«Акула в формалине»

      В вечерней темноте, где жалобно завывал ветер, доносился его голос:       − До тебя не достучаться никак – ты уже не реагируешь на мои сообщения, не отвечаешь вслух, не напоминаешь о себе, из-за чего мне приходится искать всё самому. Я не жалуюсь, но… Пойми, пожалуйста, сейчас я устал. Ты нужна мне просто рядом. Просто чтобы я хотя бы знал, что ты есть. – Голос перешёл в дрожь, – А пока получается только, что тебя нет. Хотя бы дай знак, что ты жива, что с тобой всё в порядке, что… Хоть что-нибудь, пожалуйста. Я же уже с ума схожу, слышишь?.. Если ты не хочешь приходить вовсе – скажи, я пойму… − Долгая пауза. − Ладно, − смех на грани отчаяния, − я соврал – не пойму, но… Но очень хотел бы понять. – Кавински обвалился спиной на холодную входную дверь, затем задрал голову, макушкой касаясь промёрзшего металла. Он едва моргал. Усталость накапливалась постепенно, медленно, но по итогу приводила всегда к одному – он хотел лечь спать на добрые сутки или даже несколько. Разочарование состояло в том, что он знал – это уже ему не поможет.       Покончив с тем, чтобы изображать из себя героя кино, бывший наблюдатель поднялся, чуть не поскользнувшись, но ударившись ногой, отнюдь, никак уже не отреагировав на пронзившую ногу боль. Он открыл ключами дом, в котором ему оставалось всего трое суток – он имел право забрать только вещи личного пользования, но сам знал – не отдаст ни единой, находящейся в его доме.       Если быть точнее – в их доме.       Он хотел быть один – и он был один. Один на кухне, расхаживая в широких штанах босыми ногами по тёплой кафельной плитке от одного угла до другого. Холодильник был почти пустой – лежал один несчастный лоток с яйцами, майонез, томатная паста… Нет, приготовить-то из этого себе ужин вполне можно было, проблемой оказалось то, что Кавински не поставил никакого таймера, доверившись интуиции, в результате уже вскрывши варёные яйца и обнаружив, что они совсем не сварились. Готовить заново было лень – попытка наесться жидкостью провалилась, она стекала мимо, в тарелку со скорлупой, к тому же была отвратной на вкус. Психанув, он всё выбросил, чувствуя себя ущербным просто от того, что не мог в таком состоянии даже нормально приготовить себе поесть. Не выучив урок, таймер он опять не поставил, но пожаренные пельмени, тоже полусырые, были чуть лучше.       Глаза слипались, но нужно было что-то делать, а что – неясно. Мужчина поднялся в свою комнату, там и свалился посредине кровати, впервые за долгое время взяв в руки телефон с несколькими пропущенными вызовами, первый из которых – от Бобби, с которым он никак не мог встретиться после рождения у последнего дочери – всё внимание друга перешло к семье, и на это Кавински ничуть не обижался. Единственное, всё никак не получалось встретиться, ближайшим поводом было празднование трёх месяцев малышки. Набрав друга, он почти с минуту слушал только гудки, готовый уже сбросить трубку, но тут внезапно ответили. По ушам ударил не только смех ребёнка на фоне, но и какие-то восхищённые слова жены.       − Здарова. Ты звонил? – спросил первым.       − А, да, здарова, Винс. Да, звонил… Просто там банда сказала, что вы рассорились все, потом ты пропал, потом ещё и угрожать начал кому-то… Не в порядке что-то явно. Объяснишь, что происходит? – с усмешкой. Бобби не осуждал. Он же и знал, что всё в действительности не может быть настолько плохо, как со слов остальных.       − Да там… Я уезжал на выходные, просто хотел побыть один, у них спросил, согласны ли они работать – все согласились. Потом на следующий вечер мне звонит Райя и говорит, что я тоже должен был работать с ними, а не отдыхать. Я вышел в Понедельник, как положено. Прихожу, никого на работе нет, всем звоню, а они дома, блять, спят, их типа Райя отпустила, раз они работали в выходные. Представляешь, вот надо настолько совести не иметь?! Мне пришлось всех вызвать срочно, я как бы один там не смог всю приехавшую ораву принять, но это был просто полный пиздец. Мне тупо нихуя не сказали и типа я ещё виноват, блять, оказался. У них вообще-то работа в выходной оплачена была как сверхурочные, я не ебу, что им не понравилось. Потом, короче, ну… Ты слышал, наверное, о перераспределении доходов?..       − Да, что-то слышал.       − Ну так вот, у меня хотят отжать и дом, и все машины, кроме красного спортика, и всё имущество, нахуй, − он говорил с улыбкой, весело, но с чёткой тенью отчаяния, падающей от этой высокой горы проблем.       − В смысле?.. Прям вообще всё?.. – сухо.       − Ну, да, прикинь?! Типа я слишком богат и так нечестно. А то, что я ишачил на это всё столько лет – это вообще нихера не значит. Это же идиотизм, а, вот ты как считаешь? – Винс стал чуть живее, показывая свои эмоции от происходящего, громко ругаясь, чувственно. Он думал, что Бобби как всегда будет поддерживать диалог, возмущаться вместе с ним, помогать думать, как решить проблему, но отчего-то немногословные ответы и почти безэмоциональный тон убивали всё желание продолжать.       − М-да, это несправедливо так-то… Ну а сегодня-то что произошло? – Кавински начал говорить более спокойно, но по-прежнему бодро:       − Да, короче, я пришёл к этому индюку из Министерства Экономии, который и придумал это перераспределение. Честно, руки чесались ему в табло прописать, но, сам понимаешь, в культурном мире так дела не решаются. Я ему человеческим языком объясняю, что его выдумка – идиотизм полный, а он сидит, блять, мямлит мне, что так и нужно, что нужно со всеми делиться и помогать государству. Я на него прикрикнул, точнее, я даже не кричал, я ему просто громким тоном начал ещё раз объяснять, так он сразу зассал и охрану вызвал. Мне руки, значит, скрутили и повезли в кутузку – несколько часов, значит, я там просидел, потом пришла Райя. Я у неё спрашиваю, чё происходит-то вообще, она сказала, что в курсе этого приказа и сама же его согласовала. Вот прикинь – вообще настолько похуй на какую-то логику, на то, что мы батрачили на Империю столько лет, тип, по их мнению это всё не считается и это можно просто взять, нахуй, и отобрать, чтобы жизнь мёдом не казалась. Я мало того, что штрафы охуенные выплачиваю за то, что нелегалом занимался, у меня ещё и всё отобрать нужно – вот просто охуенное решение проблем Республики!.. И, вишенка на торте, прикинь, на меня, блять, написали заяву за изнасилование, а я эту девку в жизни вообще не видел нахуй, не то что не касался её. Да и, ну, ты знаешь, я такой хуйнёй не занимаюсь и серьёзно к этому отношусь... В общем, там загвоздка такая – она прикрепила к заявлению доказательство, на котором, блять, типа я над ней стою, ну и… Это. А я тогда вообще дома, нахуй, был − я вообще в ахуе был!.. Там ещё видео такое шакальное, только идиоту было бы не ясно, что оно сгенерировано искусственным интеллектом. Меня даже не вызывали на допрос, чтобы ты знал, просто скинули вот такую повесточку в суд. Я вообще думаю, что я просто кому-то ахуеть как не нравлюсь, потому что… Эй, ты там живой? – на другом конце трубки стало уж совсем тихо, да и Винс понял, что говорил слишком много и долго, хотя старался затронуть лишь основное, но без впечатлений было никак не обойтись       − Да-да, живой, я просто это… В шоке, если так сказать. И последнее, что ты сказал – я знаю об этом, Линда где-то услышала уже о том, что ты изнасиловал эту девушку… Ну, в том смысле, что с её слов. Я в это сразу не поверил, да и не верю, я пытался её переубедить, но ты же знаешь, она у меня такая мнительная… В общем, Винс, она против того, чтобы ты приходил на праздник Эшли, да и… Вообще, узнав, что ты делал, она против того, чтобы ты приходил к нам в дом. Она просто боится, и я не знаю, что с ней делать… − Кавински с минуту сидел ошарашенный, хлопая глазами, но ему было что сказать.       − Стоп-стоп-стоп, − тряхнув головой. − То есть твоя жена боится и осуждает меня за то, что я делал, но не осуждает и не боится тебя? Мы же делали почти одно и то же.       − Винс-Винс, она не знает, что я делал то же самое… − шёпотом, в спешке оправдываясь.       − Линда не знает?! То есть её вообще ничего не смутило за столько лет?!       − Я не хотел впутывать её во всё это, оно ни к чему. Тем более, я ушёл, именно поэтому и ушёл. И она не должна знать, ты понимаешь? Я всем сказал, чтобы молчали, и тебя прошу – молчи.       − Да ради Богинь, − с наплевательским отношением ответил Винс, отнюдь, показавшись лишь незаинтересованным, что стало только на руку. Но у него правда не было цели рушить чьи-то отношения, а тем более своего друга, у которого недавно родился ребёнок. – Но меня же на процессе оправдают, она тогда-то передумает?       − Не знаю, Винс. Мне сказала, что больше верит этой девушке только из чувства женской солидарности. Ты же знаешь, жертва никогда не виновата.       − Да, вот только жертва тут я, блять, − резко и злобно.       − Да ну?.. Ты же нашёл адвоката, значит всё нормально будет.       − Я сам себе адвокат, Бобби. Я же сам все ответы на обвинения писал, не хватало ещё какому-то оленю лезть в эти бумажки…       − А-а-а… Эм, у меня для тебя плохие новости, − брюнету было жуть как неловко говорить, что стало ясно по голосу, – как бы по новостным каналам уже сказали, что в отношении одного из главных членов «Сияния», то есть тебя, возбуждено уголовное дело…       − Что, блять?! – Винс поднялся на ноги, метнувшись к компьютерному столу. Он готов был трястись, но на этот раз – уже от злости. – Они же не должны иметь доступа к этому, журналистам не раскрывают материалы дела, − мужчина стал беспокойно печатать на клавиатуре, чтобы найти запись. Бобби оставался на громкой связи.       − В общем, да. Честно, дела у тебя кубарем с горы покатились, причём все разом… − тихо.       − Ну спасибо за поддержку!.. − Кавински оторвался от поиска.       − Так это правда, Винс. И мне даже не нужно тебя в этом убеждать, ты и сам всё знаешь. Сорян, но я ничем тебе помочь не могу, − он звучал без ярко выраженной незаинтересованности, но так спокойно, и Винсу стало ясно, из-за чего − просто хотел усидеть на двух стульях. Не напрягаться, но и не получить от Кавински втык.       − Да я вообще-то и не просил тебя, − задыхаясь от возмущения. – Ведёшь ты себя как кидалово, конечно, − долго у него вертелась эта фраза на языке − не сдержался и был доволен собой.       − Да какое кидалово, Винс?! – Бобби начал истерить. – У меня жена от беременности отходит. Ребёнок на руках маленький, у меня нет ни сил, ни времени, ни желания тебе помогать.       − Я тебя помогать не просил. Как друг мог бы просто поддержать. – Секундное молчание, в которое он хватает в руки телефон. − Ясно всё с тобой. Знаешь, что?.. Иди нахуй, Бобби. Вот просто иди нахуй. Всех счастий и благ!.. – повышенным тоном, ни на толику не похожим на обиженный крик, но на крик души – да.       Кавински ударил крышкой телефона по столу, закрыв лицо руками, глубоко втягивая воздух. Внутри у него всё кипело, голова чуть ли не тряслась от эмоций, которые так и выводили его на то, чтобы открутить сейчас первому попавшемуся башку. Бывший наблюдатель всеми силами пытался отрицать тот факт, что только что послал и потерял важного человека в своей жизни и что это сделало ему больно. «Просто, блять, кидалово! Его так из любой жопы доставай, вообще ничего в ответ не проси, то давай, сё давай, поблажки делай, старайся, а тебе – хуй, и тот без масла!.. Рядом бы был, так по зубам врезал – ишак, блять!.. Сука, как только у меня, по его мнению, что-то не так первый раз пошло, он удочки смыл – да таких друзей за хуй в музей! Видимо, я был нужен, только когда у меня всё заебись было, а сейчас – да нахуй надо!.. Я всё понимаю, жена, дочь, новая работа, новое место, новая реальность – но последнее-то мы все переживаем! И я разве просил его помогать?! В чём такая сложность просто выслушать?! В чём проблема?! Все разом решили просто кинуть! Ещё и пизда эта!.. – речь была о девушке с ложными обвинениями. – Сидит, блять, наверное, довольная, бедненькая, «изнасиловал» я её – а я её, нахуй, не знаю даже! Я не то что пизду её не видел. Я вообще её, нахуй, не видел! И я, ебать, виноватым сделался! Ещё и эти, блять… «Перераспределение доходов»!.. Мозги себе перераспредели из жопы в голову, осёл ёбаный!» – Запрокинув голову назад, Кавински громко взвыл, задохнувшись от резкости. Вернувшись в прежнее положение, одновременно и с усталостью, и с агрессией посмотрел на экран ноутбука, в котором предстояло найти ещё один факт, который добьёт его этим вечером…       Репортаж вёлся на главном канале Республики, всё же статус члена «Сияния» прибавил ажиотажа. Совсем не нужного в этой ситуации. Кадры с видео-доказательства были максимально покрыты блюром − по закону их вообще не разрешено было показывать. Виновница произошедшего слезливо стояла напротив камеры, слишком наигранно, по мнению Кавински, заливаясь слезами и чуть ли не воя как дикий зверь. «Вот же сучка. Я ещё заставлю тебя повыть, когда засужу тебя и стрясу компенсацию по чести и достоинству».       Размяв пальцы, Кавински довёл свою сосредоточенность до абсолюта, чтобы за этот же вечер написать позицию, отзыв на обвинение и иск о защите своих прав. Это всё поначалу вызывало в нём гнев, переходящий в ярость, но потом, когда дело было сделано…       Устало оттолкнувшись ногой от стены под столом, Винс взвалил своё тело на спинку кресла, которое больше всего окружения поддерживало его в происходящей ситуации. Сначала мужчина уставился в потолок, после закрыл глаза, а там и совсем расслабился, свесив запястья с ручек − казалось, он не вздрогнул бы даже если упал на пол.       Как назло, лампа резала глаза своим белым, почти больничным Светом. За окном была темень и тишина. Почти полностью покрытая мраком комната и атмосфера к ней склоняли лишь к одному – ко сну, долгому, под тяжёлым одеялом, начавшемуся так внезапно после прилива бодрости.       Не в его силах и желаниях было сопротивляться – Винс стащил себя с кресла и побрёл к кровати, на которой почти сразу лёг так, как и остался лежать ещё долгое время – просто на бок, укрывши себя одеялом. Спать тотчас захотелось безумно – сладкий сон манил как никогда.       «Я уже точно не помню, что и в какой последовательности мне снилось, но на протяжение нескольких эпизодов я только и делал, что бродил по местам, отчего-то казавшимся мне знакомыми, а некоторые из них я даже знал».       Ноги лениво водили тело по старой студии, в которой он жил несколько лет. Всё было почти как в первые дни – напротив дивана и в помине не было телевизора; сколотая посуда с прежнего места жительства теснилась в коробках; ещё не застеленная кровать ждала момента, когда высушится только-только постиравшееся бельё. В ушах эхом ещё отзывался звук совсем недавно закрытой двери. Кого он провожал – да конечно, её. В этом не было и сомнений. Вот только в моменте эта девчонка вызывала только чувства едкости и забиячества, оттого с лица не сходило выражение нахмуренных бровей и слегка надутых губ, которые парень периодически смаковал, пытаясь зализать мелкие противные трещины и ранки.       