Опавший лист

— Ита-тэ, Курама, а кто учил меня не высовываться? — ворчал Наруто, которого, точно как котенка, собирался спеленать сенсей. Какаши всегда был слишком умен: дело в опытности или пережитой войне, но его совершенно не убедила история про «случайно найденного лисенка». Наличие запечатывающих свитков у слабого генина так же вызывало вопросы. Сакура и Саске проводили «Тадзуну-сана» до дома, а после вернулись на небольшую полянку за рекой, где остальная часть команды собиралась разыграть допрос. — Ситуация была особенной, — мысленно оправдывался Курама, — кто предполагал, что Гато наймет одного из опаснейших отступников? Если бы не его пацаненок, я бы даже не начал выпускать чакру… — А теперь сенсей опознал в тебе того самого «великого Кьюби-но-Йоко». Активирует шаринган, вырубит нас и передаст на руки Хокаге. Потом смерть. Запечатывание. Картина выходила мрачной. Все, чего им удалось достичь, оказалось вдруг очень хрупким, способным разрушиться от дуновения ветерка. Наруто давно не боялся смерти, он и раньше свою жизнь не ценил, но с тех пор, как появилась первая, настоящая цель: хотелось бороться. Пусть Хатаке сломает ноги, он на руках уползет, сломает руки — будет двигаться только с помощью шеи. Лишь бы выиграть время. — Прекрати! — сотряслось подсознание. — Ты же не думаешь, что я легко вынесу твою смерть? Ради чего, Наруто? — Свободы. Да, точно. Черный лисенок взволнованно принюхался, отступая к мальчишке. От него разило самоубийственным стремлением идти до конца. Против всех. Ради демона, признавшего его семьей. — Что происходит, сенсей? Сакура хотела понять, и Саске — тоже. Они пережили страшную схватку, не надеясь спастись, Какаши истратил почти всю чакру, а Наруто… спокойно стоял на земле, слегка подпирая ногой лисенка. Шаринган Копирующего болезненно всматривался в них. — Где Наруто? Намикадзе опешил. Сенсей собирался сражаться с ними, но медлил, вымотанный последним поединком. Он смотрел жестко, почти незнакомо, с выражением, которое прежде проступало в лице Хокаге — и сердце содрогнулось. Исчезли воспоминания о безликом АНБУ, о сенсее, уверенном в нем; остался джонин, герой войны, убийца. Теперь — его враг. — Спрошу еще раз. Где Наруто? Сакура нервно рассмеялась: ей казалось, они все сошли с ума, потому что Наруто — вот он, прямо перед сенсеем, но тот словно не видит его. Что происходит? — Считаете, я — демон? — наклонилась блондинистая голова. — Раньше было проще, да? Сын Хокаге, недо-шиноби, позор деревни… И вдруг вспомнили: ах, он джинчурики. Для таких куют кандалы, а не пускают на волю. Просто Четвертый не смог, память о маме не дала. Пусть лучше демон ковыляет по улицам, чем лежит в земле. А, может, однажды своей смертью погибнет, тогда и совесть чиста, и оружие повыгоднее найдется. «Ты только присмотри за ним, Какаши». Он так давно плакал, что почти забыл, как это, когда соль выедает глаза, и грудь заходится в кашле. Курама высвободил еще немного чакры, чтобы стать больше, лапой усадил на землю, а после — обвил хвостами лицо. — Тише, не прячься, все хорошо. Пусть текут. — Я… я не могу-у… — Ты справишься. Теперь и до генинов, не знающих, какова демоническая чакра «на вкус» дошло, кто все это время был рядом с Наруто. Но Кьюби не походил на кровожадного зверя, способного одной своей волей разрушить целый мир. Он просто успокаивал мальчика, сейчас неожиданно живого даже для Намикадзе. — Не хочу, — устало выдохнул Наруто, когда слезы начали реже капать из глаз. — Ты свободен, Ку. Я все равно не буду сражаться. Он поднял выпавший из подсумка кунай, направив острие прямо к сердцу, но надавить не успел. Звонкая оплеуха