Тусклые ёлочные игрушки

Дима и Илья шли через белую стену шершавого снега. Ощущение то ещё – как будто гигантский малой баловался на пляже и швырял в лицо песок. Кожа настолько заледенела, что казалось, будто снежинки цепляются за неё узорными зубьями. Так встречал родной город. Дима в очередной раз показал, что не зря любит читать детективы и теперь такой же наблюдательный, сказав: — Холодно. Изо рта вылетело облачко. Илье представилось, что оно упало в мягкий снег округлой ледышкой. Он хмыкнул: — Да неужто. — А я и не жалуюсь. Новый год без снега и мороза – мандарины на ветер. Иначе никакого кайфа, когда придёшь домой в теплоту. — Всё бы так, да у нас слабо топят, как мама сказала. До этого Илья переживал, что им будет неудобно в пустых хоромах. Теперь квартира без мебели уже перестала казаться такой серьёзной проблемой. И сказал, возможно уже во второй раз или в третий: — Зря ты всё-таки со мной поехал. Сидел бы дома в тепле. — Ты опять самоедением занялся, самоедская ты лайка? Я предупреждал, что если ты ещё раз об этом заговоришь, то закопаю тебя вон в том сугробе? — Извини. Через последние дворы шли молча. Илья всегда страдал от навязчивых фантазий и сейчас проигрывал в голове варианты, как можно было бы сделать всё правильно. Чтобы и Дима за ним не увязался, и поручение родителей выполнить. Они должны были приехать на старую квартиру завтра вечером, а Илье велели прибраться там. А ему вдруг пришла в голову идея встретить Новый год там, где прошло детство, и приехать в Снежногорск. Поностальгировать, все дела. И надо же было проболтаться! Как будто нельзя было предугадать, что Дима из-под домашнего ареста сбежит куда угодно. — Это почти что настоящее путешествие. Я никогда не был на севере. Или ты не рад мне? — Я тебе очень рад. Но если тебе будет плохо или скучно… — Я предупреждал насчёт сугроба, лайка? Дима говорил так сурово и так хмурил свои густые брови, словно и в самом деле хотел закопать в снегу. Илья неумело изобразил лай, Дима натянул ему шапку до подбородка. А вот и родной двор, уже за поворотом. Илья осмотрелся. Где-то здесь были качели и горка, и скамейки, и песочница, но сейчас ничего не было видно. Пятиэтажки стояли, переливаясь жёлтыми и зеленоватыми пятнами окошек. «Вот тебе и северное сияние». В подъезде свет не горел, что было привычным делом. В карманном фонарике, как назло, садились батарейки, и его света не хватало, чтобы точно попасть в скважину и быстро открыть дверь. Пришлось повозиться. Илья включил перекрытый газ и воду, зажёг свет в комнате и кухне. Обои из розовых стали рыжими со ржавыми пятнами. Или они всегда такими были? Сперва показалось, что дома ещё холоднее. Батареи не жарили, но можно было согреться, просунув руки между пыльными царапучими «рёбрами». Дима вроде отошёл и даже повеселел. — Я первый в душ. Дима потёр руки в предвкушении горячей ванны. Но решил проявить джентльменство: — Или можешь выиграть у меня в армрестлинг. Илье представилось, что Дима мог бы раскрошить в его руке кости, если бы захотел. Но отказался не поэтому, а по законам гостеприимства. — Не, иди первый, я пока готовить начну. Прежде чем Илья включил кран на кухне и сам это обнаружил, Дима вернулся с новостями. Нерадостными. — Облом, горячей воды нет. — А таз есть? — Есть ведро. — Если туда твои клешни поместятся, то можешь ноги погреть. Илья включил все четыре конфорки и грел воду в кастрюлях. Он помнил, что нижняя крайняя вспыхивала как сумасшедшая и обжигала пальцы, а у верхних краники перепутаны. Правда, потом Диме пришлось стоять в ведре. Когда мама говорила: «Вообще никакой мебели не осталось, всё увезли или продали», то не шутила. Часть посуды хранилась в духовке, часть просто валялась в углу. Илья не мог себе представить, что дома или даже в общаге будет с таким удовольствием намывать посуду с застарелыми капельками жира и кое-где даже с паутиной. Сейчас жалел, что тогда, семилетний, не отскоблил всё до блеска. В комнате Илья нашёл старые и дурнопахнущие тряпки. Ими можно было заткнуть щели в окне на кухне. Грязный поролон и скотч давно проиграли битву с зимой и пронизывающим ветром, поэтому торчали из рамы нищенскими лохмотьями. Когда вода в ведре остыла, Дима влез обратно в носки, согретые на батарее. На сковородке жарилось мясо с луком и чесноком, в одной кастрюле варился глинтвейн, в другой пельмени. Илья не переставлял удивляться, какое всё маленькое стало. Из остальной посуды нашлась одна тарелка и кружка да вилка с ложкой. Нож для готовки пришлось использовать свой. Илья начал носить с собой складной ножик ещё в школе и надеялся, что никогда не придётся пустить его в дело. Впервые за эти годы он действительно пригодился. Вилку и тарелку по законам гостеприимства Илья