Квартал

В Лавочную щель нельзя идти со слишком большими деньгами и в слишком опрятном костюме. Это знает каждый уважающий себя квартальный, и Фея не исключение. В свитере, который он надевает, дыр больше, чем пальцев на руках и ногах вместе взятых, но перед оттепелью в Квартале всегда самые сильные заморозки, и чтобы не добить свое и без того убогое тело, он прячет под ним вторую шкуру — тёплую рубашку с узором из чёрных и зелёных огурцов, извивающихся по ткани, как пиявки. Мерзостно. Аппетитно. Накидывает пальто, в котором на внутренней стороне карманов столько же, сколько и шрамов у него на бледном брюхе и ребрах. В карманах пакости и полезности — клещи и гвозди, крючки и ножички, стамески и лески, полотна для ножовки и опасные бритвы, иголки и стеклянные осколки, монтировки, фонарь и, конечно, молотки — один с длинной ручкой, на полтора килограмма и другой — совсем короткий, граммов на двести пятьдесят, оба с острыми гвоздодерами, отполированные до тусклого блеска, приятного, но не броского. Всё это хозяйство весит много, но прилажено так, чтобы не греметь, не звенеть и не лязгать, потому что как бы Фея ни любил производить впечатление и наводить шороху, ему не меньше нравится красться тихой сапой по тёмным углам, выскальзывать из густой тени и улыбаться страшной проваливающейся в беззубье улыбкой — здравствуйте, мол, дорогие друзья и товарищи! Он выползает из Квартиры и по переулкам скользит косноногой насекомостью, балансируя на костылях. Хорошую штуку он видал давеча у Разбойника — стреляющий костыль. Интересно, сколько в нём помещается патронов. Один, два, пять? И какого они калибра, и хорошо ли в самом деле стрелять из него, если уж дойдёт до этого дело… Впрочем, щелкающие и бахающие пороховые игрушки ему все равно не по нраву. Они для тех, кто не умеет подобраться к врагу достаточно близко — как МакКлейн. Или для тех, кто сам себя боится — как Франт. Фея умеет и не боится, но хорошо всё-таки иметь у себя в рукаве козырь на всякий пожарный случай. Подъезжает пару остановок на трамвае, неловко встречаясь в задней части вагона с Горностаем и Караморой из Сизого. Фея не из стыдливых, но похороны у Горжетки и правда вышли так себе, и явно не по вине её Дома. Здоровается. Они тоже здороваются. Он сходит на своей остановке и теряется в сугробах. Переулок, перекрёсток, переулок. И наконец — вуаля — Лавочная щель. Фея бродит среди прилавков, картонок, витрин, складных столиков и лотков разносчиков. Мельком осматривает хлам, выставленный на продажу: Куклы — лысые, пластиковые, но с подозрительно живыми и внимательными глазами. Дети в них не играют, и уже не сыграют никогда. Кольца ужасно невзрачного вида, но с камнями, сияющими в сумерках неестественным блеском. Некоторые из них слишком малы или слишком велики для обычных человеческих пальцев. Посуда со сколотыми краями, снег на которой тает сам собой. Пухлощекие амурчики на тарелках и чайниках иногда будто бы подмигивают и непристойничают, а зубцы на вилках гнутся, как пальцы и, кажется, даже хрустят суставами. Ни к чему не подключённые телефонные аппараты, которые, тем не менее, время от времени звонят, и из их трубок — не на проводах, а на цепочках — доносятся голоса незнакомых языков. Мебель, на которой вырезаны морды нигде не виданных зверей, и которая скрипит уж больно выразительно. И, конечно, книги, пластинки, диски — куда же без этого. Музыка и слова, спрятанные в их плоскости не звучат в кафе и на радио, или звучали там так давно, что все, кто слышал их, уже успели умереть или впасть в старческое слабоумие. И теперь они здесь. В Лавочной щели. Окажись здесь кто-то из обычных барахольщиков — все глаза бы высмотрели. Окажись тут Шумовка, непременно купила бы какую-то безделицу. Наверняка, самую неприметную, и совсем не для перепродажи — а просто на память. Она любила такие мелочи. Фея считал это глупостью, но никогда не говорил ни слова поперёк. Чем бы дитя не тешилось… Но Фее ни тогда, ни сейчас не до мелочей. В кармане у него кошелёк, в котором лежит десятка два смятых купюр, и ещё пригоршня монет самого разного номинала. Ему нужна не мелочь, а настоящая вещь, которую он сможет пустить в ход совсем скоро, пусть пока и не знает точно, когда именно. Пора больших драк в Квартале снова наступает, а в таких обстоятельствах совершенно нельзя быть безоружным, особенно если ты, помимо этого, собираешься вершить кровавую месть. Время от времени кто-то из торговцев дёргает его за рукав, манит заговорщически, — Купите, чудная вещица — и совсем-совсем дёшево! Фея оборачивается, стреляет на них взглядом сквозь черные стекла и растягивает жабий рот во влажной мясной улыбке. Все приставания мигом прекращаются. Оно и к лучшему. Фея знает — «совсем-совсем дешёвым» ничего не бывает. У каждого предмета есть цена, за которую его нужно продать, и сколько не сбивай и не поднимай её, лучше он не станет, скорее наоборот. Он проходит дальше и дальше, и наконец