вывела из равновесия: — Ты хочешь растрогать меня своей смертью? Думаешь, что я радостно сбегу в чащу леса, чтобы провести пару столетий в образе дикой лисицы? Великий Кьюби-но-Йоко сначала поквитается с Конохой, затем выжжет весь учиховский клан, а дальше отправится в сторону других селений. Я не ручной зверек, ясно? — Хах, да, ты прав. Умру — уничтожишь Коноху, нет — Хокаге все равно проведет обряд. Какие варианты? — Поговорить? — неожиданно подал голос сенсей, до этого тихо наблюдавший беседу своего ученика с демоном. С тем самым демоном, на чьих когтях когда-то повисло безжизненное тело Кушины-сан. — Хоть у кого-то есть здравые мысли, — по-собачьи фыркнул лис. — Устраивайтесь. И Наруто сбивчиво начал свой рассказ, не утаивая ни слова с того момента, как впервые оказался перед печатью. Иногда Курама вмешивался, дополняя картину: — …хотел умереть взамен моей свободы. Сумасшествие Узумаки, не иначе. Печать, которая тебя интересует, Какаши, сорвана несколько лет назад вот этими руками. Я заглушил всплески чакры, чтобы шиноби не обнаружили нас раньше времени. А потом… не смог уйти. Не спрашивай, почему — не отвечу. — Курама подарил мне ноги, — на этих словах лис скривился, но смолчал. — В теории, через какое-то время удастся поправить все остальное. Развить каналы. — Зачем тебе это, Лис? — жестко спросил Какаши. Но что человеческий натиск против Хвостатого? Пустой звук. — Я бы рад наделить Наруто силой для отмщения вашей деревеньке, но, видишь ли, с недавнего времени он выяснил, что к созданию Конохи причастны Узумаки, а рушить достояние предков… преступно. — И ты так просто смиришься с этим? — Мой джинчурики более, чем убедителен. Они проговорили еще какое-то время, пока Сакура и Саске пытались усвоить полученную информацию. Джинчурики, биджу, Намикадзе — все походило на странный сон, но тем сильнее чувствовалась боль в воссозданных воспоминаниях. От одиночества Наруто готов был выпустить демона на волю — хоть так сделать пролетевшую жизнь осмысленной. Еще никогда край бездны не подступал ближе, чем сейчас. — Что теперь, сенсей? — голубые глаза снова потускнели. — Я буду защищать свою семью, а вы не отступитесь. Кто-нибудь погибнет. Какаши вздохнул, прислонившись затылком к дереву, и крепко задумался: ситуация патовая. Если удастся с помощью шарингана подчинить Хвостатого — Четвертый согласится со Старейшинами в необходимости нового носителя. И это в лучшей перспективе. А в худшей — Девятихвостый перебьет их, утягивая Наруто в мир нукенинов. Нет, не такой судьбы для него хотелось. Младший Намикадзе слишком долго страдал, чтобы теперь не иметь даже шанса на спасение. Как же, должно быть, жутко, когда единственное существо, заботившееся о тебе все время, было причиной многих бед. Демон-лис оказался гораздо человечнее жителей Конохи. — Поклянись, что будешь действовать в интересах Наруто. — Я — лис, Какаши, а ты даешь слишком расплывчатую формулировку. Хатаке пожал плечами: он слышал и видел достаточно. Пусть Кьюби стремился запугать их, но первой его реакцией стало желание успокоить Наруто, остановить от необдуманных шагов. И если однажды Коноха разочарует маленького Намикадзе — он сам примет участие в ее уничтожении. Политика Четвертого, отношение к сыну, трепетно взращиваемое презрение — этого уже было слишком много. — Ты занятный человек, Какаши. Будь добр убрать шаринган, у меня, знаешь, к нему антипатия. С этого момента жизнь команды номер семь круто изменилась. Гато пытался запугать семью Тадзуны, но, столкнувшись с шиноби, быстро присмирел. Настолько, что его голова какое-то время висела на самом видном месте, воодушевляя работников.