тоже уступил Диме, сам ел со сковородки и из кастрюли. — Зато теперь ты знаешь, почему я такой жирный. — Если бы я не был так сыт, я бы вышвырнул тебя в окно. Серьёзно, завязывай. У тебя были дерьмовые друзья, с которыми ты привык так шутить, но со мной не надо так. — Ладно, не злись. От горячего вина из одной кружки стало совсем хорошо. Друзья сидели на куртках, облокотившись на стену, и пили по очереди маленькими глотками. От ожившей плиты и слабых батарей кухня постепенно прогревалась, даже стена и пол не казались ледяными. — Расскажи, как вы тут праздновали, — попросил вдруг Дима. — Северное сияние видели? — На Новый год можно только на одноимённую гостиницу посмотреть, но она совсем не впечатляет. Зато звёзды в декабре особенно красивые. Мы с мамой обычно шли встречать папу с работы, а после гуляли немного по городу, как раз чтобы небо увидеть. А потом, уже когда намёрзнемся хорошо, то шли в тепло. Днём мама готовила обычно, я старался не мешать. Смотрел телик, попадал всегда на советские мультики новогодние или фильм Гайдая. У нас всегда была живая ёлка. Игрушки старые все, ещё бабушки с дедушкой, как у всех, наверное. И я сам мастерил всякие украшения из бумаги и ореховых скорлупок. Потом мама с папой вытаскивали стол в комнату, накрывали его белой крахмальной скатертью, и тогда все рассаживались. В меню точно был холодец. Мама его всегда ужасно готовила, там кости попадались. Или она специально, зная, что папа их грызть любит. Оливье был какой-то кислый, в «селёдке под шубой» было больше рыбы, чем «шубы». И всё равно здорово было. Ещё папа на каждый Новый год притаскивал диковину. Вряд ли тебя, южанина, такое бы удивило, но я офигел в первый раз, помню, когда ананас увидел. А когда попробовал, то думал, что вот такое на вкус райское облако, наверное. Ещё он притаскивал такие сладости, которых не продавалось в Снежногорске, например, шоколадные конфеты в коробке с окошками. Мама говорила, что их есть надо в день по одной, но я лопал всё. Хоть и самое интересное в них было эти самые окошки и гадать, какая по форме шоколадка попадётся. На этой квартире мы не сразу ложились спать, а ещё играли немного. Так, во всякую детскую чушь вроде «съедобное несъедобное». Но вместе с родителями было весело. Потом, уже когда переехали, то перестали. Родители обычно после двенадцати к друзьям или гулять уходили, а меня спать укладывали. Илья замолчал, сам себе удивляясь, как это он выдал такой монолог. Дима ни разу не перебил. Слушал внимательно, как на парах по философии, изредка опускал и поднимал свои удивительно густые для парня ресницы. На его орлином носу прочертил изогнутую линию свет из окон дома напротив. Дима вздрогнул, словно почувствовал, что его рассматривают слишком пристально, и повернулся лицом. Он улыбнулся и сказал: — Обещаю, я тебя точно спать не погоню. Будем до утра сидеть. Если тебя это развеселит, можем даже сыграть во что-нибудь. Илья заверил, что ему и так весело. Но Дима уже достал из кармана куртки ключи и брелок в виде маленькой коробки с картами. Мешать их было ужасно неудобно, как и держать, но после глинтвейна такие мелочи не особо расстраивали. Играли в неторопливого «пьяницу». Диме тоже захотелось рассказать о своих Новых годах с семьёй. И заодно о проблемах дома: — А мы с Сонечкой за неделю до Нового года начинали искать подарки. Пока родители не догадались оставлять их на работе. Но мы и там находили, делов-то, порыться в офисном столе, пока они ушли. А потом они стали дарить нам деньги. Не то чтобы я жаловался, но что-то с Новым годом стало не так. Обычно они уходили в гости после полуночи, а нас спать укладывали. Но мы потом выбирались и видак смотрели. У мамы прям пунктик был: я дарю вам кассету, но вы посмотрите её только завтра. Кто ж дотерпит до завтра? И всегда они утром приходили, а мы с Сонечкой у телика дрыхнем. И ругали нас потом, но из года в год одно и то же повторялось. А потом батя натурально озверел. Улыбка исчезла с губ Димы. Он снова нахмурился, словно собирался отчитать Илью за превращение в самоедскую лайку, и заговорил раздражённо: — Он постоянно меня продавливает! То есть, я понимаю, когда речь идёт о других людях, тогда можно ставить ультиматумы. Например, или Дима учится на отлично, исправно ходит на курсы и поступает на бюджет, чтобы родителям не пришлось тратить деньги на образование, или после школы идёт работать. Тут мне и говорить ничего не надо, сам пойму, не дурак. Но когда дело меня касается, это совсем иное. Я мужчина, понимаешь? Меня нельзя продавливать. У меня характер должен быть, а не удобная для всех субстанция. Иначе на мне кататься будут. Причём заметь — Сонечке все разрешают. Хочешь носить в школу юбку и гетры — носи. Хочешь к подружке