ныряет в одну из тёмных ниш, изящно помещая свое тело между стопками поеденных крысиными зубами книжных томов. За углом начинаются лавки бакалейщиков и прочих солидных ответственных людей. Туда ему идти незачем. Фея толкает гладкую дверь из бурого лакированного дерева — совсем незаметную, если не приглядываться. Ещё незаметнее угловатый узор, непрерывно тянущийся по её косяку и порогу с внешней и внутренней стороны. Бескудье наречие. Очень немногие знают, что бескуды умеют разговаривать и тем более писать, ещё меньше — что они могут ясно и порой довольно глубоко мыслить, носить изысканную одежду и способны к изощренным формам колдовства. Фея вот знает. Знает, к примеру, и Грааль, но для него это означает лишь, что они более опасны как враги. Наверное, это по-своему правильно — ограничивать свое знание о мире достаточно узкой трактовкой — иначе ведь можно и с ума сойти от того, как он велик, и как зыбка и незначительна та его часть, до которой можно дотянуться взглядом и пальцами. Он переступает порог, чувствуя, будто чьи-то холодные тонкие пальцы с нечеловечески длинными кривыми когтями ощупывают его изнутри, касаются жил и потрохов, самую малость почесывают обратную сторону белков его глаз. Ощущения своеобразные. — Сладкая ночь, дорогой гость, — раздаётся скрежещущий шершавый голос. Фея кивает и снимает очки, привыкая к темноте, царящей внутри лавки. Пахнет тут так, как и должно пахнуть в логове нежити — могильной землёй, оставленным на воздухе сырым мясом и совсем немного — откровенной мертвечиной, но этот запах деликатно замаскирован духами. Света совсем немного — только тот, что проходит через узкие окошки-бойницы, выходящие на бакалейную сторону Лавочной щели. Щёлкает выключатель — на массивном круглом столе в центре комнаты загорается фальшивый подсвечник с электрическими лампочками вместо свечей. Настоящего огня бескуды не любят. Фея садится в мягкое кресло-качалку. Пальто вешает на вешалку — и та жалобно скрипит. — Кровохлёб сейчас обедает, — говорит высокая тень по другую сторону, в которой с некоторым трудом угадываются женские черты. Фея вежливо улыбается, — Я подожду. — Чай, кофе, кровь? — не менее вежливо отвечает тень. Встаёт с звучным похрустыванием суставов, направляется к другому столику в дальнем конце комнаты, где поблёскивает латунными боками пузатый самовар. Внутри него кровь, а труба и топка заполнены льдом — Фея уже не в первый раз любуется этим предметом, и всякий раз раздумывает, не стоит ли и вправду отведать немного крови из него. Что, в конце концов, может случиться? — Чай, пожалуйс-ста, любезная Курва, — выбирает он. Прислушивается к тому, как на электрическую плитку ставят чайник, и как сама Курва наливает себе в рюмку кровь. Снизу раздаются несколько зловещие чавкающие звуки, видимо, обед у Кровохлеба вполне сносный. Потом где-то включается кран — это явственно слышно по гудению труб. Курва снова садится к столу. Свет лампы отражается в её зеленоватых белках с вертикальными зрачками, похожих на люминисцентные грибки. Кровь она пьёт маленькими глотками, чтобы передние длинные зубы не ударялись о стекло. На лестнице где-то в потёмках раздаются тяжёлые шаги. В зыбком круге света появляется высокий старик с крючковатым носом, почти полностью лысый, но с длинными обвислыми усами. Он долго и старательно протирает рот вышитым полотенцем и только потом восклицает, — Кого я вижу! Сколько лет, сколько зим… На нём расшитый серебром кафтан, и пахнет от него ладаном и хвоей, пусть и недостаточно сильно, чтобы перебить сладкий трупный запах. Он улыбается, показывая мелкие острые тёмные зубы. Те, что спереди и по центру челюсти, заметно крупнее остальных и слегка выпирают из общего ряда. Фея знает, что если придётся, они вполне способны перекусить стальной прут толщиной в палец. — Женушка моя не обижала тебя, а? — весело интересуется Кровохлеб, садясь за стол. Посматривает на Курву, посмеивается, потом принимается набивать табак в длинную изогнутую трубку. Чаша её сделана в виде головы с маленьким пенсне на длинном горбатом носу. — Не обижала. Она как вс-сегда очень добра и более чем гос-степриимна, — добродушно улыбается Фея. Курва цокает горлом, как умеют делать почти одни только бескуды. Чайник на плите закипает, и она поднимается со своего места. В свете фальшивых свеч на мгновение проскальзывают очертания её высокой тощей фигуры, чуть сутулящейся, и с руками чересчур длинными даже для её телосложения. На человека она похожа намного меньше, чем Кровохлёб, но, возможно, это даже лучше по их понятиям о красоте. Пока наливают чай, Фея выкладывает из мешочка несколько безделушек — те, что не пригодились ему самому или изначально были сделаны на продажу. Среди них, что вполне разумно, нет амулетов из бескудьих зубов, добытых, когда он защищал девчонку-кухонщицу — только человечьи и звериные. Ну и, может, пара злыдневых. Кровохлёб касается их бледными когтистыми