Из кармана широких штанов, скрывающих худые ноги, был достан телефон, где в списках контактов высвечивался новый – его имя было настолько мутным в его глазах, что прочитать было невозможно, хотя он уже отчётливо знал.       «Её зовут Валери», − после этого осознания и во сне, и наяву, с его бедовой головы точно чуть сошла пелена, густым, беспросветным туманом кутая её уже с десяток лет.       Теперь уже нет той интриги перед её именем, нет благоговения и ожидания знания, доводящего о изнеможения. На минуту осознающий себя Кавински задумался: «Как же я завидую себе прежнему, когда меня ещё не трясло от каждого её упоминания».       Ноги носили его пьяного по танцполу, освещённому красными софитам, руки расправлялись в танце, обнимая пространство вокруг, а в груди трепетало сердце, бьющееся под стерео.       Неожиданно в объятиях рук оказывается она, такая колючая – но его манят эти шипы. Кавински не смотрит на неё, но жаждет сделать это, но эта жажда ведёт его настоящего, а не прошлого.       «Обнимай её дольше, целуй ей руки, щёки, губы, касайся руками нежных ладоней. Люби её так, как никого не любил, и всегда, Кавински, всегда будь рядом».       Наставление он – танцующий – слышит, но ни малейшего понятия не имеет, от кого. С чего это он должен любить девчушку перед собой, для чего ему быть с ней ласковым?.. Она ему лишь знакомая, хотя… Хотя и очень хорошая. Вопросы постепенно исчезают, когда взгляд юноши хватает её движения, получает прикосновения тёплых рук, когда он попадает в пленительные объятия, от которых дурманит не хуже, чем от…       Дурман.       Картинка вокруг начинает стремительно меняться. Теперь он стоит в окружении беснующих вокруг воспоминаний.       Как дарит ей незаурядное кольцо.       Как обнимает после нарушенных клятв.       Как застывает на месте от ощущения мягких губ на своей шее.       Как ссорится, кричит на неё в гневе.       Как сидит в её ожидании, изнемождённый.       Как вместе с ней в пылу драки устраивает мясорубку в одном из гнилых мест.       Как утешает её, слышит плач, обнимает, гладит по голове.       Как касается её ладони, пока та мирно сопит напротив.       Как они кружатся в танце в месте, подобном райской вечерне.       Как он вырывает из её рук нож, а сам задыхается.       Как они идут вместе по аллеи возле Академии.       Как она кружится перед ним в новых туфлях и радостно обнимает за шею.       Как напряжённо выслушивает оправдания лжи.       Как весело гоняется за ней, босиком бегая по дому, в итоге вместе с ней и псом       валится на пол, смеясь, абсолютно счастливый.       Как проходят будни – за завтраком, ужином, обедом.       Как она целует его в лицо, рыдающего и трясущегося от страха.       Как они сидят на балконе, наблюдая августовский закат.       Как он бежит в страхе в гущу пожара, срывая с неё тлеющую одежду.       Как бежит, держа за руку, и видит её, задыхающуюся в слезах.       Как она трясётся и беспрестанно плачет, едва в состоянии дышать.       Как держит дрожащую руку, смахивает со щеки слезу.       Как вновь и вновь кружится вместе с ней.       Она была рядом, танцуя, закрыв глаза, забывая о недавних бедах — хотя бы на эти мгновения, позволяя себе раствориться в словах, которые он пел для неё.       И в богатстве, и в бедности. И в болезни, и в здравии. И в горе, и в радости.       Кавински наблюдал за тем, как перед глазами проносится его жизнь, и всегда в ней радостные моменты были яркими, с жёлтой аурой, источающие Солнечный свет, а печальные и грустные непременно окутывались иссиня-чёрной мглой, смертельным страхом и удушающими слезами, напоминая Ночное Небо…       Но вмиг всё обрывается, он стоит в сером пространстве. Свинцовое Небо слепит проблесками из-за туч, шум морских волн глушит и захлёстывает холодными брызгами. Один миг – стрельба, всё кроется красным, чёрным – её тело скрывают за собой из ниоткуда взявшиеся чёрные вороны.       Из-за пелены он не видит ничего, он и не хочет это видеть. Кавински ещё раз оборачивается, в крике пытаясь ухватиться за её руку, но не успевает, в панике оглядывается.       «Нет!.. Нет! Нет! Нет! Нет!.. Только не сейчас! Не забирайте! Не забирайте её у меня снова!.. − мужчина мечется из стороны в сторону, оказываясь на той же пристани, где с одной стороны море, над которым сияет закат. Резкий поворот головы – на другой стороне лишь тёмный синий туман, в котором звёзды кружат подобно метели. – Куда идти?! Где она?! – в панике смотрит по одну сторону, щурясь от слепящего Солнца, закрывая ладонью глаза, вздыхает, совершая окончательный выбор. Разворачиваясь, срывается с места и бежит в противоположную сторону. – Мне плевать, если там темно, если там холодно, если там сложно, если там даже жизни нет!.. Там есть она, и я это знаю!.. Она должна быть там!..       