с ночёвкой — пожалуйста. Хочешь с мальчиками встречаться — на здоровье, и с нами познакомь. То есть прикинь, моя четырнадцатилетняя сестра на прошлый Новый год какого-то сопляка с собой привела. И он с нами сидел и вёл себя как самодовольный выродок. Как самовыродок, блин. Можешь представить, чтобы я в четырнадцать лет привёл домой девушку и познакомил с родителями? Нет, какие там мне девочки, я же учусь, я же спортсмен. И ладно тогда, но сейчас какого хрена мне говорят, что покушать, как одеться и с кем встречаться? Я не школьник уже. — И ты сбежал, чтобы проучить отца. — Нет. Чтобы доказать, что со мной так нельзя. Есть ситуации, где я сам должен принимать решение. Я уверен, что его родители тоже хотели бы, чтобы он женился на другой девушке, чтобы выглядел иначе, учился в другом вузе и работал там, где они скажут. Но он отстоял всё своё и доказал, что он мужчина. И кто теперь им помыкать будет? Никто. — Какая-то у тебя странная доказательная база. А поговорить не вариант? — А они со мной говорили? Нет, просто укатили в гости, а меня заперли. Если бы не ты и не запасной комплект ключей, я бы и встречал новый город в компании с первым каналом. Просто тебе повезло. Твои родители знают, что ты весь такой мягкий уродился, поэтому не давят, всё разговоры разговаривают. Если бы ты в моей семье родился, батя бы тебя живьём съел и не подавился. Поэтому, ты уж прости, но твои советы в моей ситуации работать не будут. Илья согласился. Хотя знал, что даже в его «понимающей» семье разговоры не всегда спасали. Доказательство лежало в соседней комнате. Когда отец с матерью ссорились слишком бурно, то отец брал на работе отгул, приезжал сюда, пил и читал какую-нибудь тупизну в мягкой обложке. От его пребывания тут остались потрёпанные книжки, свёрнутый в углу спальник с парой простыней и затхлый запах пропитой ночлежки. Вдруг родители решили продать квартиру, потому что открыли вакцину от сильных ссор? Илья вовремя вспомнил о картах: — Ты уже выиграл, у меня одна мелочь осталась. Но Дима успокоился лишь тогда, когда у него оказалась вся колода. Карты собирать не стали, они так и рассыпались по полу прямоугольным снежком. Спустя одно исполненное желание Илья спросил: — А что ты потом делать собираешься? — Понятия не имею. Слушай! А твои родители точно хотят квартиру продавать? Они уже нашли покупателя? Давай я её снимать буду. Они же много не попросят. Устроюсь тут на работу, я уверен, тут нужны рукастые крепкие мужики. А ты ко мне приезжай на выходные. Можешь и чаще. — Отличный план. А ещё ты можешь продолжать учиться, устроиться на подработку и попытаться заселиться к нам в общагу. Тогда и универ не придётся бросать, и если передумаешь… — Я не передумаю. И я уже всё решил. Даже если твои родители не захотят, я тут останусь. Мне тут нравится. — Как скажешь. Больше тему побегов и отношений с родителями не обсуждали. Чуть не пропустили Новый год, допили остатки глинтвейна, и Дима предложил пойти гулять. — Опять замёрзнешь. — Я уже привык. В конце концов, мне тут жить теперь, так что надо шкуру отращивать. А вдруг мы всё-таки увидим северное сияние. Илье трудно было себе представить более упрямого человека. Но в этом весь Дима, меняться он явно не собирался, приходилось мириться, всё-таки было ради чего. Как раз к приходу друзей начался салют на центральной площади. Побродив среди ряженых и детворы, отправились дальше исследовать город. Даже холодный и тёмный, со стандартными пятиэтажками, железными палатками и тусклыми вывесками он был лучшим, потому что родной. Как и пустая однокомнатная коробка. Илья так сильно проникся ностальгией и светлой тоской по дому, что едва глаза не защипало. Пытался объяснить Диме сбивчиво свои чувства, боялся, что друг будет смеяться, но он всё понял. — Вот, а ты ещё удивляешься, почему я тут жить хочу. Такая атмосфера, нигде её нет. — Даже в Анапе? — Да мы там жили всего ничего, я и не помню. Дима вдруг сник от нахлынувших воспоминаний. К счастью, ещё осталось всякое для поднятия настроения. Обычно по утрам солнце царапало глаза, а сейчас казалось далёким и тусклым, как будто его закрыли в банке с чайным грибом. Дима на кухне говорил по телефону. Видно, старался потише, чтобы не разбудить, но темперамент брал своё. Судя по интонациям и отдельным словам, он мирился с папой и отчаянно доказывал свою правоту. Илья решил, что раз родители приезжают только вечером, а убирается он всегда быстро – да и Димку можно подпрячь, чтобы не зазнавался – то можно ещё поспать. Здесь, в старой квартире в Снежногорске, сон не наползал привидением, а нежно кутал, как ватным одеялом и постепенно затягивал в забытье. Теперь этот дом хранил не только счастливые детские воспоминания, но и немного взрослых.