пальцами, принюхивается. Трубка окутывает его голову сизым дымом, табак внутри чаши ярко тлеет, и на некоторое время начинает казаться, что вырезанные на ней крошечные глаза светятся, тоже всматриваясь в товар. Кровохлёб поднимает одну из вещиц — совсем простой кулон с крупным человеческим левым верхним клыком, оправленным в небрежное олово с крохотным красным камнем. Его Фея добыл в Закатном городе последний раз, когда был там. Раньше этот зуб был во рту местного душегуба, с которым карабинеры не захотели возиться сами, спихнув работу на Ловчих. Фея запомнил его лицо перед тем, как произвёл свою нехитрую привычную стоматологическую операцию — оно было землистого цвета, изрядно помятое и ужасно мокрое от выступившей на лбу и щеках испарины. Он не помнил точно, в чём обвинялся тот человек, но то, что от него осталось, исправно доставил к дежурному участку на набережной и сдал с рук на руки заспанному офицеру. Зуб оставил себе как сувенир, и той же ночью оправил его на память, но носить так и не стал. Отчего-то было противно. Кровохлёб осматривает кулон долго. Фея успевает уже получить свою чашку чая и даже наполовину осушить её. Наконец, выносится вердикт, — Эту возьму. Человеческий зуб, кусавший человечье мясо — штука редкая. Такое нынче ценится. — Возьму с-с тебя двадцать с-серебряных по с-старой дружбе, — соглашается Фея. Собирает остальные безделушки в мешочек. Снова отпивает чай. — Теперь и ты предложи мне что-нибудь, — кивает он на застеклённые шкафы-витрины, — Мне нужно что-то, что с-сможет заменить мне клюку. И в ходьбе, и в драке. На с-сдачу взял бы что-то из твоих амулетов — у тебя хорошо выходит, когда нужно с-сделать какую-то пакос-сть. — Пакости надо любить по-настоящему, — криво улыбается Кровохлёб, — Тогда и у тебя начнёт получаться именно так. Вы, люди, в этом вопросе куда искуснее нашего брата, если стараетесь. Фея разводит руками. Кровохлёб отходит к витринам, раскрывает скрипучие дверцы. Приносит По очереди приносит несколько суконных свертков, выкладывает на стол, потом возвращается за небольшой металлической шкатулкой, ставит её рядом. Фея одним пальцем раздвигает складки ткани, рассматривает в желтоватом свете тускло блестящие набалдашники и рукояти тростей. Одна из них — похожая больше не на трость, а на суковатую палку, даже почти нравится ему. Но это всё не то. Слишком ажурно, слишком тонко — он к такому не привык и не сможет этим как следует воспользоваться. Заметив его замешательство, Кровохлёб вытягивает одну из тростей, демонстративно крутит её в руках. Потом с видом фокусника разделяет её на две неравные части, одна из которых продолжается в виде клинка длиной примерно в локоть. Фея качает головой, — У меня ес-сть ножи поудобнее. Кровохлёб пожимает плечами, берёт другую трость. Узловатыми пальцами сжимает какой-то потайной паз под массивным набалдашником — и из него с щелчком выдвигаются острые металлические шипы. Фея влажно улыбается, — Неплохо. Но эту радос-сть ведь придётс-ся очень долго чис-стить, если хоть раз вос-спользоватьс-ся ей вс-серьёз? — Придётся, — нехотя признается Кровохлёб, — Но оно того стоит. — Не уверен. Бескуд пожимает плечами, обменивается с женой многозначительными взглядами. Фея качает головой и тычет пальцем в направлении дальнего шкафа, — Лучше покажи мне, что это там такое блес-стит, — предлагает он, — Это явно вещица поинтерес-снее. Кровохлёб с сомнением щурится, тоже смотрит на шкаф. Хмыкнув, приносит указанное. Фея присвистывает, — И ты думал это припрятать, с-старый греховодник? — Это не то, что ты просил, — искренне разводит руками Кровохлёб. — Мне виднее. — Красиво жить не запретишь, — встревает с ехидной улыбкой Курва. Фея берёт в руки принесённый предмет, проводит загрубевшими подушечками пальцев по сухому лакированному дереву и шершавому металлу, продевает руку в петлю из проклёпанной кожи, болтающуюся на стальном кольце. Зажмуривается, впитывая в себя едва уловимый запах вощёной бумаги, масла и чего-то ещё, пока неуловимого. В руках у него старый альпеншток с зазубренным на конце клювом с одной стороны и граненым наконечником-шипом — с другой. Длина его почти как у прежней его клюки, разве что чуть побольше, но и опираться на него придётся иначе. Фея почти сразу понимает, что это — именно тот предмет, который и был ему нужен. То, как он лежит в ладони, как оттягивает руку — совсем немного, не больше и не меньше, чем требуется для орудия сугубо утилитарного и потому особенно приятного глазу и телу. Такие вещи встречаются редко, и относиться к ним следует соответствующе — с уважением, но без трепета, не боясь пустить в дело. Фея не торгуется. Сверх того, что Кровохлёб должен был заплатить ему за кулон, добавляет ещё с десяток монет. Бросает было взгляд на шкатулкау с амулетами, но всё же решает, что они ему пока что без надобности. Он совершенно очарован покупкой, и глаза его за стёклами очков приобретают особый хищный блеск, как у социализированного