Опавший лист

Кап-кап. Вода стремится по бамбуковому желобу и с тихим, но настойчивым треском накреняет его в сторону. Звук прорывается в голову, застревает в ней невидимым штырем, вытащить который нет ни сил, ни желания. В саду почти спокойно. Ветер колышет травы, треплет макушки цветов. Если поднять голову, можно задохнуться от запаха. Словно человек вошел в царство природы, в тело, в грудь и теперь, прислушиваясь к биению сердца, растворяется в нем, отдавшись безо всякого остатка. Не открывать глаза, не тянуться к вакидзаси — сейчас нельзя нарушить гармонию. Слишком часто в мир вырывается злоба, слишком сильно она оскверняет стены храма. — Саске. Голос. Где он уже слышал его? Отчего… отчего так саднят ребра? Треск нарушен. Вода непрерываемым потоком льется наружу, минуя желоб, наполняет пруд. Секунда — и ветер не слышен. Травы успокаиваются, замирают — приготовились к будущему умерщвлению? Нельзя. Гармонию нельзя нарушать. — Саске. Сколько власти, сколько мощи лежит в легких и глотке, исторгающей звук. Тело живет собственной жизнью, не подчиняется воле рассудка. Вакидзаси легко скользит в ладонях. Движение — и блеск ослепляет глаза. Но в других, тех, что выше всего, выше неба и солнца, нет и капли восхищения. Только разлившееся равнодушие. Они так темны, что кажется, будто кто-то забыл включить свет, и теперь от стен отражаются тени. — Отец… Невозможно вынуть боль, она терзает тело давно, с рождения. Глава клана смотрит сверху-вниз как на странное насекомое, ползущее по дороге. Захочет — оторвет лапки, расплющит спину, выжжет глаза. — Чем ты занимаешься? Ровный голос. Может, для кого-нибудь не из Учиха он прозвучал бы слишком равнодушно, но, пальцы крепче жмут рукоять — не для него. Глупец решит, что Фугаку вышел на прогулку. Глупец позволит себе повернуться спиной к разрастающейся тьме. — Медитирую, ото-сан. Лицо недвижимо. Скала, раненная резчиком. Саске не отводит глаз. Они невольно следят за малейшим проявлением чувств. Опасность вгрызается в позвоночник, проникает в рассудок, превращая его в идеальную машину. Фугаку перетекает в стойку, вынимает свой вакидзаси и теперь два блеска мелькают в саду. Получается отпрыгнуть, увернуться, забыть о храме природы, о воде, дающей ему жизнь. Мир умер в секунду. Его уже не спасти. Саске задыхается. Легкие быстро-быстро сжимаются — два бессмысленных мешочка, не способные раздуть огонь. Некстати вспомнился мон клана — веер, символ пожара. Самое дорогое для каждого Учиха — гордость, равнодушие и сокрытая ярость. Она пожрала их на заре эпох, а теперь силится отобрать живое сердце. Отец невидим на этой скорости, бьет сильно, не заботясь ни о костях, ни о крови, окропившей лепестки. Он жесток, почти беспощаден. Его власть состоит в том, что он позволяет подняться, сжать чистый вакидзаси, чтобы отчаянно, в последний раз кинуться вперед. Саске знает — однажды он умрет от рук отца. Если будет недостаточно силен, не пробудит додзюцу, не разожжет костер внутри. Но ярость крепко спит, ее не тревожит застывшее презрение в глазах. Тьма стелется далеко за горизонт, не видно ни конца, ни края, а он уже не может опереться на руки. Вакидзаси лежит в траве, его прижимает нога, словно провинившегося щенка. Больно. Будто не клинок — тело ломают. — Это — все? Все. На большее он не способен. Слезы капают на землю, а в глазах нет и тени красного цвета. — Позор. Смотреть в спину главе непочтительно, но Саске ничего не может поделать с собой. Мир мертв. Его только что сжег Фугаку. Так, словно это всего лишь игрушка. — Вставай. Рядом тихо садится Итачи, тянет наверх и, на мгновение кажется, что в его глазах кроется та же боль, то же сожаление о потерянном саде. Учихам не нужны медитации, они — удел слабых. Гармонии не существует, есть власть сильных, есть голод, вынуждающий их пожрать беспомощные стебельки. Больно. Везде больно. — Саске… — Не нужно, нии-сан. Я понял. Все понял. — Эй, Саске? Саске-е! Что?.. Голос. Откуда он? Почему Итачи вдруг так странно улыбается? Кого видит за спиной? Саске силится повернуться, но ребра только трещат. Отец постарался на славу. В голове шумит, но голос становится громче, вгрызается в сердце, не позволяет ему умирать. Держаться за звонкий голос, как за последнюю крохотную нить между ним и садом, миром, не успевшим защититься. — Вставай же, Саске! Надоедливый. Губы сами растягиваются, и Итачи благодарно кивает, растворяясь в темноте. Красивая ночь. Небо горит белым цветом от миллиарда звезд. Хочется отрастить крылья, чтобы запутаться в нем навсегда. Хорошо. — Ну! Чертов теме! Вставай. Не нужно. Оставь Учиху, маленький Наруто Намикадзе — он обрел покой.

