«Акула в формалине»

      Наверняка его собственный мозг пытался убедить себя в том, что источник всех переживаний исчез, а потому переживать не имеет совсем никакого смысла, но в имеющейся ситуации исчезновение приравнивалось скорее к окончательному поражению перед собственной тревогой и падению стены под названием «надежда», которая держала бывшего наблюдателя всё это время.       Как бы он не хотел не верить во всю ту чушь, которую проецировало сознание, выбора у него всё равно не было – Кавински готов был верить во что угодно, уже не способный рационально мыслить.       Через несколько часов рассвет, новый день. Мужчина идёт умываться, но не оттого, что это один из утренних ритуалов, а чтобы ополоснуть себя наконец леденящей водой, которая, возможно, приведёт в чувство. Только на этот раз он умывается в её ванной, где и Света-то нет уж давно – он так и не поменял лампочки. Дрожащими руками включая кран, набирая в ладони воды, окуная в неё лицо, он почти ощущает, насколько погорячел. Возможности увидеть своё красное лицо и опухшие, красные от слёз глаза, нет, но он точно знает, что всё именно так.       − Кажется, у меня поднялась температура, − сухо и вслух. С этих слов он начинает раз за разом накрывать холодными ладонями лицо, слыша на фоне шум бьющейся из-под крана воды. «Если б этот звук был громче, он бы мог даже напомнить шум волн… Морских волн», − в моменте он шатается, хватаясь за горячий лоб, понимая, что в голове его на секунду пробегает воспоминание, оставившее некогда в памяти серые краски и шум волн, ударяющихся о берег. Хмуря брови, он понимает, что это могла быть за сцена, лучше отчего не становится вовсе.       «Весь день итак пошёл насмарку… Да вся жизнь, блять, пошла насмарку!..» – думает со злобой, выходя из ванной и отправляясь в свою комнату, по привычке открывая шкаф в поисках одежды. Он не знает, зачем вообще ему переодеваться, но делает это по привычке. Хотя, если быть точнее, Кавински знает, зачем он всё это делает.       Вскоре на теле оказывается чёрная водолазка, того же цвета брюки, но из-за какого-то чувства эстетики белые носки.       С закрытого отсека прикроватной тумбы он берёт свои прежние, с абсолютно прозрачными – бесцветными − стёклами, очки, надевая на измученную переносицу. Забирает и телефон, цифры на экране которого смотрит секундно, но тут же забывает их. Становясь на пороге спиной к комнате, несколько секунд думает и сдёргивает с вешалки из шкафа дутую серебристую, держа её в опущенной руке, помятую.       Он спускается со ступеней лестницы, направляясь к выходу из дома и, как в самый обычный день, надевает обувь, а затем накидывает на плечи куртку, оставляя её расстёгнутой. Стоит перед самой дверью, готовясь коснуться ручки и выйти. Он знает это чувство перед выходом, предвещает свежий утренний слегка морозный воздух, ещё не прошедшие сумерки и бодрость, которую тот ощутит от атмосферы. Знакомо ему всё это уже давно...       Всё это время – молчание.       В следующий же миг меняет все свои планы, кусая губу.       «Я не хочу уходить из этого дома. Я просто… Просто останусь здесь. Хотя бы ещё ненадолго».       Кавински спускается в подвал, набирая полные руки бензиновых канистр, как никогда вовремя оказавшихся под рукой и входящие в личные запасы, предназначенные совершенно для другого. Вновь поднимается на первый этаж, оставляет четыре из шести около лестницы, две остальные – с собой.       Начинает от двери.       Откручивается первая крышка, в нос бьёт запах топлива – Винс уже к нему привык за время, проведённое за алгоритмом в автомастерской, но это не отменяет того, что тот ему до сих пор неприятен. Рука одним действием легко опрокидывает канистру горлышком вниз и содержимое начинает литься на пол точно водопад, растекаясь лужами по пространству.       Вдоль коридора, по кухне, в гараже первого этажа − и главное, чтобы эти лужи между собой соприкасались, сливаясь в единое целое – приходится подливать. Кавински серьёзен и абсолютно спокоен, ему не о чем переживать – поджоги он организовывал многократно.       Когда первая канистра полностью пустеет, переходит на вторую, беспрецедентно вышвыривая прошлую сам не зная куда.       С первым этажом покончено за несколько минут. «Это уже никак не отмыть. Да и выглядит отвратно. И пахнет так же», − глаз цепляется за вид разлитой по полу жидкости – как она плавно перетекает из того места, где меньше, в то, где больше, перетягивая на себя внимание.       Забирая оставшиеся канистры, хозяин дома идёт наверх, с порога, прямо за собой оставляя размазанные следы – спускаться он тоже уже не намерен.       Более странно заливать именно пустые комнаты – в них вроде ничего и нет, а всё равно как будто- что-то теряешь. «Возможно, я сейчас уничтожаю не свои прошлые, а будущие воспоминания, кто знает», − с усмешкой, потому что он знает. Пустых комнат две – одна из них на Северо-Востоке, другая на Юго-Востоке.       