алкоголика при виде дорогой бутылки. Кровохлёб всё понимает, но цену слишком уж не накручивает — уважение к постоянным клиентам и партнёрам ему отнюдь не чуждо. Разве что Курва ехидно посмеивается, глядя вслед Ловчему, уносящему альпеншток под мышкой — чтобы не портить паркет. Костыли он благополучно забывает в тёмном углу у двери. Значит, ещё вернётся. Затягиваясь мужниной трубкой, она многозначительно замечает, — Как думаешь, сколько наших он приговорит этой штуковиной? — Понятия не имею, — тихонько отвечает Кровохлёб, поскребывая ногтем передние зубы, — Если уж они напросятся на его визит, это едва ли будет наша вина. Но самому Фее теперь отнюдь не до мыслей об охоте на нежить. Куда больше его занимает другая добыча — с тёплой кровью и высокомерными мыслями. Добыча, живущая в высоком Доме и мнящая себя хозяевами всего Квартала. Он любовно поглаживает длинное древко, вдоль которого идут стальные полосы — так просто уже не перерубишь, ни потайным клинком, ни тесаком. А вот острый тусклый клюв легко пробьёт выпяченную гордую грудину или высоколобую голову. Только замахнись — и прольётся густое красное. Они тогда почувствуют, как это больно, когда в висок ударяется острый холодный металл. Почувствуют, как паршиво было то, что они сделали. Им, конечно, никогда не будет так же плохо, как было Шумовке, но он уж постарается, чтобы это были вполне сопоставимые ощущения. Уж постарается. Ангел-хранитель из него вышел так себе. Посмотрим, какой получится ангел-отомститель. Хоронитель, если угодно. Фея выходит за порог лавки. Останавливается, подпирая горбатой спиной косяк и долго вдыхает холодный воздух, чтобы успокоиться. Закурить что ли? В этот момент что-то привлекает его внимание. Ругань и крики раздающиеся за углом. Фея осторожно высовывает нос из-за выступа стены. Принюхивается, прислушивается, приглядывается… И жабий рот его сам собой хищно ощеривается. В проходе между прилавков стоят Штырь и Грабля. На них обоих — зеленоватые пальто, делающие их похожими на гангстеров из второсортного нуара. У Грабли пальто расстегнуто, чтобы был виден его щегольской шелковый кушак. Тёмно-красный, как будто на животе у него свежая рана, и кровь пропитала ткань. Вкусно. *** — А я говорю — не продам! — упорствует продавец, хватаясь за шест с крюком на конце, которой он обычно подцепляет железную заслонку, закрывающую его лавку в отсутствие покупателей, — Не велено вам отпускать, ни муки, ни масла, ни угля, ни керосина! — Как это так — не велено? — ерепенится Грабля, утаптывая снег каблуками ботинок, — Какая сволочь может такое «не велеть»? — Не твоего это разбойничьего ума дело… — шипит продавец. Штырь, стоящий рядом с Граблей, наклоняется и недобро постукивает протезом по стальным носкам ботинок. Звук получается звонкий и весьма красноречивый. Напросившаяся с ними в Лавочную щель Коза, слегка испуганно выглядывает из-за спин старших домочадцев. Продавец опирается на шест, как на копье, явно готовый пустить его в ход. — Не валяй дурака, — серьёзно говорит ему Грабля, — Лучше успокойся по-хорошему. Не хочешь продавать как обычно — так и скажи. Купим у твоих соседей. — Ничерта вы здесь не купите! — не соглашается продавец, — Ни здесь, ни за углом — вам везде отказано. Господин Карман не велел отпускать вам товары — а уж почему… — он демонстративно возводит глаза к небу. В этот момент Штырь уже замахивается, чтобы хорошенько вдарить ему здоровой рукой, но Грабля останавливает его, — Остынь, полноте. Брешет он всё… Однако жест этот не укрывается от внимания продавца. Он выпячивает свой шест, заставляя кухонщиков пятиться назад. К месту ссоры начинают подтягиваться и другие обитатели щели, кто с такими же шестами, кто с другими примечательными предметами, явно готовые пустить их в ход. Фея наблюдает за этим, замерев в тени фонарного столба, пальцы его смыкаются на рукояти альпенштока. Он не вмешается. Наверное, не вмешается. Как тогда, в переулке, где Йотун сражался с нищими прикормышами Стерха. Врага не убивают, когда он в меньшинстве, и когда обстановка к этому совсем не располагает. Но за его мучениями вполне отрадно наблюдать. Можно даже слегка помочь ему выжить, если это так уж необходимо. К тому же, со взрослыми сейчас девчонка, а обижать детей Фея никогда не считал возможным. Он сам не замечает, как проваливается наполовину в Перегрань, становясь почти бесплотной тенью. Из этого укрытия он видит, как кольцо вокруг кухонщиков становится более и более плотным. Один из продавцов — рослый детина, с тёмной бородкой, заплетённой в косичку, ругается по-степному, поигрывая в руках тяжёлой кочергой, которой ещё совсем недавно мешали угли в железной печи. Кочерга жарко дымится, искажая морозный воздух. Штырь своим страшным протезом резко оттесняет Козу себе за спину, так что ока оказывается между ним и Граблей. Продавец с кочергой подходит ближе, запахивая волчий полушубок на раскрасневшейся груди, и спрашивает, коверкая