки с несоразмерно большой ручкой. Жмурится и вспоминает. Летний мягкий день. Обстрелов не было уже неделю, в городе тихо и почти не осталось намёков на боевые действия, даже баррикады почти все разобрали. Они идут по улице вдвоём, облитые солнцем. Она держит его за руку — шершавую и суховатую, но пахнущую духами. Это для неё в новинку — дома у неё духов никогда не водилось, и, узнав об этом, Франт в шутку пшикает и на неё из угловатого флакона, который возит с собой в чемодане. Запах тяжёлый, от него хочется чихать, но ей нравится. К тому же он неплохо перебивает намертво прилипшую к ней химозную вонь от дезинфекции и дезинсекции. Волосы, ещё совсем короткие, она прячет под платком и время от времени, если удаётся поймать момент, срывает у Франта с головы шляпу — и надевает поверх платка. Франт смеётся, — Когда поплывешь грабить галеоны, твое пиратское высочество? — Скоро! — туманно отвечает Вогель. Потом они сидят на веранде кафе — здесь она была один только раз и очень давно, когда ещё была жива мама. Тогда им хватало денег только на один шарик мороженого для Вогель. Теперь шариков три, и все разные — клубничный, крем брюле и шоколадный. Франт тянет кофе из миниатюрной чашечки. Курит и что-то время от времени пишет в блокноте. На нем — желтоватый в тонкую красную полоску костюм и голубая сорочка, тоже полосатая. На ней — новые вельветовые брюки и блузка. Почти идиллия, если не замечать, что на поясе у Франта пистолет, и что в кафе почти нет людей. Владелец смотрит на них недобро и кажется бормочет что-то, когда отходит от столика. «Оккупант». Странное слово, глупое. Она знает, что оно означает, но применить его к Франту никак не может. Оккупант должен быть злым и жестоким, должен грабить, насиловать и убивать. Но она не видела, чтобы Франт или Кожаный делали что-то такое. Зато помнит, как это сделал её отец. И помнит, как это сделал часовой у склада. Тогда почему они не оккупанты? Чем они лучше? Теперь, вспоминая об этом, Вогель приходит к выводу, что и правда почти не помнит, чтобы Франт когда-нибудь убивал при ней. Она всегда оставалась за укреплениями, если они были, или хотя бы в грузовике, броню которого не брали пули и осколки. Другие разы точно были — ведь нельзя же взять город с гарнизоном совсем без крови. Но тогда это как-то ускользало от её внимания. Был ли он в ту пору Господином Порезом, когда исчезал из её поля зрения? А был ли он им сейчас, когда перестрелял тех Ловчих? Похоже, нет. Но ей нужно будет спросить его об этом — непременно нужно будет. Потому что — по крайней мере, ей так кажется — именно поэтому она так долго не видела его, именно поэтому почти забыла и встретилась с ним лицом к лицу, не отводя глаза, только теперь. Из под предыдущего воспоминания начинает понемногу проступать какое-то другое, но какое именно, Вогель пока не понимает. Ей слышится только шум воды и постукивание мелких камней, катящихся вниз по бетону. Катящихся куда? Чертовщина какая-то. Ей обязательно нужно будет это вспомнить. И она непременно вспомнит, но позже. Сейчас она слишком устала. Вогель сидит, закутавшись в одеяло. Пьёт кофе, слушает рёв мотора и вой ветра за стеклом иллюминатора. У всех почти нет сил для разговоров. Пьеро поначалу ещё пытается что-то выспрашивать, но быстро понимает, что вопросы которые он действительно хочет задать, лучше задавать наедине. Постепенно и он, и Безымянный засыпают, приткнувшись к стене. Франт выключает свет верхних ламп, чтобы им ничего не мешало. В наступивших сумерках салона к ним приходят странные сны. Пьеро снова снится, что он идёт в непромокаемом тренче по слякотной грязной мостовой. Кажется, это Квартал, только на улицах