А Западные… Западные всегда принадлежали кому-то, но выбрать ему придётся только одну. Да и тут выбор тоже даётся легко: «Как будто в моей собственной комнате для меня уже ничего ценного нет, как, впрочем, и в моей же жизни».       Именно поэтому, заходя, даже чувствуя лёгкий азарт, Винс льёт от углов бензин, которому-то даже расползаться особо некуда – большая часть комнаты занята мебелью, в особенности постелью. Задирая руку как можно выше, он льёт горючее на покрывало, наблюдая за тем, как пачкается ткань, промокая. Ни толики жалости.       Заканчивая с бензином, вышвыривая и другие канистры на первый этаж, с грохотом и пафосом роняя их со второго в лестничный пролёт, Винс идёт до своей комнаты, попутно вспоминая, в каком именно месте он там всё это время хранил спички. Вздыхая, по счастливой случайности находит их в первом же месте, в которое заглядывает – это какая-то из верхних полок шкафа, где ко всему прочему и зажигалки, и парочка пистолетов с патронами.       Хватая спичку и на ходу заживая её, Винс идёт к пролёту, там чуть спускается по лестнице, замахиваясь и выбрасывая её как можно дальше – ему ещё нужно время, чтобы уйти. В ход идёт вторая спичка – бросается она уже со злостью, а третья – «на всякий случай». Мелкие искорки видны – дальше можно уже и не смотреть.       Уходя, выбрасывая спичечный коробок куда-то вниз, он на автопилоте идёт в единственную комнату, испачкать которую у него бы не хватило никаких моральных сил.       Оставляя ботинки на пороге, почти закрывая дверь, сохраняя лишь маленькую щёлочку, всеми силами борясь с внутренней тревогой и собирая силы, спокойно произносит:       − Ну что ж, пора посмотреть, что тут вообще было.       Как будто он не делал это уже несколько раз. Как будто это что-то изменит.       Кавински знает, что значит шариться в поисках нужного предмета. Поначалу он внимательно осматривает потолок, пол, ходит и проверяет – не проседают ли плиты, шарит руками по стенам, стучит по ним в поисках ниш и пустых пространств, но ничего нет.       В тишине как-то отвратно, но сейчас именно она ему и нужна.       Задирая голову, пялится в потолок до того, что в глазах начинает чернеть – он бы ещё назад себя опрокинулся, дурак.       Начинается всё со стола, который он сначала отодвигает, смотрит за ним, ползая у самого низа, но, как и прежде, ничего. «Ладно, задвигаем обратно. − Открывает ящик, зная, что тот пустой, но… − Но на всякий случай. – Там тоже ничего. Проводит ладонью по дну, стучит по ней, смотрит, не может ли быть под ним ещё одного, но всё говорит о том, что никаких тайн и секретов нет. В этом месте точно.       Разворачиваясь, сразу же натыкается взглядом на кровать, в тот же момент подходит и срывает с неё синий плед крупной вязки, пусть и с неохотой бросая его на пол. Кавински точно взрывается.       Бывший наблюдатель опрокидывает матрас, пытаясь разорвать его голыми руками в намерении что-то найти. Он и сам точно не знает, что ему нужно, но ему это нужно: «Под кроватью ничего, ну и плевать на неё, значит точно будет где-то в другом месте». Кровь в висках начинает бить сильнее.       «А что, если я не найду?! Что, если я не успею?! Я просто… Просто… Нет, должно же быть в этой комнате хоть что-то! Должно! Не может быть, чтобы не было!». Он дёргано бросает взгляд на окно, за которым сияет яркими лучами рассвет, рыжий, выжигающий глаза. А Небо, Небо за ним такое светлое, розовое, персиковое, и ещё жёлтое, переходящее в сизо-голубой только на высоте. И в комнате отчего-то так душно, что не помогают даже открытые окна. Мужчина чувствует себя крайне плохо, на грудь словно кто-то давит, а голова уже с болью упирается в стену над изголовьем кровати. Всего на миг закрывая веки, затем резко поднимая их, смотря сосредоточенным взглядом красных глаз на тумбу подле. Грудина ещё раз острой болью взвывает, он прикладывает пальцы к переносице.       В голову током приходит мысль − в нижнем ящике до сих пор лежат старые шприцы и обезбаливающе-дурманящие вещества, которыми он так давно не пользовался − кажется. уже лет десять. Падая на колени, открывает тот, но внутри лишь пустота. «Нет! Нет!  Знаю, что тут должно быть что-то ещё! − со всех сторон он оглядывает тумбу, понимая, что дно ящика выше, чем ладонь, приложенная к самому полу, которого должно касаться первое. – Как открыть это чёртово потайное дно?! Так, тут нет карточки, которые обычно делают, а это значит, что мне придётся действовать максимально варварским способом. Не думал я, что он мне пригодится!.. – Кавински встаёт, выхватывая из кармана куртки пистолет, направляя его на дно, совершая несколько выстрелов, которые разрывают толщь лишь наполовину. Выпускается ещё несколько пуль – отдача уже не колышет его, как и резкий звук по ушам. Зияющая дыра небольшая, но, отбрасывая огнестрел на кровать, наблюдатель голыми руками вырывает несчастное дно с щепками, отряхивая ладонь, вздыхая тяжело и смотря на содержимое. Перед глазами всё плывёт.       Весь дрожа, разжигая сильнейшее отвращение к самому себе...       Времени на мысли не остаётся.       