слова, — Кекросину, гваришь, вам надо? Штырь чуть дребезжащим голосом отвечает, — Не доводи до греха! Здоровой рукой он расстегивает пальто, под которым на фоне яркой лиловой подкладки недвусмысленно темнеет изогнутая рукоять обреза. Сразу несколько продавцов отшатываются ближе к своим прилавкам, опуская заготовленные шесты, багры и дубины, но обладатель кочерги наоборот делает решительный скачок вперёд, замахиваясь со всей силы. Отекшее лицо Штыря с до сих пор не отросшими бровями страшно бледнеет, обгоревшие остатки волос на макушке встают дыбом. С хриплым выдохом он ударяет левой рукой в лицо и грудь продавца. С железного прута, заменившего ему кисть, на снег летят красные брызги, словно это огромное писчее перо. Продавец падает на снег, а в здоровой руке Штыря уже сверкают вороненые стволы обреза — два толстых, и третий, тонкий, для дичи помельче. Он оборачивается, обмениваясь кивками с Граблей, что-то негромко говорит Козе, но Фея не может расслышать, что именно. — Мы уйдём сейчас, и больше никто не пострадает, — хрипит Штырь, и глаза его наливаются кровью, — Или уйдём чуть позже, и тогда будут ещё увечные. Как вам больше нравится? Несколько продавцов, что-то бормоча между собой, утаскивают раненого товарища, кольцо вокруг кухонщиков редеет. Фея благостно выдыхает, но чувствует, что представление ещё не вполне закончено. Что-то ещё определённо точно должно произойти. Что-то пакостное… И нечто пакостное действительно происходит. Сначала из какого-то окна, точно не уследить из какого, вылетает винная бутылка. Она с глухим хрустом разбивается о голову Грабли, мгновенно распространяя во все стороны едкое гадостное зловоние. Кухонщик впивается пальцами в стремительно светлеющие волосы на голове, зачерпывает горстями снег из сугробов и трёт лицо. Штырь, явно и без того взволнованный, делает выстрел, ни в кого особенно не целясь. Один из продавцов хватается за бок, остальные бросаются в рассыпную. Грабля спотыкается о что-то, скрытое под снегом, и неловко ссыпается в уходящий куда-то вниз проулок между домами, пропадая из виду. Штырь переводит было дух, мельком оглядывает Козу, спрашивает торопливо, — Вся цела, ничего не обожгла, не зашибла? Та испуганно качает головой. Онемела от страха, что ли? Только с чего бы? Причину её страха Фея и Штырь понимают почти одновременно, и оба — слишком поздно. Патруль Тех-что-в-форме появляется будто бы из воздуха. Во всяком случае, именно такое складывается впечатление, когда будто бы отовсюду наваливаются рокот тяжёлых ботинок, омерзительно корябающий уши шелест бумаги, клацанье застежек на планшетках и скрип карандашей. Они перекрывают улицу с двух концов. Последние продавцы спешно скрываются в своих потайных норах. На снегу остаются Штырь, Коза, и Фея в обличье подозрительно жирной тени. Штырь демонстративно убирает обрез в широкий чехол на поясе, разводит руки в сторону, делая вид, что кровавые пятна на левом рукаве и поле пальто имеют совершенно мирное происхождение. — Небольшое недоразумение, господа начальники, — произносит он уверенным тоном человека, с которым совершенно ничего не может случиться, — Мы из Кухни. Думаю, с этим не будет проблем. С нами ещё… В этот момент Коза дёргает его за пальто и севшим голосом шепчет, хотя, если бы могла, кричала бы, — Бежим! Штырь оборачивается к ней, делает успокаивающие пассы правой рукой… И в этот момент один из Тех-что-в-форме, приглаживая бинты на своей гладкой голове, вручает ему прямоугольный листок желтовато-серой бумаги, — Конечно, с этим не будет проблем. Вот соответствующая справка для вас, — в тишине фонографический голос его звучит особенно странно и жутко. Звуки его похожи на тонкие пластинки ржавеющего металла, которые кто-то вкрадчиво, но очень упорно загоняет тебе под ногти и веки, — Сейчас мы выпишем ещё одну. Для вашей спутницы, — добавляет он, опуская руку в открытре нутро планшетки. Штырь стоит, тупо глядя на листок, зажатый между пальцев. Коза издаёт сиплый панической вскрик, срывается с места, оскальзываясь на снегу. Облысевшая подошва её казаков оставляет карикатурные росчерки в снежной каше, обнажая заледеневшие камни мостовой. Она делает один рывок, затем другой, всякий раз неловко взмахивая руками, чтобы не растянуться посреди улицы. Навстречу ей выдвигается серая перебинтованная фигура — и тут же с сухим хрустом валится на сторону. Фея с размаху раскраивает канцелярскую голову широкой обратной стороной клюва альпенштока, поделив надвое тусклую каску. Голову соседнего Того-что-в-форме он пробивает граненым шипом. Вещь он приобрёл и правда замечательную. Жалко только, что у серых гадов нет толковых зубов. Фея хватает за воротник Козу и ныряет в образовавшуюся прореху в цепи патрульных. Пинком здоровой правой ноги он выламывает дверь в какую-то лавку. Беззубо выплевывает какие-то слова в направлении ошалевшего владельца, проносится хрустящей тараканьей поступью между стеллажами и