***

Момочи Забуза покоился в свитке. Жизненные процессы замедлились, сон все не наступал, а на смену ему пришло странное забытье. Прошлое мешалось с настоящим: первый поединок, сломанные тела товарищей, удовлетворенный блеск серых глаз. Правитель признал его силу, и меч, отданный им, Забуза нарек «Бездушием» — ледяная сталь слишком походила на пустоту в сердце. Он думал, что никогда не заполнит ее, блуждая по дороге отступника. Такова плата за грехи, за вскрик последнего генина Киригакуре. Лишь раз Демон дрогнул: когда в снежных каплях проступило лицо Хаку. Мальчика с кеккегенкаем. Он нещадно тренировал его, вбивая простую истину: ты — оружие, ты — инструмент в моих руках. И Хаку верил. За маской АНБУ скрывалась машина, способная по команде кинуться в бой. Так отчего теперь, чувствуя его присутствие, Забуза дрожал? Мы умрем, Хаку, вместе. Только ты, наверное, попадешь в рай, и прощальный снег остудит землю. Иди же, ни к чему теперь сторожить душу Мечника Кровавого Тумана. Твоя гораздо чище его.

***

— Наруто? — Курама вернулся в печать, стоило им покинуть деревню. — Ты странно притих. — Все думаю о напарнике Забузы. Знаешь, он… бился как-то слабо, словно позабыл, что это значит. — Ожидаешь подвоха? Твои свитки крепки, мы проверяли, — на белках, конечно, но и шиноби они выдержали. — Нет, — Наруто сбавил шаг, отставая от команды, — просто он смотрел как человек, который теряет самое важное. — Мир жесток. Законы гласят: выживает сильнейший. Сейчас им оказался ты, не думай понапрасну. У Шинигами всему назначен срок. Намикадзе коротко вздохнул и посмотрел на небо, сокрытое тяжелыми облаками. Летом шел снег. Хлопья мазнули по щекам, тая на них, увиваясь в ручейки, похожие на слезы. Точно мир оплакивал того неизвестного, который готов был поставить свою жизнь выше чужой. — Я хочу поговорить с ним. — Что?! — Ку, я чувствую, что это будет правильным. — Ками-сама… На привале Наруто поделился затеей с командой, Кьюби, высвободившийся из тела, удовлетворенно слушал гневные речи Какаши, Сакуры и Саске. Но когда у них доставало силы пойти против воли Узумаки, чья кровь была сильнее Намикадзе? Пусть прежде они не сталкивались с ним настоящим, сейчас так и не смогли найти верных слов. — Можете убить нукенинов — за тела заплатят, но дайте мне пару минут. Пожалуйста.