***

Смотреть на белое, застывшее лицо Саске оказалось невыносимо больно. Словно не он раскинул руки, а сам Наруто, словно это в его груди торчит короткий меч. За что? За что все это? — Вставай, заклинаю тебя, вставай! — пожалуйста. Ну пожалуйста. Слезы противно разливались по лицу, а он все тер и тер их рукавом. Почему все так? Почему не получилось отринуть чувства? Разве этот ублюдок стоил захлебывающегося сердца? Словно… сейчас он терял кого-то очень важного, настолько, что внутри поднимался огонь, лился по венам и уже не важно, где свои, где чужие. Хотелось разорвать мир на клочки, чтобы боль нашла выход. — Аа-а! Калека. Беспомощный слабый котенок с кривым боком и отвратительными руками. Как же он ошибался. Посчитал себя выше человеческого? Захотел лед вместо души? Получай! Саске умирал на поле боя, Сакура и Какаши-сенсей ужасно далеко, а он всего лишь… всего лишь… — Эй, ты! — утробное рычание само вырвалось наружу. Вражеский шиноби плотоядно облизнулся. Мальчишка поднялся, завыл как раненный зверь и… что это? В его глазах не осталось ни капли холодного света, теперь в них горел кроваво-красный огонь. — Хм? Нужно вырвать додзюцу Учих раньше, чем сюда прибудет полиция. — Кару, Гон — убить его. Вот так. Цепные псы кинулись на ребенка, недо-генина. Не будет путаться под ногами. — А теперь займемся тобой. Учиха лежал так красиво, что захотелось немедленно зарисовать получившуюся картину. Вакидзаси воткнуто в грудь чуть ниже сердца — гаденыш заходился в булькающем кашле, но не боролся, только смотрел на черное небо. Падший ангел. — Знаешь, раньше я и подумать не мог, что подберусь так близко к шарингану, — ласково пробормотали губы, невесомо коснувшись уха. — Даже неразвитые глаза способны на многое в умелых руках. Жаль, что ты этого уже не поймешь. Скальпель почти коснулся расширившихся зрачков, как вдруг… — Аррр! Рык прозвучал слишком близко. — Кару, Гон, я же велел вам, — осекся. Их разорвали голыми руками пополам, как куски висящего мяса, как говядину на прилавке. А мальчишка уже был рядом и смотрел глазами демона. В них Лао увидел приближающуюся смерть. — Ты и пальцем не тр-ронешь Уч-чиху. Калека слишком силен. И так привлекателен, что будь у них чуть больше времени, Лао вынул бы холст. Но сейчас не до размышлений. Нужно отступать к деревьям, там у него преимущество перед кривым шиноби. Помчаться вскачь до безопасного места, вернуться позже, пока Учиха не скопытился и тогда, тогда все узнают, каково обладать шаринганом по праву сильнейшего. — Не уйдешь, — рука схватила за шиворот и подняла, как ребенка. Откуда?.. Откуда в нем эта зверская сила? Как получить такую же? Додумать Лао не успел, безвольно повиснув на смятых кустах, мгновенно пропитывающихся кровью. Демон разорвал его пополам, как предшественников, в одно движение. Шинигами вновь надел свою маску и заточил клинки, готовясь принять в царство погибших. Демон же не чувствовал ничего, кроме всепоглощающей ярости. Он смотрел на густую алую реку, на ошметки мяса и желал продолжения. Убить, растерзать, оторвать руки и ноги, смотреть как человеческие отродья ползут по земле, подобно мерзким гусеницам. А затем наступить так, что хруст сдавленных костей раздастся в округе. Чтобы все знали — пришел сильнейший зверь. — Кх-а, — резкий звук привлек внимание. Демон обернулся, сощуренными глазами разглядывая раскинувшееся тело, словно размышлял: убить или нет? — Кх-а, На-ру-то. Что? Имя? Кому оно принадлежит? Отчего эта тварь произносит его? Разве он имеет право? — На-ру… Сорвался. Кровь потоком хлынула изо рта, пачкая белую кожу: подбородок, шею. Ручьи устремились за шиворот, соблазнительно обвивая горло. Убить? Или нет? — Вспомни. Вспомни, как тебя зовут, — еще один голос? Откуда? Демон