Наблюдатель продолжает бег, даже не думая оглядываться. Становится лишь холоднее, лишь темнее, тяжелее.       Сердце начинает биться всё быстрее, ноги бегут по инерции, дышать столько, сколько нужно, он уже не успевает, остаётся лишь один вариант – просто продолжать и надеяться на чудо.       Кавински знает, что это сон, что это иллюзия его больного разума, но ему всё равно, он готов сойти с ума, окончательно потерять рассудок, лишь бы встретиться с ней. Звёзды вокруг холодные как льдинки, летящие в волосы, оседающие на одежду, острые настолько, что режут щёки, уши и ладони. Вскоре метель из вспышек начинает сгущаться, становится чуть светлее, затем и вовсе глаза слепнут, руками приходится только прорывать себе путь окровавленными от ран ладонями. Он зашёл слишком далеко… Больно. Холодно, руки щиплет, глаза слезятся, маленькие частицы бьют всё больнее по рукам, ногам и туловищу. Сжимая зубы, он-то и продолжает идти – бежать невозможно. Кажется, что это никогда не закончится, что он провёл в своём пути в никуда если не вечность, то несколько часов…       Несколько часов непрерывного бега в среде, пытающейся его убить.       Всё оканчивается тогда, когда, сбиваясь с ног, Кавински падает, но не наземь, а в объятия, тёплые, приводящие в чувство и возвращающие к жизни.       «Мне нет смысла смотреть в её глаза, да и сил у меня нет». – после этого кончаются и все мысли. Он обессиленный, вымотанный, слабый.       Девушка садится на колени, укладывая золотую голову на своё плечо. Руки её поддерживают спину, но вскоре переходят на заботливые прикосновения к волосам. Кавински понятие не имеет, где они, да это и неважно – он так долго бежал, так пусть попробует насытиться этой наградой, больше похожей на подачку от Вселенной. Способный еле-еле шевелить руками, он обхватывает девичье тело, прижимая к себе, боясь выпускать. Размеренное дыхание успокаивает. Хочется спать. Винс мямлит, с силой переворачивая голову на бок:       − Ты… Ты останешься?.. Ты наконец-то пришла, и я… Я рад. Мы будто вечность не виделись, хотя, наверное, недавно. – Она лишь продолжает перебирать кончики кудрявых волос, щекочущих подушечки пальцев, другой рукой крепко держа Винса на своей груди. – Я так долго бежал, так долго шёл… −её молчание напрягает. Пересиливая, Кавински поднимается, смотря ей прямо в лицо. На нём самом нет ни царапины. Он наконец-то видит… Видит её лицо – спустя столько лет. Таким, каким он и должен был его помнить, если бы ему не запретили. Аккуратные, холодные черты, светлая кожа, синие глаза. Но… Отчего-то так печально обращённые вниз. – Эй, Валери, ну ты чего… − сначала не решаясь, но всё же поднимая ладонь, он обнимает ей девичью щёку. Вокруг них метель из звёзд, и поэтому светло – он всё видит. Видит, как девушка слегка клонит голову к его щеке, закрывая глаза, из-под ресниц которых начинают течь слёзы. С её губ срывается лишь одно:       − Прости… − слеза укатывается прямо в ладонь Кавински, за ней ещё и ещё.       − Ну чего ты, чего!.. – беспокойно. – Я же пришёл, я тут, и ты тут!.. И я немного вспомнил, представляешь? Я вспомнил, какими мы были, хотя и обрывочно, но вспомнил. И что потом было тоже немного вспомнил. Я всё вспомню, я обещаю, и, и если ты расскажешь, то точно вспомню!.. Всё же будет хорошо, слышишь? – сердце его обливалось кровью от одного взгляда на девушку, которая так и не переставала молча плакать.       Наконец, её глаза подымаются на его лицо – счастливое, с широкой улыбкой, которую ей сейчас придётся сломать.       На одном вздохе Валери произносит, вздрагивая всем телом.       − Я умерла.       Её руки уже не касаются бывшего наблюдателя, а лишь лежат на друг друга, сложенные на коленях. Сколько стыда она, казалось, чувствовала, когда произносила эту фразу.       Винс сначала застыл, затем усмехнулся, сказав первое, что пришло в голову, не переставая улыбаться:       − Хах, а ты всё так же не любишь говорить правду, маленькая врунишка… − он в душе надеялся, что девушка что-то не договаривает, а на самом деле всё иначе. Однако наполненные слезами глаза, в которые тот продолжал смотреть, лишали его этой надежды.       − Хотела бы я, чтобы твои слова были правдой, − горячим шёпотом, резко возвращая его в свои объятия. Вновь молчание. – Мне жаль, Солнце…       Чтобы не расплакаться самому, ему пришлось крепко-накрепко зажмуриться, но для успокоения оказалось достаточно услышать то, как в её груди не переставало биться сердце. Так и оставаясь в руках любимой, произнёс:       − Так у мёртвых сердце не бьётся, а у тебя бьётся. Как ты это объяснишь?       − Я не могу…       − Тогда ты опять мне наврала, милая, ты не умерла, − с печальной и тёплой улыбкой.       − Мне придётся, придётся уйти… Несмотря ни на что. Я не прошу тебя понять, не прошу простить, ты мне не должен ничего, но… Я не смогу вернуться. И мне нужно уходить сейчас, − голос спешный, торопливый. – Я не могу тебе пообещать, когда мы встретимся снова, но я не смогу к тебе прийти…       − Тогда я сам к тебе приду – ты только скажи, куда я должен идти на этот раз?       − Нет!.. Не приходи. Тебе нельзя идти сейчас… Мне… Мне нужно идти, Винс, − дрожащие в его волосах руки всё ещё грели, но тепло постепенно уходило.       − Ещё одна секунда, пожалуйста, ещё одна…       − Мне нужно идти… − падая к нему головой, укрывая собой от разбушевавшейся вмиг метели звёзд.       Вырываясь из её рук, пугая, Винс берёт дрожащие плечи в свои объятия, произнося:       − Я любил, люблю и буду любить тебя, − тяжело сглатывая, ломаясь изнутри, не понимая, что это последние минуты, когда он видит её.       И последним, что наблюдатель видит, является её мягкая улыбка, любящие глаза, синие-синие, как звёздное небо.       А потом всё поглощает чернота.       Он просыпается, широко раскрыв глаза и моментально начинает плакать. Слёзы выступают беспрерывно, наполняя глаза солью. Его не просто трясёт, но всё тело сводит до онемения, а грудная клетка и вовсе отказывается подыматься от вздохов. Судорожных вздохов, бросаемых им в воздух, чтобы продлить на наемного хотя бы свою жизнь.       Кавински стонет и плачет, и сдерживаться нет ни намерения, ни сил.       Тишину в доме прерывает его истошный крик.       − ПОЧЕМУ?! ПОЧЕМУ ОНА УМЕРЛА?! НЕТ! НЕТ! НЕТ! НЕТ! – бившись в истерике, мотая головой из одной стороны в другую. – ОНА НЕ ДОЛЖНА БЫЛА УМЕРЕТЬ! НЕ МОЖЕТ ВСЁ ТАК ЗАКОНЧИТЬСЯ! Я НАЙДУ ТЕБЯ, СЛЫШИШЬ?! НАЙДУ! Я САМ ПРИЙДУ, СЛЫШИШЬ! ЧЕГО БЫ МНЕ ОНО НЕ СТОИЛО, Я ПРИЙДУ! СЛЫШИШЬ?! ВАЛЕРИ, СЛЫШИШЬ?! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, Я ПООБЕЩАЛ ТЕБЕ, ЗНАЧИТ Я ПРИЙДУ! После этого все силы уходят. За непродолжительное время Винс ловит хрипоту и срывает голос – горло дерёт от боли. Теперь он просто беззвучно задыхается, сжимая руками одеяло.       Резко поднимается, темнеет в глазах, сердце чуть не останавливается, хватая с тумбочки телефон, на котором сразу же совершает звонок – он даже не понимает, почему раньше не сделал этого, хотя она и не отвечала, но это всё равно была попытка. Поначалу гудки, в голове рой мыслей, на глазах слёзы, кровь бьёт по вискам, «Возможно, вы ошиблись номером. В противном случае мы приносим соболезнования, но мы не можем связать вас с контактом».       Как бешеный, он швыряет телефон в противоположный конец комнаты, выкрикивая:       − ОНА НЕ УМЕРЛА!       Несмотря на слова, которые пытается внушить сам себе, ставит руки на колени, закрывая ладонями опухшие и зарёванные глаза.       Спина в дрожи то поднимается, то опускается, а вскоре его начинает охватывать приступ, который Кавински не в силах остановить. Воздух в грудной клетке распаляется и больше напоминает пламя пожара, которое он точно проглотил. Звон в ушах начинает становиться до боли похож на писк медицинских приборов. Где-то ниже сердца, в желудке, начинает чесаться, а потом тошнит, мутит, будто вот-вот вырвет. На коленях доползая до балкона, рукой почти серого цвета он открывает окно, через которое в комнату поступает свежий воздух. Винс ложится прямо на плитку, крючась, но именно в таком положении ему становится легче.       Со щёк на пол текут слёзы, там же и путаются золотые кудри, подбирая пыль. Прижимая руки к груди, Винс понимает, насколько они холодны и насколько горячо его собственное дыхание. Он был хотел перейти хотя бы на шёпот, но просто закрывает, а затем опять отключается.       Нет, Кавински не засыпает, он теряет сознание.       Впрочем, он давно его потерял.       Медленно открывает веки где-то в середине безлунной Ночи, молча поднимается на колени и продолжает так сидеть, упираясь позвонками в холодное стекло. Понемногу начинает моргать, смотрит на темень вокруг, которой ни за что не сравниться с той, в которой он бежал – от этого лишь усмехается, с трудом поднимаясь на ноги.       Стоит он долго. Просто не понимает, куда идти. «Наверное, нужно поесть. Или выпить таблетки. Или сходить в душ. Или всё сразу, чтобы не выглядеть как ходячий труп».       Мозг соображает медленнее, чем обычно, чему мужчина не находит объяснение, подчиняясь тому, чего захочет тело.       Из-за этого он и сидит уже двадцать минут под струями кипятка, от которого со спины понемногу начинает облазить ошпаренная кожа, чего тот попросту не замечает. Он смотрит на свои колени, не то закрывает глаза и упирается в них головой. «В её объятиях было тепло… Так тепло… я даже не знаю, счастливый я человек или наоборот, самый несчастный. Мне не приснилось больше ничего. Ничего я и не вспомнил больше. Хотя, в этот раз получилось услышать её голос и одновременно посмотреть в её лицо. – он рисовал в своей голове любимый образ. – А ещё услышать её сердце и то, что она умерла». – Последнее не оставляет в нём ничего, высасывая все жизненные силы и стремление к чему-либо в жизни, которой и нет уже.       