***

Забуза медленно распарывал леску, всматриваясь в лица перед собой: Копирующий ниндзя открыл шаринган, генины крепко сжимали кунаи, готовые в любой момент вонзить их в глотки. Только знакомый блондин как-то устало развел руки в стороны — совершенно пустые. — Гато мертв, — сообщил он, — что будете делать, ребята? — А есть выбор? Судя по всему, ты умело пользуешься печатями, да и та странная чакра гораздо сильнее нашей. Хаку придвинулся, выступив грудью вперед, чтобы прикрыть от удара. — Послушайте, я понимаю: голова преступника S-ранга дорого стоит, вам ни к чему держать меня живым. Но мальчик… его смерть бессмысленна. Хаку слишком чист для этого мира. — Забуза-сан, не говорите так! Я смогу… — Не нужно, — опустилась на плечо крепкая рука, — мои грехи смоются только кровью. Наруто напряженно вглядывался в них, силясь представить, как лезвия входят в горла, и жизнь толчками льется на землю. Когда-нибудь все стихнет, тело Хаку останется лежать безропотной тенью, а Забузу вновь запечатают, чтобы отдать деревне. Отступников не жалеют, верно? Но почему так хочется сделать другой выбор? — Для чего ты с ним? — обратился он к Хаку, чье лицо все еще скрывала маска. — Я — оружие Забузы-сана. — Разве оружие не становится бессильным после поражения хозяина? Он почти услышал, как всхлипнуло чужое сердце. — Никогда. Забуза-сан — моя жизнь, моя… — Семья, да? А ради семьи пойдешь на все. Момочи коротко хмыкнул, продолжая сжимать чужое плечо пальцами. — Хочешь спросить меня, малыш? — Нет, — помотал головой Наруто, — я услышал достаточно. Ты не переживаешь за свой меч, но просишь сохранить в целости другое оружие. — Потому что он достоин этого — шанса на мирную жизнь. Хаку слишком добр. Ну, чего вы ждете? Следующей исповеди? Я — отступник, Демон Тумана, мне не свойственно каяться. Курама обреченно застонал. Своими словами Момочи окончательно уверил Наруто в правильности решения. Мог ли человек, вынесший похожие страдания, отвернуться от них? Нет. Кто угодно, но только не Наруто. — Знаешь, я больший демон, чем ты, Забуза. Идите. Команда номер семь удивленно охнула: они были здесь, слышали те же слова, но не имели сил, чтобы поверить — отступники не причинят им вреда. — Не думаешь же ты, что в следующий раз мы не поднимем оружие? Не убьем твоих товарищей? — переспросил мечник. — В честном бою все едины. Это жизнь шиноби. Хаку осторожно вздохнул и снял маску, последние минуты сдавливающую лицо. Хотелось, чтобы генин увидел его настоящего, посмотрел в глаза. — Кто ты?.. — Наруто Узумаки. Сын Хокаге, — только часть людей поняла, что он использовал другую фамилию. — Приятно познакомиться, «оружие Забузы». — Я обещаю не убивать никого из Конохи, если они не решат причинить вред Забузе-сану. — Достаточно, — поднялся отступник с земли. — Я не хочу больше слышать этих слов, Хаку. Ты долгое время жил без цели, теперь — иди дальше. Пусть шиноби Конохи заберут мое тело с собой. Грехи должны быть смыты кровью. Я не смогу существовать с ними дольше прежнего, когда знаю, что могу потерять. Легко ступать по трупам в одиночестве, не оборачиваясь в страхе от падающего, особенно… любимого тела. Он дрогнул, когда встретил Хаку — непозволительная слабость, ростки которой, казалось, вытравили в детстве. Забуза чувствовал себя беззащитным, уставшим от ноши, что взял. Вести и дальше мальчишку по этому следу, пачкая и уродуя душу, нельзя. Этот грех ему не искупить даже после смерти. Будь свободен, снег. Сакура смотрела на них, не в силах шелохнуться. Прикажи сенсей кинуть кунай, и он не достиг бы цели. Раньше она не задумывалась, какова жизнь шиноби, что значит служить оружием своей деревне. А теперь… Ведь все искалечены. Девятихвостый рассказал о судьбах джинчурики, Момочи — о кровавом экзамене, Хаку твердил о себе как о бездушном предмете. Но что крылось за ними? Разве может, к примеру, кунай страдать от смерти хозяина? Нет, она не убьет врага. Не сегодня, когда он человечнее того же Гато — вот, о ком точно не жалеет сердце. Саске опустил руку. Он понимал чувства Забузы: такими же методами действовали в клане. Ты — кусочек великого пожара, сжигающего мир, ты не имеешь права быть слабым. Ото-сан твердил ему это, вбивал, ломая ребра вместе с волей. Достаточно посмотреть на Итачи, чтобы понять, каким он станет. Или на Демона Кровавого Тумана. Какаши прикрыл повязкой глаз. Когда-то он рассуждал о себе почти как Хаку: быть стойким, бездушным, чтобы принести пользу деревне, такую, какую не смог отец — вот, зачем живет шиноби. Война расставила все по местам. Сейчас он не имел права отдать команду. Может, потому что видел в отступниках мальчишку с глухой тоской в серых глазах, но его спасли, выдернув из топкого одиночества. Показали, ради чего стоит бороться. — Защищать близких людей — таков мой путь шиноби, — тихо сказал Наруто, — надеюсь, и ты отыщешь свой. — Ты отказываешься убить?.. — Да. Я не вижу в этом смысла. Если хочешь — нападай, решим все в поединке. Но за что нам сражаться? Забуза покачал головой: он помнил крикливого, глупого ребенка — «сына Хокаге». И помнил еще, как жестоко ошибся, недооценив взгляд голубых глаз. Теперь они смотрели по-особенному, со странным пониманием, которое больше присуще битому мужчине, чем пацану. Их с Хаку жизнь — заслуга Узумаки Наруто, он признавал это. — Почему ты захотел поговорить с нами? Почему не сдал Конохе? — Не знаю, — вдруг беспечно откликнулся блондин, — просто так было правильно. Пусть мы из разных деревень, но шиноби, защищающего близкого человека, я не хочу убивать. Мир и без этого погряз в ненависти и боли. Ты мстил бы за Хаку, он — за тебя. Любой из нас желал бы того же, если бы я, Какаши-сенсей, Сакура или Саске погибли. Момочи кивнул: он, кажется, понял. Вместе с Хаку они стремительно удалялись на север, оставив позади шиноби Конохи. Лишь через несколько сотен метров мечник обернулся, чтобы признать: кем бы ни был Наруто Узумаки — калекой, слабым генином или ребенком, он сохранил в своей душе чистоту. Мир не заслуживал их с Хаку. Но, если они рождались, значит, еще была дорога к спасению.

***

— Наруто… — Что? — Если ты будешь жалеть каждого врага… — Умру, — пожал плечами. — Но ведь я могу умереть в любой момент, помнишь? Сердце даст сбой, камень упадет и многое-многое другое. Я хочу стать сильным, чтобы искоренить бессмысленную жестокость. — А раньше ты преследовал иные цели. — Знаю. Курама, это просто часть меня. Забуза и Хаку заслуживали спасения. — Твое милосердие однажды погубит нас, — проворчал лис, признавая, что если бы сам не столкнулся с ним, еще долгие годы продолжал бы существовать, опьяненный ненавистью. В конце концов, Рикудо-сеннин желал того же мира на земле.