повращал головой, предвкушая новые жертвы. Но на поляне был только он и кашляющий труп с вакидзаси в груди. Тогда кто это сказал? — Прошу тебя, вспомни. Ты — Наруто Намикадзе, сын Кушины, человек, чья воля сокрушила Хвостатого. Слышишь? Он слышал. Удивленно посмотрел на красные от крови руки, словно впервые видел их: отчего такие кривые пальцы? И кто это — Наруто Намикадзе? У зверей имен нет. Они повелевают живыми существами, поглощают их тела, пьют силы. Тогда… кто он? Губы растянулись в хищной усмешке. Человечишка хочет поиграть? Дурманит голову странным именем? Где же ты, покажись! — Наруто! Ненавижу. Ненавижу всех. Убить, растоптать, уничтожить! Эти мерзкие люди, их взгляды — если вырвать глаза, они так же будут смотреть? Продолжат презирать его силу? Или наконец признают ее? Твари. Кто позволил им смеяться над крошечным телом, кто дал право сомневаться в нем? — Убью! Они поплатятся. Ответят за все, за каждую пролитую слезинку, за боль в сердце, за смерть мамы. Мамы?.. Ее волосы были красными, как кровь. Он запомнил это, потому что часто смотрел на фотографию в доме. Красивая. Ужасно улыбчивая, такая родная, своя… Наруто с силой потряс головой, пытаясь вырвать облик женской особи. Мешает. Мешает немедленно ринуться в деревню и разорвать каждого на своем пути. Почему? Откуда у нее такая власть над ним? « — Вы не знаете, где моя мама? Боец АНБУ впервые на его памяти содрогается. А затем молча тянет за собой в сторону от оживленных улиц, подхватывает на руки и быстрее ветра несет к монументу с высеченным именем: Кушина Узумаки». Больно. Его ранили? Но ощущение исходило не от тела, откуда-то из груди, где трепыхалось сердце. Что? У демонов его нет! Ведь правда же? « — Саске-теме! А спорим, я быстрее тебя научусь ходить по деревьям? — Хн. Посмотрим». Кто это? Почему они разговаривали? Почему он не разорвал надоедливое тело в клочья? « — Наруто-кун, — смущается, мило краснеет и совсем не напоминает надменную девочку из класса. — Хочешь? Сакура протягивает онигири и смотрит с такой надеждой, что он просто не в силах отказаться. Странное тепло разливается внутри». Невыносимо! Еще один человек, оставшийся в живых. Почему?.. « — Эй, Наруто! Давай двадцать кругов по полигону! — Хай, Какаши-сенсей! — получается улыбнуться, даже странно, но правда получается. Словно он начинает верить улыбчивому шиноби, заглядывает в лицо, чтобы убедиться: ни тени презрения». — Аа-а! Прочь! Все прочь из головы! Наруто упал на колени, бессмысленно глядя на траву под собой, грязную и темную. « — Наруто, — тихий голос вынуждает обернуться. Они одни на безлюдной улице: всего секунда — и странный Хьюга оборвет его жизнь. Но вместо этого медленно складывается в почтительном поклоне. Сильнее, чем должен был. — Позвольте приглядывать за Вами. — Что? — он правда не понимает, что таится в этой голове. — Вы спасли меня тем вечером, помните? Я в долгу перед Вами. Исчез. Только ветер донес последние слова: — Навсегда». Как же больно. Словно из груди вырвали кусок мяса, и теперь в ней зияла огромная дыра. Он что, умирает? Нельзя! Еще не все склонились перед ним, не все признали силу! « — Для чего нужна сила, Наруто?..». — Чтобы однажды стать достойным тебя, Курама, — слова слетели с потрескавшихся губ раньше, чем он успел осознать их. И вдруг все кончилось. Ярость исчезла, словно ее никогда и не было, оставив после себя покореженную душу. — Что?.. Что случилось?.. — Не время! Я чувствую два очага сильной чакры, и они приближаются! Немедленно прикрепи взрыв-печати к телам! — взревел знакомый голос в голове. Наруто подчинился. Если Курама велел, значит так надо. Об остальном он задумается позже. Бум! Несколько взрывов, и от вражеских шиноби остались одни ошметки. Он обессиленно