Он замечает что-то неладное только когда горячая вода начинает хлестать его чуть ли не по мясу. Вскрикивая, выбегает из душа, выключая воду и точно отпрыгивая от раскалённого крана. В ванной становится душно – зеркало давно заволочено паром, но… «Твою мать, что у меня со спиной?..». Бывший наблюдатель, натягивая штаны, выходит, чтобы дойти до ближайшего большого зеркала, которое как назло находится в её комнате.       Ударив по выключателю, Кавински встал в пол-оборота к зеркал, с кривившимся лицом смотря на ожоги на спине, начинающие идти волдырями.       – Да твою же мать… – сквозь зубы. – Хотя как будто это не имеет значения вообще, – фыркнув себе под нос.       Спустившийся на кухню, где в одном из верхних ящиков лежала аптечка, он попытался обработать ожоги самостоятельно, используя найденную мазь. Спина то горела из-за соприкосновения открытых ран с лекарством, то холодела от эффекта последнего.       В холодильнике едва ли можно было найти что-то съедобное, что можно приготовить быстро – он даже не стал его открывать, смирившись с тем, что придётся есть безвкусную овсянку, которую достаточно было всего лишь залить кипятком.       Выглядел Кавински откровенно жалко. У него были средства на то, чтобы заказать еду или купить продукты в магазине неподалёку, но… Он не хотел. Добивая себя то ли намеренно, то ли из-за бессилия, Винс перехотел как-либо улучшать свою жизнь, если быть точнее – хоть чуточку скрасить своё существование.       Держа в руках нож бывший наблюдатель на полном серьёзе думал, не воткнуть ли его себе в грудину, чтобы происходящее поскорее закончилось. Взяв тот за рукоять, он наставил лезвие на сердце, легко ткнул кончиком кожу, но решил, что смерть таким образом ему не по нраву. Подкинув нож в воздух и поймав его, он только порезался, прошипев, подумав, что она непременно назвала его дураком.       На часах кухонной техники красным цветом сияли цифры 4:49 – и именно в это время Кавински решил поесть, очень вовремя. Впрочем, счёт времени он потерял тем же днём, наплевав на свой же режим. Он сидел за столом, задрав колени, с неохотой пережёвывая разварившиеся зёрна, но при этом находился в своих мыслях, каждая из которых была безумнее предыдущей: «Если я умру, то всё, что вокруг меня сейчас, останется в этом мире, достанется же кому-то, а я не хочу, чтобы это кому-то оставалось. Это наш дом, и в нём можем жить только мы. Если… Если сжечь его дотла, то ничего не останется. Вопрос лишь в том, как? Не могу же я с улицы облить его весь бензином, а потом кинуть спичку – пожар явно будете невелик, но если положить взрывчатку, то всё возможно – она как раз в подвале лежит, я могу даже не выходить из дома… Настолько сильно я обезумел, что решаюсь на такое? Настолько. Мне уж нечего и некого терять. Самое важное давно потеряно. Но… Когда?.. Когда она?.. Я сомневаюсь, что Войд смог бы её осилить, − в мгновение Кавински испугался, − А если да? А если во всём виноват я, убежал оттуда сразу же и забыл о ней?! Но подождите, тогда бы осталось тело, но ничего подобного и… − Застыв, мужчина коснулся пальцами головы, ощущая, как внутри его голову слегка пронизывают точно нити лёгкого тока. – Точно, сцена с морем… Но почему? – кошмара происходящего тогда он не осознавал, потому что не помнил. И, наверное, это было к лучшему. – Но когда это было?.. Я уверен, что было, хотя… Какого Чёрта я вообще решил, что всё, что мне снилось – правда?! Это всё проклятые сны, которые могут быть просто плодом моей фантазии, просто проекцией мозга, ничем более. Но… Эти воспоминания задевают меня за живое слишком сильно, чтобы быть обычным сном, да и я видел, видел же её недавно – на одних гонках, на других, да даже в кабинете – это всё она, и во сне тоже она!.. И я сумасшедший… Что я, в самом деле, настолько больной, чтобы выдумывать себе девушку, которую любил больше жизни?! Настолько больной, что моя башка придумывает с ней сны?! Да не только я её видел – да, о ней никто не знает и ничего не помнит, но о ней ведь говорили, да и её тоже видели – это даёт мне надежду на то, что я не до конца спятил. Значит она должна была быть. Она должна была существовать! Хоть в прошлом!.. А если там, то… То мы возвращаемся к морю. – С виска пальцы пошли к переносице, потёрли её, затем помассировали зачесавшиеся уголки глаз. – Если бы я это помнил, было бы легче, но пока приходится только теряться в догадках».       Он ходил по дому с замёрзшими кончиками пальцев. Большая тень еловых лесов накрыла дом, отчего было и темно, и даже прохладно. Кавински не знал, что ему делать – не в глобальном смысле, а просто, сейчас. Как будто все сюжетные линии и арки были закрыты.       Он не надеялся, что его оправдают, было плевать – оправдают ли вообще.       