витринами и ныряет в кладовую. Здесь снова — удар ноги, теперь уже в пол. Среди мелкого мусора открывается люк. Фея прыгает туда вместе с Козой, схватив её подмышками. Они попадают в странный искривленный бетонный коридор, стены которого сплошь покрыты металлическими жалюзи. Все в пыли и какой-то самую малость гадкой липкости. Под потолком мерцают зеленовато-жёлтые толстотёклые лампы. Фея хрустит по грязному полу вперед по коридору, осколки зубов выпадают из его подошв и остаются в бетонных трещинах. Коза едва поспевает за ним. Остатками рассудка она понимает, что Фея — враг, что доверять ему точно не стоит, что это точно не понравилось бы Йотуну. Но все эти мысли слишком слабо выражены, чтобы соперничать с другими, мыслями-образами, яркими вспыхивающими картинками в голове. Серые мундиры. Листы бумаги в аккуратных стопках. Мертвый красный цветок на снегу с серым изломанным стеблем. И почему-то труп её старого смоляного бога, труп Мальборо на мясницком крюке в тайной комнате в тёмном угольном подвале. И эти мысли не дают ей остановиться и проверить, есть ли за ними ещё страшная казённая погоня, не дают отпустить шершавую кривокостливую руку Феи, не дают вернуться назад и узнать, что случилось с Граблей, потому что Коза, только-только осознавшая себя как домочадца, как защитника товарищей и наставников своих от любой возможной напасти, вполне способного справляться со своими обязанностями, теперь уже осознает себя иначе — как напуганную девочку, которой очень не хочется становиться тем, что она сама до конца не может понять и представить. Они заворачивают за угол, попадая в точно такой же коридор, только с номерными табличками возле опущенных жалюзи. Время от времени кто-то, похожий больше на тень, чем на человека, выглядывает из-за металлических полосок, но тут же прячется. Козе начинает казаться, что она в каком-то чужом, не-квартальном мире. Здесь пахнет странно — дешёвым пластиком, острой восточной едой, свежей уличной краской, нестиранной одеждой и сырым бетоном, конечно. — Ты куда затащил меня? — задыхаясь, кричит она в спину Фее, но руку его не отпускает. Потеряться здесь ещё страшнее, чем наверху. — Это С-склады, — отрывисто отвечает Ловчий, — Не с-самое плохое место. Но не наше. Где-то вдалеке раздаётся звонок, в кино обычно знаменующий приезд лифта. С шипением срабатывают какие-то массивные механизмы, и что-то оглушительно взрыкивает. Коза и Фея снова сворачивают, едва не врезаются в массивную дверь с огромной бронзовой табличкой, на которой слегка затёртыми буквами выведено: «Г-н Карман» Она где-то уже слышала это имя. Совсем недавно. Только где? Из-за двери кто-то драматически прокашливается, а потом из замочной скважины просачивается очень весомое облачко табачного дыма. Фея разворачивается на каблуках, бормоча под нос, — Нам уж точно не сюда… Они бегут в противоположную сторону, спотыкаясь о пыльные коробки, замотанные жёлтым скотчем, разбрасывая с оглушительным шуршанием смятые груды оберточной бумаги, валяющиеся повсюду, словно куколки, оставшиеся после вылупления десятков местных бабочек. Фея поддевает альпенштоком жалюзи под номером «247», со скрежетом поднимает их. Из темноты за металлом порскают пыльные шершавые тени, заставляя на несколько мгновений погаснуть лампы под потолком. Коза вздрагивает, прижимаясь к пальто Феи. Оно совсем не такое новое, как у Штыря и Грабли, и пахнет застарелой кровью, зубной крошкой, мокрыми сигаретами, сухим мятным шампунем и вяленой рыбой. Запах неприятный. Коза отшатывается. Они протискиваются между двумя шкафами-витринами, за пыльным стеклом которых хранятся бесчисленные свертки из шершавой бумаги и жёлтого скотча, какие-то коробочки и, кажется, умершие от старости тараканы. Оказываются на маленьком пятачке чистого тёмного пространства. Фея осматривается. Тычет альпенштоком в потолок. В потолке открывается новый люк. Фея цепляется альпенштоком за его край, подтягивается немыслимо ловко и быстро для хромого горбуна. Потом подаёт руку Козе, и помогает подняться и ей, кряхтя и морща блестящий от пота лоб. Она выбирается на поверхность, и сразу чувствует перемену во всём, что её окружает. Мир больше не кажется желтовато-серым диафильмом, высвеченным на грязной простыне. Они снова в Квартале. Фея закрывает люк ногой. Они лежат на полу и тяжело дышат. Они в прохладном темноватом, но сухом подвале. Кругом только полки с винными бутылками, пивные бочки и больше ничего. Коза устало выдыхает и сбрасывает со сбитых ступней казаки. Фея глубокомысленно цыкает несуществующим зубом. *** Фея склоняет голову набок, смотрит в обшарпанное тревогой и усталостью лицо Козы. Взгляд цепляется за жёлтые глаза, похожие на бескудьи, но всё-таки не такие мёртвые. Глаза хлопают короткими ресницами и смотрят на него раздраженно и напуганно. Фея лыбится зловредно, спрашивает вдруг, — А кто твой отец, девочка? — Твоё какое дело? — глаза закатываются, обнажая вполне человеческие