Раскрывая шуршащую упаковку с порошком, высыпает содержимое того в маленькую бутылку рядом, взбалтывает её – а руки-то ещё помнят, оказывается, − вдыхает запах, похожий на нашатырный спирт, но сладкий, от которого сразу кружится голова − начинает мутить. Бывший наблюдатель резко ставит ампулу на тумбу, встаёт с пола, на ватных ногах добирается до окна, резко и сильно открывая то нараспашку − в лицо ударяет резкий порыв воздуха, а по телу проходит череда мурашек от утреннего холода. С силой вдохнув, он опускает голову, собираясь уже плакать, но по итогу не совершая этого − слезинки так и застывают в уголках глаз, за считанные секунды высыхая. Вернувшись к кровати, садится на пол рядом с ней, задирает рукав водолазки до локтя, намечая взглядом точки на сине-зелёных венах, сжимая и разжимая несколько раз кулак, подгоняя кровь, другой рукой берётся за пакет с салфеткой − зубами разрывает его, отбрасывая в сторону. Решительные мазки по сгибу, приятное морозящее ощущение, но вместе с тем и резки, противный запах спирта. Он набирает из ампулы в шприц, во все глаза уставившись на свою руку, понимая, что, вот, сейчас ему станет легче, сейчас он перестанет разрываться на части от одиночества, перестанет страдать, перестанет бессмысленно существовать дальше, а возможно, улетит в другие миры. Одним движением он вводит иглу в вену, сжимая зубы − терпеть не может именно иглы, а от неожиданности и возбуждения дёргается − Винс ненароком ударяет ящик, который тут же захлопывается, и внутри что-то ударяется. «Что там ещё вообще лежит? − Заканчивает вводить наркотик, чувствуя лёгкое жжение на месте укола, расходящееся по месту горячими потоками. С непониманием заглядывает в ящик, открывая тот полностью. Пошарив правой ладонью, нащупав что-то круглое и маленькое. Достаёт оттуда чёрное кольцо. − Не понял. Оно тут откуда?.. Я бы себе такое покупать не стал. − Из любопытства пробует надевать на пальцы, понимая, что те совсем ледяные и начинают неметь. На левую руку не подходит, а чтобы надеть на правую, нужно использовать как раз-таки левую, в моменте не рабочую. Он пытается надеть кольцо без руки, больше заинтересованный в нём, нежели в том, чтобы приложить к вене ватку. Тело заметно слабеет - пора спать, но он отчаянно борется, понимая, что должен надеть это чёртово кольцо. Нацепляет на безымянный, усмехнувшись, понимая, что оно как обручальное. − Я вроде ни на ком не женился, что за прикол?! − В голове щёлкает, в сердце стреляет, и отчего-то становится невыносимо боязно. − Не-не, это не должно так действовать, просрок что ли?! − он судорожно хватает упаковку, проверяя срок годности. А потом понимает, что в доме он не один, к глазам начинают поступать слёзы, грудь неровно вздымается, а дыхание и вовсе становится сумасшедшим, беспорядочным.       Он с опаской переводит глаза, застланные водой и солью в левую сторону ящика, видит там обложку синего фотоальбома с белой лилией по центру, а на лилии... Вздрагивает как ошпаренный и тотчас начиная трястись, валится на пол – ноги подкашиваются, тянет руку к центру лилии, касаясь холодного чёрного металла, пытается раскрыть глаза шире – но веки не поддаются.       – Свет, кто придумал у Чёрта на куличиках ликвидацию устраивать?! – Кавински слышит свой же голос, хотя у него  в мыслях не было произнести именно это. Тогда почему? Ответ очевиден – он вновь не контролирует своё тело, вновь видит себя со стороны.       Или же нет?       – У меня такой же вопрос.       Вдобавок ко всему – узнаёт ещё один голос, который забыть… Который его почти заставили забыть. Поначалу непонимание, затем – теория, предположение. Наконец – осознание. Он снова упал в обморок.       – Подождешь в машине?       Внутренний голос и чувства, выражающиеся в ноющем сердце и боли во всей грудной клетке не подсказывают, а прямо-таки кричат, что именно в этот момент когда-то он совершил критическую ошибку – отпустил её одну.       − А знаешь… − попытка что-то сказать оказывается успешной. В голове рой мыслей, первая из них: «Я смог что-то сказать!.. Я могу действовать!.. Я… Я должен не допустить того, что произошло». − С тобой пойду, вдруг что-то случится, − беспокойство читается в его лице крайне явно. Пусть Валери это и замечает – он того не знает.       − Ты думаешь, я не справлюсь сама? – с ухмылкой на лице.       Точно… Он же может сейчас смотреть на неё. Повернув голову, Кавински сглатывает, держа рот приоткрытым, удерживая взгляд на её лице – чуть дерзком, уверенном. «Валери… Валери выглядела именно так», − много времени нет, но просто смотреть на неё, живую, казалось чем-то сродни подарка самих Небес, который он вымаливал каждый день по нескольку раз на протяжении нескольких месяцев своей жизни.             Платина волос, норовящих завиться у висков и на кончике чёлки в петли, напоминая концы полумесяца. Глаза цвета то ли синего ночного Неба, то ли сапфира. Аккуратные нос и губы, последние смотрелись точно тёмная и сладкая земляника в зарослях хвойных лесов…       Он совсем забылся, тотчас моргнул, ответив:       − Справишься, но я хочу быть с тобой. В конце концов, не престало нам уже ходить поодиночке…− проглатывая последние слова, покидая водительское место.       