Кавински понимал и то, что как раньше уже никогда не будет, и дело было далеко не в неприязни к переменам, дело было в том, что прошлое ему само по себе очень нравилось, а его вернуть уже никак нельзя. Он не сможет больше работать в мастерской, чинить машины, наплясывать там под музыку, а потом вечером катиться на своей красной красотке в клуб и танцевать уже там, смеясь с друзьями до слёз и боли в животе под какие-то грубые, порой пошлые или бесспорно тупые шутки, которые, несмотря ни на что, веселили его. В те времена не хватало одного – безлимита на пребывания вне дома в ночное время суток, сейчас же такая возможность есть, но вот загвоздка – её уже и не реализуешь так, как хотел бы. Нет больше той компании, нет того настроения и атмосферы.       Кавински понимал, что как раньше он не сможет лениво просыпаться от того, что в лицо его лижет любящий пёс, выталкивающий хозяина к краю кровати, норовя не скинуть, а просто подтолкнуть к началу нового дня, пусть он начался бы и с громкого падения кое-кого, перемотанного одеялом. Он так же не будет уже еле продравший глаза смотреть за радостно бегающим по лесу доберманом, вдыхая свежий утренний воздух, после которого лёгкие буквально резал и вскрывал запах шумного и большого города, в который предстояло ехать позднее.       Кавински понимал, что как раньше он не сможет слоняться меж каких-то заброшек, ожидая того, что сейчас даст кому-то взбучку или он сам получит по своей шапке по самое небалуйся. Он не мог отрицать, что в этих драках было что-то весёлое и задорное, даже если этим задорным был кулак в собственное лицо – победителем-то почти всегда был именно он, плетясь потом чуть перекошенный и улыбаясь остальным, считая, сколько он ещё сможет заработать для своего состояния и своей репутации на подобном промысле.       Он не понимал только того, в какой момент его жизнь стала такой, где радость была от драк и ссор, нелегального заработка, острых ощущений и подвержению своей жизни постоянной смертельной опасности. Несколько лет сидя на пороховой бочке он старался жить на полную катушку, чтобы потом перед самой смертью не сожалеть о том, что чего-то не сделал. Нельзя назвать его выбор правильным или неправильным, но он был сделан, и был сделан он давно, а вот до этого давно…       Было что-то ещё более давнее.       Как бы не хотелось ему сводить всю свою жизнь и счастье к существованию одного-единственного человека в своей жизни, но по ощущениям именно она была той, кто превратил его существование в жизнь, которую Кавински был волен проводить как его душе угодно. С ней счастье не пропало, оно осталось. Но стало каким-то другим… Похожим на наркотик, который давал кратковременную эйфорию, и из-за этого приходилось принимать его настолько часто, что вскоре он становился перманентным в списке дел на сегодняшний день.       С Валери всё в жизни Кавински было по-другому. Но так, как было с ней, тоже… Уже не будет.       Мимолётные воспоминания о том, как это вообще было, в голову как назло не лезли вовсе – обычно наоборот лезет в неё что-то неприятное, а приятное, судя по всему, с точностью да наоборот – забывается и теряется.       Кавински не мог полностью осознать, что значение этой девушки из его памяти было больше, намного больше.       После того, как она привела к его жизни, а потом сама же покинула её, она стала причиной для действий, стала мотивом для того, чтобы с существующими кошмаром и ложью в Империи было покончено. Затем же, став изредка приходить к нему, подарив новый интерес, подпитывая время от времени любопытство мужчины, она дала новый мотив, ставший целью. Но после того, как цель была достигнута, она исчезла вновь.       Сейчас у Кавински не было ничего – ни мотива, ни цели, ни интереса.       Рвать волосы на голове от своей несостоятельности он готов был уже давно, как только понял, что подсел на новый наркотик в своей жизни, но сейчас осознавал, что в этом не было никакого смысла.       Единственное, что у него было – память, в которой не было значительной доли воспоминаний, бедовая голова с бредовыми мыслями и полное отсутствие æèòü…       Ноги вели только в её комнату, холодную, Северную, где окна были плотно закрыты шторами, да и без того Света в ней давно не было.       Он заходил снова и снова, смотрел на пустую кровать, чистый стол, огромный шкаф, напольное зеркало, прикроватную тумбу…       «В этой комнате почти ничего нет. Никаких украшений, декора, а про признаки уюта и говорить бессмысленно, − со вздохом, бредя до кровати, садясь на неё как неприкаянный, осматриваясь пустым взглядом с другой точки в комнате. – Как будто от этого что-то поменяется. – Чуть горбатясь, держа руки в замке, в моменте ломаясь и дрожа, начиная плакать и шмыгать носом. − Ничего это уже не изменит!..» − вздыхая каждый раз и надеясь на то, что вздох окажется последним. И дальше в голос, в слёзы, касаясь руками горячего лба, утирая мокрый носи сжимая крепко зубы. Он уже не походил, как раньше, на ребёнка, который приходил к родителям, которые не давали ему сладкое, начиная плакать и тем самым пытаясь получить желаемое.       Кавински плакал от безысходности, понимая, что никогда, никогда в своей жизни больше не получит того, что дало бы ему хоть на минутку ощущение счастья, трепета, восторга…       Ведь она умерла.