белые белки. — Да так. Интерес-сно, знаешь ли. Штудирую мес-стную генеалогию в с-вободное время, — невозмутимо сообщает Фея. — Мой отец — Йотун, и другого у меня нет, — сухо отвечает Коза. — Врёшь. У него глазки другие, — смеётся Фея, — Либо ты уж больно пошла в матушку. Ему известно, что Йотун Козе наверняка не отец, и что вряд ли тот, кто является таковым, когда-нибудь заявит о себе более явно, чем различными мелкими признаками. Он и сам не знает, кто и зачем породил и его, и Шумовку на свет, а потому, в общем-то, считает подобные допытывания гнусным и неблагодарным делом, пусть и интересным до жути. Кряхтит, поднимаясь на обе ноги, упираясь в клюв альпенштока руками, как ветхий старик — снова пора становиться больным и увечным, от греха подальше. Подмигивает Козе, — Проехали. Но, всё-таки, с-считаться мы теперь будем дважды, дорогуша. Коза хмыкает, — Конечно, конечно. Как скажешь. В этот момент раздаётся громкий щелчок выключателя, и в подвале вспыхивает яркий свет. Фея морщится — очки от таких неожиданностей спасают плохо. Коза подскакивает на полу, как есть, босиком, и больно бьётся затылком о выступающий бочковой кран. Снова что-то щёлкает — теперь уже иначе, и Коза догадывается, что это взводят курок. Глаза привыкают к свету. На вершине лестницы в дальнем углу стоит женщина преклонных лет в пышном платье оттенка слоновой кости, с не менее пышной седой причёской, и, что куда важнее, с длинноствольным и наверняка чертовски тяжёлым револьвером в руке. Возраст её явно подводит, и ствол, украшенный узорчатой гравировкой и золочеными насечками время от времени смещается на пару пальцев вправо или влево, но Коза догадывается (а Фея точно знает, поскольку сам видел), что стреляет она всё ещё достаточно метко. Фея поднимает руки. На правой кисти у него болтается альпеншток, подвешенный на петле, а в левой мелькает черная корочка с гербом. — Добрых с-сумерек, гос-спожа С-сигара! — торжественно здоровается он, — Не убивайте нас-с пожалуйс-ста. Мы, в общем-то, почти с-случайно оказалис-сь у вас-с в гос-стях и уйдём как только вы позволите. Хотя от кофе не откажемс-ся, — заговорщически добавляет он. — Тебя я помню, чучело, — милостиво соглашается Сигара, — Да и дочка о тебе говорила. А это что за дитятко с тобой? — Коза, — торопливо отвечает кухонщица, — Я Коза. Из Кухни, — она гордо поднимает голову, прежде чем Фея успевает на неё шикнуть. Сигара поднимает брови и пожимает плечами, — Коза так Коза… Из-за спины её раздаётся окрик, — Мама! С кем ты там опять воюешь? В дверном проёме появляется другая белая фигура — ростом повыше, в платье попроще и с причёской поскромнее. Сигарилла. Она бегом спускается по лестнице, подозрительно осматривает сначала Фею, потом Козу. — Что вы оба, черт вас побери и перебери, делаете в нашем подвале? Фея косится на свою подопечную, придаёт своему лицу выражение крайнего недоумения и опускает уже слегка затекшие руки, — История занятная. Может нальёте нам всё-таки кофе? Сигара фыркает с верхней ступеньки, убирает револьвер в кобуру и исчезает в дверном проёме. Через некоторое время они уже сидят вчетвером в гостиной. Хозяйский этаж доходного дома Сигары обставлен роскошно, но со вкусом. Массивные диваны и резные журнальные столики, буфеты с цветным стеклом и запрятанным на полках дорогим хрусталём, обои исключительно шёлковые, отопительные радиаторы исключительно искусно задекорированные, потолки гладкие, белые и без единой трещинки или протечки. В сущности, так выглядит очень удачный конец карьеры старого Ловчего прошлого поколения. Фея понимает, что ему таким точно не стать, да и не стремится к этому, в сущности. Нет, когда-нибудь у него, возможно, будет своя лавочка или… Или что? Едва ли из него получится совсем уж толковый делец или мастер в каком-то мирном ремесле. Едва ли он вообще доживёт до этого — если он выживет после того как отомстит, что уже весьма сомнительно, его вполне могут прикончить другие недоброжелатели. Сколько ни заходи с тыла, всегда найдётся тот, кто будет на шаг позади тебя и с ножом наготове. Он отпивает кофе — это гораздо вкуснее, чем чай у бескудьей четы. Сигарилла мусолит чашку в руках, — Что вы там устроили в Лавочной? Пол Квартала уже на ушах! И тебя, кстати, — она кивает Козе, — Ищут твои домочадцы. — А что с Граблей и Штырем? — тихо спрашивает кухонщица. — Насчёт Штыря — понятия не имею, — качает головой Сигарилла, — А Грабля весь сырбор и поднял. Говорят, ему крепко досталось, аж поседел весь. — Просто перекраситься решил, — встревает Фея, — Кризис среднего возраста. — Так что, всё-таки, произошло? — снова спрашивает Сигарилла. — Мы со старшими выбрались за покупками, — начинает Коза, — У нас закончились… — она вдруг спохватывается. Не разбалтывает ли она сейчас военную тайну своего Дома? Хотя, какая, к чёрту, тайна может быть в покупке угля, керосина, масла, соли и прочей дребедени? И она всё-таки рассказывает, как всё случилось, постепенно