Встав друг напротив друга, обошедши машину, они пару секунд смотрели в глаза партнёра. Валери подошла ближе, поправляя ворот водолазки, надетой на мужчину. Наблюдатель немного дёрнулся, щёки покрылись лёгким румянцем. Она не поднимала на него глаз, стала выглядеть более задумчивой.       − Ты чего?.. – тихий вопрос от него.       − Просто поправила, − было очевидно, что что-то в его поступке Валери не нравилось.       − Ну, тогда пойдём, − Винс постарался показать улыбку, что вполне удалось.       Предоставив возможность девушке взять его под руку, он попытался сам набраться большей уверенностью, чем та, что была в нём на тот момент. Кавински не знал, чем всё закончится, но отчего-то было предчувствие, что всё, что он делает, для того чтобы предотвратить большую беду. Тревога пробирала до самого нутра, но отступить сейчас он самому себе запретил.       Мужчина абсолютно не знал, о чём с ней говорить, пока они шли меж совокупности кубов – давным-давно заброшенных промышленных зданий, складов и цехов, которые стояли друг на друге, изредка прерываясь узкими проёмами и переходами. Было тихо. Очень тихо. Это вызывало ещё больший страх. Но тихо было во внешнем мире, далеко не между ними. Молчание почти не напрягало, как будто бы их диалог никогда не прерывался.       − Ты же сказала, что это ликвидация, так? – снова что-то из нутра, чего он не помнил, но произнёс. − А кого? – задав вопрос, тот осмотрелся по сторонам, прислушиваясь не только к тону её голоса, но и к звукам окружающей среды.       − Честно, я не имею ни малейшего понятия… − сухо.       − Просто такое чувство, что наша, − с плохой усмешкой. Сказав, он не заметил ни единой осечки в её шагах, никакой реакции на лице, которое от того стало выражать лишь готовность стереть всё на своём пути.       − Пусть только попробуют, я сотру это место в порошок, − угроза от Валери звучала как никогда правдоподобно.       − Я знаю, милая, − отчего-то именно в этот момент он решил на ходу поцеловать её в висок – и это уже заставило девушку смутиться. Она хлопнула глазами, посмотрев на него со взглядом, содержавшим не один вопрос.       − Я просто поддержу тебя в любом случае, − с улыбкой ответил Винс, глядя вперёд, продолжая вести. Она смирилась, мягко улыбнувшись и склонив голову на мужское плечо, поглаживая ладонью его руку, за которую держалась.       Кавински не видел поблизости толпы, которую ожидал застать на месте.       Пара дошла почти до самого края промышленной территории, остановившись на самом обрыве бетонной плиты, дальше которой было только море.       Чёрные пальто развевались, полы ломались на ветру, который залезал под самые рёбра, заставляя едва дрожать. Стояли они спокойно, она – слева, он – справа, вдыхали холодный морской воздух. Это время можно было назвать мирным… Затишьем перед бурей.       Стоило ему взглянуть в глаза Валери, становилось ясно, что девушка совсем не довольна происходящим. Что-то захотелось сказать, но заместо этого наблюдатель просто обнял её за плечо, прижав к себе, закрывая от порывов ветра.       − Помнишь, ты обещала мне, что будешь говорить только правду? – никакого напряжения в её теле.       − Конечно, − абсолютно спокойный ответ. Взгляд Валери стал пустым. Мягко вздохнув, он обнял её и второй рукой, заключив в объятия.       − Врунишка, − добро, начиная гладить по голове, смотря на море. Кажется, на этом моменте она сдалась, подняв обеспокоенные глаза на него, нахмурив при том брови, сожалея… Руки её сжались в крепкие кулачки, положенные на собственную грудь. Несмотря на то что Валери нарушила своё же обещание, Кавински по-прежнему смотрел на неё с любовью.       − Винс?..       − Не переживай, я же сказал, что поддержу тебя в любом случае. Я знаю, что ты всё сделаешь правильно.       − Ты сразу понял, что речь обо мне?..       − Нет, на это, хах, увы, мне потребовалось… Больше времени, чем у нас с тобой было. – «Если бы я был чуть внимательнее, то не допустил бы этого в первый раз».       − Винс, тогда, пожалуйста, прошу тебя, уйди, я справлюсь с ними, меня не смогут убить… − она взяла его руки в свои, встав напротив, говоря серьёзно.       − Нет, Валери, смогут, − как бы это не было больно, но это нужно было произнести. – Меня тоже убьют.       − Нет, не убьют!.. – она точно отдавала приказ. − Если ты уйдёшь, то я справлюсь. Пойми, сейчас… Сейчас я тебе не вру, – горячий шёпот, клявшийся о честности, срывался с её губ. И Кавински верил ему.       − Я знаю, Валери, я знаю, что ты справишься одна, но я не хочу оставлять тебя одну – я уже говорил это. Будешь ты против или нет – я всё равно не оставлю, так что тебе придётся смириться, − выражение её лица с легка нахмуренными бровями вызывало у него больше умиление, нежели страх. − Я буду верен тебе до самого конца, пусть он наступит совсем скоро. Я останусь рядом с тобой здесь и сейчас, что бы ты не говорила.       