нет ни души, в окнах нет стекол, а в комнатах не горят огни. Он идёт, сворачивает в знакомые дворы и переулки. И почему-то всё ждёт, когда же опять впереди зазвучат страшные чеканные шаги тяжёлых ботинок. Но всё тихо. Только стремительно сгущается тьма, поднимающаяся из подворотен и пустых оконных рам. Пьеро начинает казаться, в этой темноте дома и предметы не просто становятся невидимыми, а совсем исчезают. Становятся пустотой. Ничем. Он идёт по разрушающемуся Кварталу — единственному месту, которое знал так долго, и чувствует, как шатаются камни под его подошвами, словно и мостовая исчезает, стоит ему потерять её из виду. Сквозь прорехи в стенах ему видится один только источник света — яркий фонарь, сияющий над крышами медовым тёплым светом. И он спешит к нему, перепрыгивает через падающие фонарные столбы, вышибает трухлявые двери чёрных ходов, оскальзывается на стоптанных лестницах подъездов... И всё таки проваливается в бесконечное всепожирающее ничто. Безымянному тоже снится ничто. Только, в отличие от Пьеро, он быстрее понимает, что это именно ничто а не простая темнота. Он плутает там, слепой, глухой и немой, потому что в пустоте, окружающей его, нечего видеть, нечего слышать и нет даже воздуха, в котором слова могли бы раздаться и стать звуком. Порой ему кажется, что он слышит что-то вдали. Но что именно он слышит, и что такое это “вдали" там, где нет ничего, Безымянный не знает. В какой-то момент он понимает, что и не плутает вовсе, ведь в ничто нет и пространства как такового — только пустота. А в пустоте можно лишь находиться. Парить, если угодно. И он парит. Парит так долго, что начинает слышать загадочный звук всё чаще и ближе. Его нельзя назвать ни речью, ни пением, ни рычанием, ни стоном, ни молитвой, ни плачем, ни воем, ни скрежетом. Он звучит, как всё это вместе, и как ничто из этого одновременно. Безымянный закрывает глаза и отдаётся этому звучанию всецело и полностью, чувствует, как оно пронизывает его тело — хрупкое и тщетное перед лицом вечности, и в то же время бесконечно прочное и чудесным образом подходящее для всего, что должно с ним произойти. Звучание пустоты наполняет его, как вода наполняет сосуд. Холодная, ужасно холодная вода — почти лед. Но ему отчего-то становится легче от этого холода. Он открывает глаза, и видит мир за пределами пустоты, словно сквозь тёмное толстое стекло. Он делает шаг — и мир становится дальше. Делает ещё шаг — и снова не может приблизиться. Он протягивает руки, но рук нет — есть только ничто, и шаги его, и мысли его, всё это — лишь его бесконечные колебания. И это не мир отдаляется, о нет! Это он пожирает его, и мир перестаёт быть миром и становится сначала пустотой, а потом — ничем. И ему хорошо от этого, ведь внутри него — тоже ничто, которое можно лишь попытаться заполнить, но никогда не удастся действительно насытить. Ведь Зверь не знает покоя, пока во чреве его не окажется всё, что доступно его холодному взору, и даже тогда ему будет мало, и он пожрёт сам себя. Но до этого пока далеко. Когда все засыпают, Птица-Сойка и Франт остаются в одиночестве. Кожаный осторожно ведёт грузовик, теперь уже снова по проторенной дороге. Они допивают свой кофе и собирают чужие чашки, пока те не пролились, и не испачкали салон. Потом садятся на складных стульях в стороне от коек, поближе к кабине. Они говорят тихо-тихо, так, что ни спящие, ни Кожаный их не слышат. Один только раз до него доносится вопрос Птицы-Сойки: — Ты уверен, что мальчику придётся умереть? Франт отвечает что-то, и наступает окончательная тишина. Грузовик ползёт через ночь навстречу Дому Рогатого. Вещие сны бродят в потёмках и тонут в холодной траве.