упал на землю, равнодушно наблюдая за реками крови повсюду: на кустах, деревьях, одежде. Пусто. Внутри пусто. — Наруто! Наруто-кун! — какие знакомые возгласы. Немного повернулся, с удивлением отмечая встревоженные глаза сенсея и кого-то, смутно похожего на… — Саске! Саске ранен! Он умирает! Или уже… умер? Но нет, прибывший брюнет бережно, словно самое большое сокровище в мире поднял на руки Учиху и, тревожно прислушиваясь к сердцу, выдохнул: — Жив. До госпиталя дотянет. — Иди вперед, Итачи. Я возьму Наруто. — Хай! — и исчез, на огромной скорости направляясь к Конохе. Сенсей опустился на землю, легко опрокидывая его головой на свои колени. Теперь небо, не сокрытое ничем, молчаливо взирало сверху. — Как ты? Когда в последний раз кто-нибудь, кроме Курамы, спрашивал его об этом? Наруто не мог припомнить, отрешенно рассматривая звезды. — Знаешь, вы с Саске сегодня здорово нас напугали. Шутка ли, похищение? Я и не надеялся отыскать вас живыми, — он говорил так мягко, почти нежно, но голос страшно дрожал. — Сенсей? Вы… плачете? Какаши вздохнул, прикрыв глаза, из которых успело вырваться несколько соленых капель, разбившихся о чужое лицо. Холодные. — Помнишь, о чем я говорил на нашей первой тренировке? — О товарищах? — Да, — сенсей положил руку на голову, перебирая золотистые волосы, слипшиеся от крови, — без них у шиноби нет якоря, нет сердца. Наруто, потеряй мы с Сакурой вас, как ты думаешь, что бы с нами случилось? Он не знал. Честно, никогда не задумывался об этом. Это было… странно. Лежать головой на теплых коленях, чувствовать чужие пальцы, словно когда-то уже случалось нечто похожее. Только когда?.. — Пообещай мне, прямо сейчас, что больше никогда не будешь бездумно бросаться в бой. Слышишь, Наруто? — Почему? — тихий голос будто ударил его. — Потому что, — наклонился ближе, заслоняя собой целое небо, — ты дорог мне. Всей нашей команде. Врет. Ведь правда же? Разве такое возможно, разве хоть кто-нибудь, кроме девятихвостого, еще любит… его? — Пообещай. Стоит ли верить? Они чужие друг другу, всегда были и будут. Нельзя пускать их в свое сердце, нельзя позволить ему стать слабым и беспомощным. Но… «Может, тебе стоит завести друзей, помимо демона-лиса?». — Это были Вы! — вот оно, то, что столько дней не давало покоя. — Что? — Это Вы были тем АНБУ, который приглядывал за мной с самого детства! Какаши улыбнулся, снова растрепав его волосы. Таким знакомым движением, от которого еще тогда, перед экзаменом, все сладко задрожало внутри! — Быстро догадался. Ну так что, дашь обещание не лезть на рожон? — Да. Я клянусь честью шиноби, — ему нужно верить. Он стал первым после Курамы, кто отнесся к позору деревни как к одинокому ребенку, истосковавшемуся по человеческому теплу. Наруто не может позволить себе предать эти чувства. Только не теперь, когда он был так близок к бездне. — Хорошо. Да, хорошо. Вы многое пережили, но ты молодец. Взорвал их печатями? Коротко кивнул, попытался повернуться, чтобы еще раз посмотреть на ошметки, но Какаши не позволил, крепче прижимая к себе. — Сегодня ты впервые отнял жизни. Чувствуешь что-нибудь? — Пустоту. Кажется, ответ расстроил сенсея. С невыносимой тоской он вглядывался в окаменевшее лицо только начавшего оживать Намикадзе. — Это пройдет. Обязательно. Не смей прятаться от себя, от нас. В первую очередь ты — человек и только потом — шиноби. — Но разве быть шиноби не значит остаться оружием? Ярость, какую он не видел прежде, полыхнула в глазах: темном и красном, как кровь. — Нет. Не значит. Запомни это. Захочешь плакать — плачь, кричать — кричи, но не замыкайся. Ты понял? — Хай. — А теперь поспи. Я доставлю тебя в госпиталь. — Не нужно. — Что? — На теле ран нет, сенсей, — есть одна большая в душе. И он, кажется, понял.