Заслоняя за собой девушку, удерживая в объятиях, он обернулся назад, смотря на их палачей.       Конвой пошёл – чёткие шаги. Инспектора Войда пока не было. Слышно было, как у ног о берег бьются волны бушующего моря.       Наконец Наблюдатель увидел, как сзади к толпе подходит Инспектор, скрываясь за ней.       Напротив как минимум человек сто – «Церберы», все с оружием, направленным в их тела. Кавински хотел увидеть её «отца», а если быть точнее, его внешнюю оболочку, нёсшую в себе чью-то волю. И Кавински знал – именно этот кто-то дал приказ Инспектору, которому поручено было его исполнить. Приказ состоял в том, чтобы ликвидировать собственную дочь.       Груди их медленно вздымались, губы обсохли и похолодели.       Мужчина долго шёл, словно смакуя момент всевластия, бесстрастно, непринуждённо, с убранными за спину руками, высоко задирая подбородок. Он посмотрел на Небо. Когда-то Войд и Кавински вместе смотрели на это же самое Небо, боясь, что Валери не спустится с уводящего ввысь здания Главного Архива. Сейчас же первый из них не помнил этого. И сейчас, сейчас Небо было таким же, и от него так же тошнило, так же сводило все части тела, заставляя кровь стыть, а сердце – пропускать удар за ударом. Холодный воздух касался щёк, лба, лез через воротник, резал шею. Инспектор опустил взгляд. Фиолетовый на красный. Валери молчала, но она вышла чуть вперёд, продолжая держать руки на груди мужа – стояли они лицом к лицу с «Церберами» и Инспектором в их главе.   Кавински тоже молчал, сверля марионетку Империи взглядом, в секунду убивая его неисчислимое количество раз.       Разомкнув губы, которых он уже не чувствовал, Войд собрался говорить. «Он даст команду стрелять или будет тянуть? Мне нужно понять, собраться с мыслями... Немедленно», – безо всякого страха, синхронно. Прокурор и Наблюдатель ждали. Леденящий душу голос от того, у кого её и подавно не было, прозвучал среди судного дня:       – R-900-SSSP, Генеральный Прокурор Империи, Вы обвиняетесь в совершении особо тяжкого преступления по Закону Книги Света номер четыреста: «Любое действие, несущее угрозу существованию Империи, прямо направленное на разрушение порядка организации действующих органов власти, а равно создание угрозы для жизни и здоровья жителей Империи, совершаемое представителем власти Империи... Наказывается высшей мерой наказания, квалифицированной смертной казнью», – включающее в себя использование металлических пуль с содержанием ртути, свинца и кадмия. Думаю, Закон Вам известен? Хотя, если бы мои слова были правдой, я бы не застал Вас в таком унизительном положении. – Он воспроизвёл текст будто робот, будто просто программа, которая без интонаций, пауз или осечек зачитывала её, данную пользователем.       Сереющее небо, затянутое плотными тучами, которые в последние дни беспросветно покрыло его, вмиг рассеялось лучами яркого зимнего Солнца.       Кавински, как ему казалось на тот момент, ничего не боялся. Он крепко прижимал к себе любимую, другой рукой сжимал рукоять заряженного пистолета, уже вынутого из кармана – он готов был стрелять в любую секунду и открыто заявлял об этом.       − Очень необычно мне видеть вместе с Вами и моего любимого Наблюдателя… − Войд точно хотел продолжить, но был перебит звонким и чётким голосом Кавински.       − О, какая честь, Вы заметили и меня, господин Инспектор, − на лице блондина отразилась ухмылка.  Сердце билось невыносимо быстро и тяжело, в висках раскатами грома отдавались потоки крови, ударявшие в голову.       − I-500-SSSWt, я попрошу не вмешиваться в процесс приведения наказания в исполнение, так как конкретно тебя он не касается, − голос Войда был жёстким и холодным – впрочем, как и всегда.       − Меня касается всё, что относится к моей жене, − Кавински заявил об этом громко. – И если Вы, господин Инспектор, заявляете, что мы находимся на процессе исполнения наказания, то, наверное, мне стоит также вынести обвинительный приговор, потому что я как Наблюдатель имею на это право.       − В настоящей ситуации ты находишься не в том положении, чтобы предъявлять обвинение, − Войд нахмурил свои чёрные брови. Несмотря ни на что, он сохранял самообладание, держа руки за спиной и оставляя непроизнесённым приказ к стрельбе.       − Я имею на это право, и я хочу об этом сказать, − громче прежнего произнёс Кавински. Почти не делая пауз, но возвышая начала предложений тоном, продолжил, − R-300-SSSI, Инспектор Полиции Империи, Вы обвиняетесь в совершении особо тяжкого преступления по Закону Книги Света номер тридцать пять в части два: «Соисполнительство» для статьи номер триста девяносто пять: «Насильственный захват власти или насильственное удержание власти в нарушение Книги Света». Статья об освобождении от ответственности в связи с исполнением приказа или распоряжения для Вас неприменима, − прозвучало с едкостью, но оправданной.       Инспектор готов был почти рассмеяться от того, насколько жалко в его глазах выглядела попытка Кавински остаться в живых, сохранив не только свою жизнь, но и жизнь Валери.       − Кхм, − мужчина явно не намерен был больше долго разговаривать. – Так I-500-SSSWt теперь тоже, как оказывается, подлежит ответственности за выдвижение ложных обвинений… Впрочем, никто не будет с этим разбираться, поскольку итог известен заранее.       Марионетка разомкнула руки за спиной, в одной из которых также оказалось огнестрельное оружие, спусковой крючок которого сместился с исходного положения, запустив за собой череду аналогичных действий. «Церберы» были сняты с поводка.       Абсолютно все адские псы.       «Валери».       Одно произнесённое Наблюдателем имя изменило реальность.       Грохот от выстреливших орудий застыл во времени, а сами снаряды… В воздухе. Поднятая девичья ладонь остановила одним своим движением каждый из них, удерживая на исходных позициях в пространстве – пули тыловых солдат даже не успели выйти из оружий, так и оставшись в них.       Только сейчас во всём её теле Кавински заметил напряжение. Руку свою убрав с девичьего плеча он ладонью прижал к себе её голову, касаясь лба губами, прошептав:       − Прости, что получилось только так…       Валери сжала ладонь в кулак, опустив, удерживая тем самым пули на тех положениях, на которых они находились. Свободной ладонью она коснулась щеки Винса, поднимая взгляд, которого он не видел уже очень давно. Ей было искренне жаль, и она понимала, что придётся сделать именно так, как требуется.       − Я хотела уберечь тебя от этого… Ты же понимаешь, что всего лишь спишь?       − Конечно, − улыбаясь от одного лишь факта, что мог смотреть прямо в её глаза.       − Я пыталась остановить тебя, чтобы ты не шёл за мной. Ты бы увидел счастливый сон, где я вернулась к тебе, где мы бы были счастливы. Ты бы не проживал ничего из того, что пришлось после того, как я исчезла. – Усмешка. – Но ты оказался чуть упрямее и увереннее. Хотя, право, я и прекратила все попытки заставить тебя остаться в машине. Ты бы пошёл за мной при любом из раскладов… − то ли со грустной радостью, то ли с осчастливившей печалью.       − Это верно, милая, − ещё шире улыбаясь. – Но мне жаль, что до такого решения я додумался слишком поздно. Тогда, когда уже ничего не изменить, как бы сильно я этого не хотел. Получается, что я просто вернусь в ту Империю, где и должен был быть всё это время, а ты…       − Не смогу, − тяжело. – Я хотела бы ещё спросить – почему ты променял счастливый сон на реальность, какой бы она ни была?.. – весь азарт из её голоса исчез. Валери спрашивала с тяжестью на сердце.       − Да потому что ни один счастливый Сон с тобой не сравнится по счастью с тем, которое было со мной ровно в те моменты, когда была и ты. Настоящая ты. Живая. – Его фразы ломали вдребезги. − Конечно я мог бы остаться в этом месте, мог бы обколоться седативным и умереть от передозировки, наблюдая, как перед моими глазами проносится та жизнь, о которой мы когда-то мечтали вместе, да только, − усмешка, − это бы обесценило всё, что я по итогу прожил. И я бы не позволил себе прикоснуться к наркотикам ещё раз. После всего, что было, это поставило бы на мне крест как на человеке. Не для этого мне приходилось три десятка лет проходить через дерьмо, принимать его, а потом вытряхивать из себя. Честно, я просто хочу, чтобы эта часть моей истории наконец закончилась – с меня как главного героя уж точно хватит, − улыбался он широко, смотря на неё слегка устало, отнюдь не теряя уверенности. Выслушав, девушка мягко улыбнулась, поглаживая смуглую щёку Кавински, отчего тот испытывал лишь спокойствие и тепло, готовый закрыть глаза, желающий навечно остаться в этом Сне и стоять бы рядом с ней. Но оттого бывший наблюдатель и понимал, что такой выбор не приведёт ни к чему хорошему.       − Я помню, как ты пришла забрать Ваньиня. Можешь и мне составить компанию?       − Ты правда хочешь этого?.. – в ответ кивнули.       Валери обернула ладонь тыльной стороной – холодный металл коже оказался приятен. Кавински тотчас взял девичью руку, поцеловав, становясь на одно колено перед ней.       Закрывая глаза, она чуть наклонилась, дрожащей рукою вновь держа щёку, касаясь губами лба. Получив этот последний, почти призрачный поцелуй, он исчез, оставив её в своём Сне и сознании.       Сглотнув, Валери замахнулась и выпустила руку с зажатым кулаком в толпу. Её движение оказалось настолько резким, что вызвало ветер, поднявший за собою морские воды. На Небе начали сверкать проблески меж туч – точно искры между кующимся железом. Гром разверзся над её головой. Валери на мгновение услышала грохот выстрелов.       Бросив на толпу солдат недовольный, нахмуренный взгляд, сжав зубы, она решительно развернулась, ступив на водную гладь, становящуюся всё выше и выше, закручиваясь в цунами, в конечном счёте поглотившее её.       Содрогнувшись всем телом, Винс очнулся. Его сердце начало биться слишком медленно, запустив механизм сохранения.       Это неприятное чувство, когда просыпаешься в непонимании от того, почему же настолько тяжело дышать, почему в ушах раскатами доносится стук двигателя всего организма…       Для Кавински был не очевиден ответ на ещё один вопрос: «Почему я выжил, учитывая, что осталось мне всего несколько минут?».       