бледнея и с каждым словом всё крепче сжимая чашку. Когда дело доходит до справки, говорить ей становится совсем трудно, и Сигара, отставив свой кофе и даже прекратив курить, принимается успокаивать её. Фея заканчивает рассказ сам, опуская точные причины своего пребывания в Лавочной. Никто их и не уточняет — не до того теперь. Главное, что он оказался рядом, и спас девчонку. На политические противоречия в данном случае всем тоже, в общем-то, всё равно. К концу этой краткой повести Сигара и Сигарилла успевают снова закурить, Коза — успокоиться, а Фея — допить кофе, украсть из вазочки печенье и попросить добавки. Все сидят некоторое время в глубокомысленном молчании. Нарушает его Сигарилла. — Ведь ваш Хозяин наверняка знает что-то об этих справках, и о Муниципалитете. Что же он вас не просветил? — мрачно спрашивает она. Коза только мотает головой, — Не знаю. Кто-то из наших, наверное, тоже всё понимает. Да и другие в Квартале тоже… — вопрос этой странной женщины звучит как-то неприятно, как вопросы Песочника. Почему все они думают, что Йотун всемогущ и всеведущ, когда дело касается Муниципалитета? Почему они так боятся и не любят его, но при этом так много от него ждут? Но, и правда, почему он никого не предупредил, если что-то знает — а знает он явно достаточно? Ведь слышал же он рассказ Козы о смерти Горжетки, пусть и выпытанный сквозь бред, слышал, наверняка и другие… Коза закрывает лицо руками. Сигара кладёт ей невесомую ладонь на плечо, — Хватит, хватит, детка. Не тебе об этом мучаться, уж поверь, — она выразительно смотрит на Сигариллу поверх её головы, — Оттого я и не лезу в эти дела, что от них столько горечи и нервотрёпки! — Ещё бы эти дела не лезли к нам сами, — кисло парирует Сигарилла. Фея кивает, — Хозяева не святые. Они тоже изрядно ошибаются. И довольно об этом, пожалуй. Снова сидят молча. Говорить больше ни о чём не хочется — да и тревожить Козу лишними рассуждениями о положении дел и необходимых решениях никто не стремится. Всякий думает о своём. Фея знает точно, что продолжит эту беседу, но уже в другой компании — в Квартире, куда, возможно, для большей солидности будут приглашены Сигарилла, Грааль и, может быть, Рики-Тики-Тави. Коза удерживает в глазах новые порции слез, и грызёт себя за то, что ещё немного — и она, наверное, рассказала бы о том, что слышала от Лепры, и обо всех своих страхах и подозрениях, опозорив тем самым и себя и свой Дом, и Йотуна. Сигара прикидывает, за какую цену и как быстро в случае чего можно продать дом и в каком районе Закатного Города стоит покупать новый, и удастся ли ей при необходимости найти там хорошую партию для дочери. Сигарилла, для разнообразия, решает не тревожиться ни о чём, поскольку годы её уже не те, чтобы в случае необходимости начинать драку первой, а присоединиться к уже начатой она всегда успеет. Квартал полнится тревогами и мелким хаосом. Звонят в квартирах, подвалах и мансардах старые телефоны, передаются с губ на уши шепотки и слухи, спешно перепроверяются тайники и делаются новые, по-секретнее. В Криводомье Миккель, заперевшись в маленькой комнатке под крышей, сидит за складным столиком и вместе с Пажитником вглядывается в узоры на гадальных картах, пытаясь разобраться, что именно и кому они пророчат в самом ближайшем будущем. Несколькими этажами ниже Кокаин аккуратно прячет под матрас осколок кафеля, когда ему приносят очередную обеденную порцию, и пытается рассчитать, в какой именно части Дома его держат. На чердаке Сизого в гордом сером одиночестве и почти полной темноте сидит Пыльник. Перед ним на столе — старая желтеющая фотография, на которой два мальчика в одинаковых сюртучках держатся за руки. Ему страшно до колик, но рассказать об этом некому, потому что не хозяйское это дело — бояться разговоров с родственниками. В Квартире Яков копается в электрощитке и долго пытается понять, какие из проводов ведут наверх и отвечают за включение маяка на крыше. Почему-то сейчас ему кажется важным устранить все возможные поломки, связанные с этой рудиментарной частью Дома. Он сам точно не знает, почему, но предпочитает доверять чутью. В Кухне бледный и непоправимо светловолосый Грабля в десятый раз пересказывает Йотуну произошедшее. Тот хмурится, морщится, пьёт горький до черноты чай, а потом велит ему собрать в столовой всех, кто сейчас есть в Доме. Пиноккио за рулём грузовика медленно едет в направлении дома Сигары, где, как нашептали доброжелательные языки, должна находиться Коза. В Пустыни Сократ между делом спрашивает у Короля, усердно поглощающего фасоль из миски, где это пропадает нынче Барка. Король методично жуёт, и ответа дать не может. На холодной, всем ветрам доступной площади, взобравшись на чашу фонтана и опираясь на шпагу, вогнанную в лед, Р читает толпе собравшихся внизу сирых и убогих свои стихи. Взгляд его непрерывно встречается с зеркальными стёклами очков человека в леопардовой шубе. Всякое затевается…