Постепенно с глаз сошла чёрная пелена. Мужчина потёр кулаком глаза, только потом поднявшись на ноги, держась за голову – отчего-то его немного шатало. Только потом он и понял, что в кулаке сжимал кольцо. Рассматривал он украшение точно самое драгоценное и великое сокровище, с замиранием сердца. Кольцо лежало в его ладони на пересечении линий, касаясь или пересекая те. Без каких-либо мыслей он сразу же надел его на безымянный палец правой руки, на секунду ощутив лёгкий разряд тока, прошедший через всё тело. «Я обручён с ней с того момента и навсегда. Обречён навеки».       Бывший наблюдатель слышал, как за дверью уже тихо трещали языки пламени, добравшиеся наконец до второго этажа. Он не знал, на какое время потерял сознание, но предполагал, что оно приравнивалось к чему-то около пяти минут.       «Сон дал мне побыть с тобой даже после того, как тебя уже давным-давно не было. И за это я искренне благодарен… И искренне счастлив».       Из-за двери неожиданно слышится стук, отчего Кавински, опешив, подходит, опуская ручку и различая знакомый силуэт.       Перед ним стояла она. Та, которую пытались стереть из его памяти девять раз, проводя по девяти округам Ада. Та, которая когда-то спасла его со дна существования, дав возможность на нормальную жизнь. Та, которую он, как сам думал, предал, променял на другую, но которая не переставала от того меньше любить его. Перед ним стояла его Валери. Её синие глаза смотрели прямо на него, и в них Кавински видел столько разочарования, столько боли, столько страха, сколько он сам никогда не чувствовал.       Отчаянно глотая воздух, но вдыхая лишь всё больше удушающего запаха гари, Винс не мог сдвинуться с места, но всё же отошёл, неловко попытавшись взять перед тем её ладонь, ведя за собою – однако ладони их не коснулись друг друга.       Валери опустила взгляд на его руку, своими пальцами аккуратно коснулась её, сжимая крепче, переплетая пальцы.       Он начинал плакать, понимая, что ничего уже ему, пропащему, не поможет. Между ними так много лет и так мало пространства… Кавински бросился к ней, упав на колени, ластясь к её ногам, обнимая их, прижимаясь и совершенно не сдерживая себя. Девушка удивилась тому, слегка испугалась, опустившись за ним, обнимая за плечи, перехватывая трясущиеся руки, подхватывая наблюдателя подмышки, прижимая к себе. Кавински лёг на девичье плечо, чувствуя, что она сейчас была с ним, по-настоящему, расслабляясь, но не прекращая лить слёзы, всхлипывая.       − Валери, прости меня, я не должен был... Ты же... Нет, не должна ты прощать меня, это же невозможно, Валери?.. Как можно простить такого придурка, как я? − спина судорожно поднималась вверх и вниз.       − Ты не мог по-другому, Винс. Тебя сломали. Тебя стирали девять раз. Я бы тоже не смогла. Мне жаль, что это произошло с тобой, и ты имеешь полное право винить во всём меня. К сожалению, я не смогу ничего исправить, − он слышал её голос, такой до невозможности желанный и родной, растворяясь в нём, чувствуя себя невыносимо тяжело и невыносимо легко в один момент.       − Не нужно ничего исправлять, нельзя уже. Я просто хочу снова быть рядом с тобой, я хочу... − наблюдатель подавился, − хочу, чтобы между нами всё было так, как прежде. Забери меня с собой, я устал, я устал находиться, здесь, в этом Аду, в котором нет тебя. Никогда и никто больше для меня... Чем ты!.. − всхлип.       − Ты действительно хочешь уйти со мной?.. − несмотря на то что этот вопрос уже был задан ею всего несколько мгновений назад, она спросила ещё раз. Нежный голос задевал все струны. Так, что они рвались.       − Я не могу больше так жить, потому что я не хочу так жить!.. Да и жизнью это назвать − только смеяться над самим собой... Плевать мне на всё − на Империю, на Сияние, на всех людей, с которыми я был многие годы, потому что все они начали жить уже своей жизнью, им нет дела до меня, да и мне, по правде говоря. тоже на них плевать!.. Я хочу как раньше, как было с тобой. когда у меня была ты, когда у меня были друзья. Когда я был рад и счастлив просыпаться каждый день, а не так, как сейчас... Я потерял ко всему интерес, меня уже не привлекает то. что нам придётся строить новый мир − мои идеи считают безумными, их сложно принять, поэтому постепенно на моё мнение забивают, даже не выслушав... А ещё, знаешь, мне дали срок. И хоть Райя всех убедила, что я не буду больше заниматься тем, чем занимался последние десять лет... На меня так косо смотрят, потому что я бывший наблюдатель, потому что я враг народа, потому что сумасшедший, который говорит о Прокуратуре, говорит о каких-то правах и обязанностях, о которых никто не помнит... Даже этот дом - я тут вечно один, мне пусто и одиноко в нём, а я понимаю, что мне нужен кто-то. И этот кто-то − тот, кто примет меня таким, какой я есть. И так получается. что это только ты. Я влюблялся в тебя снова и снова, ловил отрывки из памяти, которые были о нас... Хотя... Любишь ли ты меня до сих пор?.. Я же в такого скота превратился, я отвратительный и глупый, я... – сбивчивая речь, горячая, пылкая, от человека на грани.       − Люблю. Я всё рвано люблю тебя, − нежно произнесла девушка, поглаживая его по спине. − Я наблюдала за тобой время от времени, поэтому я знаю многое. − Кавински стало невыносимо стыдно, он с силой зарылся в её грудь, ещё больше сжимаясь и горбясь, давясь солью, до боли закусывая губу. − Ты как был моим Кавински, так и остался им для меня. Даже после всего, что с тобой произошло, после всего, что ты делал, я приму тебя, потому что ты дорог мне, потому что я не смогу отвернуться от тебя и потому что я тоже хочу вернуть то время, когда мы были счастливы. Я прекрасно помню, как мы были счастливы просто сидеть друг с другом, обнимать друг друга и слушать друг друга. Я скучаю по этим временам. И, честно, я была рада слушать и те идеи, которые ты считаешь «безумными», − она улыбалась. гладя его волосы.       − Значит… Значит мы будем вместе?..       − Будем. Больно больше не будет. Никогда. – Она обещала. И это обещание было заветом для самой Вселенной, которое Валери произносила уверенно, чётко, с вызовом.       − Хах!.. И опять-то ты у меня самая сильная! Сильнее, чем я! Ну, Валери! – поднимаясь, утирая слёзы и широко улыбаясь, − Спасибо, спасибо просто за то, что ты у меня есть!.. – браво, гордо, вздыхая и останавливая поток слёз. – Если бы не ты, я бы пропал насовсем. И вообще, знаешь, пока я ещё могу что-то тебе сказать, − её ладони оказались в его руках, − я так тебя люблю. До смерти люблю. – Ему стоило лишь увлечь её за собой на пол, положив голову на грудь, почти взваливая на себя, обнимая. Грудь к груди звучало биение живых сердец.       Он уже не смотрел в потолок, просто лежал с закрытыми глазами и улыбался. Было тепло. Дышалось свободно. И рядом была любимая.       И наконец-то стало легко.       «Я помню, что в один момент всё стало чёрным, всё в этом мире потеряло для меня и смысл, и значение. Но эта темнота была для меня родней, она с лёгкостью приняла меня в свои руки, прижав к сердцу. И я беззаветно отдал ей его, потому что тоже любил. Мне никогда не нравилось белое, чистое. Я никогда не был человеком, который всеми силами пытался делать что-то доброе и хорошее, нет, но мне за это совершенно не стыдно. Мне завещали жить для себя − и я стал эгоистом, здоровым или нет − мне уже, пхах, и не важно совсем. Я делал то, что мне было интересно, меня совершенно не сковывали моральные принципы и закон, который по итогу оказался просто написанной шутом бредятиной. Мне плевать, кем меня считали − моральным уродом, дебилом, идиотом, последней тварью, наркоманом, грубым, алчным, отвязным, распиздяем и Свет знает, кем ещё. Мне плевать. Я делал, что хотел. И сейчас я хочу просто уйти, оставить прошлую жизнь в этом мире, в котором на каждом углу кричат: "Мы построим идеальный мир, новый мир!". Хах, хорошо, удачи, ребят! Нет, я искренне желаю удачи, мне интересно, что получится, но... Увы, кое-что интересное ждёт меня ещё кое-где. Я не знаю, что именно, но у меня чувство, что это будет захватывающе. Я бы даже сказал, что горю желанием стать частью чего-то нового, поэтому и делаю это... Но в тот же момент я хочу спокойствия, хочу просто иногда лечь на кровать, расслабиться, не думать о глобальных проблемах − это всё дела больших и великих умов, а не мои. Для меня решать такие проблемы, хах, просто хобби!.. Да-а, хочу вот лечь на диван после рабочего дня и жену свою обнять, на карапузов своих посмотреть, если они будут, конечно... Тот, кто сказал, что бытовуха и домашняя жизнь это скучно, просто не с тем человеком быт проводил, я уверен! Типа, можно быть крутым и весёлым всегда, даже если всё не так или вообще хреново, главное же с интересом смотреть на то, что будет дальше?.. Правда, одному это делать не особо приятно, поэтому... Эй, Валери, возьмёшь меня к себе? Я не хочу один, я с тобой хочу, и только с тобой! Другого счастья мне не надо. Я думаю, у нас всё будет круто!.. Всё будет! Всё сделаем, что не успели или не смогли! И пусть на меня, будут смотреть как на полного придурка, зато я буду счастлив! Я буду счастлив быть с тобой, любить тебя и быть любимым тобой! Даже если мне ещё через сто кругов такой паршивости придётся пройти, я пройду, хотя, признаться честно, я устал... Я просто устал от жизни и всего того, что в ней произошло за те небольшие тридцать два года, которые я каким-то, блять, чудом смог прожить.       А знаешь, я сам к тебе приду, сам найду. Я всё сделаю сам, я готов. Ты ждала меня десять лет, но нужно ещё, ещё совсем немного, всего пару минут... Ты только подожди меня, хорошо, Валери? Я уверен, мы были бы счастливы вместе, я это знаю, потому что для меня ты всегда останешься той Валери, которую я любил, люблю и буду чертовски сильно любить... Да, я уверен, мы были бы счастливы...».       Не в это время, не в этом месте, не в этой жизни.       Но будут. И пусть уже не в этом мире.