Опавший лист

Наруто давно здесь, в своем личном «нигде», чувствует, как пробегает короткая рябь — значит, сердце запустили. Который раз? Не важно. Смерть ходит об руку с рождения, а теперь вот готова сжать ее. Страшно? Нет. Кто в здравом уме поставил бы на калеку? Наруто силится рассмеяться, но воздуха в «нигде» не существует, тела тоже, осталась… душа? Минуты текут в вечность, принципы и правила уходят на второй план, только тонкий противный голосок иногда напоминает: — Я освобожу тебя, Курама! Ку-ра-ма. Первый друг. Наруто закрывает глаза, отворачиваясь от вспыхнувшего ярким образа — далеко отсюда лис еще борется с Шинигами. Воет и плачет. Прости, великий, я отпущу тебя на миг, но его хватит. Беги, не смотри на Коноху. Что-то касается головы в живом мире, так знакомо, что для умирающего сердца это сродни удара. Какаши-сенсей… Серебристая дымка устало качает головой, сплетаясь с духом Курамы. Обещайте забыть. Когда все кончится, договорились? Наруто не хочет видеть другие силуэты: горячего, порывистого Саске, взволнованной Сакуры, Неджи… Не хочет, потому что они не отпускают в забытье, умоляют вернуться, но куда? В мир, где мечты заслоняют раны на теле? Так, что ты забываешь о них, скачешь радостно по веткам в том же темпе, что и товарищи — посмотрите, я не хуже вас! Извращенная шутка судьбы. Он навсегда останется бледным отпечатком Наруто, сына Минато Намикадзе. Ошибка. Отец в «нигде» стоит дальше остальных, кроме силуэта горят глаза, и от их взгляда не спрячешься. Наруто представлял, что однажды, когда встанет ровно, сделает шаг, кинет кунай, отец обязательно заметит, сможет гордиться. Обнимет или улыбнется. А потом пришло понимание: тело не вылечить, как и чужую душу. Наруто бил себя в бок, кусал пальцы, сдирая кожу. Ну же, ведь еще можно стать «нормальным»?.. Не получилось. Горький смех обрывает губы до крови, если бы в «нигде» ее можно было почувствовать — она бы залила все лицо до подбородка и дальше, неиссякаемым потоком. Он так привык к ней, что далеко не сразу замечает взгляд тоскливых темно-синих глаз. Вместивших в себя целое небо перед бурей. — Ты пришла, чтобы забрать меня, мама?.. Впервые он чувствует себя значимым, когда горячая ладонь обхватывает пальцы — ведь так и должно быть, верно? Мама рядом, любит его, смотрит на него и никуда не исчезает. Она здесь. И он тоже здесь. Нашел… — Маленький мой, — весь мир ради этих слов он отдал бы не раздумывая, — Наруто… И прижиматься, и плакать уже не стыдно, «нигде» не жмет в холодных тисках. Тепла так много, что он почти захлебывается, беспорядочно хватаясь за одежды: не уходи, не уходи, не уходи. — Я всегда рядом. Всегда, слышишь? — Мы уйдем отсюда вместе? Правда? Он хочет запомнить, как мамино лицо умеет улыбаться, как дрожат губы от невысказанной горечи. Все, что отличало бы ее от фотографии на могильной плите. Летнее солнце скользит в легких, и сейчас Наруто не может надышаться им — так слышится Она. Отзвуком грозы. Перекатом дождя. Ветром в деревьях. — Ты еще толком не жил, чтобы умирать, малыш. Зачем возвращаться? Куда? Жизни хватило до горла, так много ее уже было, новых ран душа просто не выдержит — она слабая, от рождения. Разве ты не видишь этого, мама? Не замечаешь, каким позором покрыта голова, как потускнели желтые волосы? А руки? Показать тебе их, переломанных, исковерканных, не способных ни на что, кроме жалостливого перестука, когда кость трется о другую? — Я не воин, мама. Прости, что не смог оправдать надежд. Наруто продолжает смотреть в любимое, не узнанное еще лицо, только бы не пропустить секунду, когда его свет заслонит густое разочарование — ноты и звуки которого слышались раньше других. Но мама сильнее жмурит глаза: не проливая ни капли из чаши, вместо этого говорит резко и смело: — Ты — сильнее, чем я хотела бы, Наруто. Тебе еще столько предстоит почувствовать, узнать любовь, дружбу, привязанность. Не лишай себя этого. Посмотри, сколько голосов отпугивают Шинигами, прислушайся к ним. — Пускай. Я не хочу возвращаться. — Наруто, нет ничего страшнее, чем потеря дорогого человека. Дай миру шанс, посмотри, как он борется за тебя. Курама отчаянно взвыл, пульсируя горячим, живым светом. К нему прильнула серебристая, угольно-черная и розовая дымки, где-то вдалеке искрилась серая пленочка. Они еще не потеряли надежду, ухватываясь за чужую душу, разрывая и без того едва связанные полоски на тонкие веревочки. От чужой боли тоже бывает больно. — Они справятся. Курама сумеет сбежать. Они смогут жить дальше без меня. Я — ничто, понимаешь? — Никогда, — налились яростным блеском глаза, — никогда не говори такого! Ты не ничто, ты — Наруто, сын Кушины Узумаки и Минато Намикадзе. Красивый, сильный, умный мальчик. Посмотри, сколько любви тебе удалось отыскать в душах других людей, почувствуй, каким светом ты стал. — О чем ты говоришь? Как я могу дать им любовь, если сам захлебываюсь в темноте, без шанса на проблески этого света? Посмотри, здесь нет ничего живого, сердце просто тринадцать лет качало кровь, чтобы я мог дышать, на большее оно никогда не было способно. Даже себе он не мог сказать такого. Прижимался к Кураме, тихо замирал под ладонью Какаши-сенсея, держался за Сакуру и Саске, но далеко внутри продолжал быть пустотой в оболочке калеки. Разве мама не видит этого? — Прости меня. Прости, что оставила, прости за Минато, прости… Его мама умела плакать. Она никогда не плакала на фотографиях, в воспоминаниях Курамы — нигде и никогда. А глаза, оказывается, становились ярче, вспыхивали точно от крохотных гроз. Болезненная красота. Наруто стирал капли с щек, новые ложились поверх старых, вместе с ними уходила и его собственная печаль. Словно рану, наконец, очистили. — Ты правда видела меня? — Всегда, — мягкая, чуть скрепленная горечью улыбка, — я же Узумаки, малыш. — Как это? — Ох, не знаю, многое ли тебе рассказал, кхм, Курама… Наш клан славился мастерами фуин-печатей, особенными, большая часть которых неподвластна другим шиноби. Химе клана может использовать «память предков», если останется последней из главной ветви. В день твоего рождения вместе с печатью я отдала часть своей воли. Если бы не угроза жизни, ты бы смог воспользоваться ей в шестнадцать. — А теперь?.. — У нас мало времени. Но я постараюсь передать тебе все, что узнала когда-то от прошлых Узумаки. Пусть ты внешне походишь на Намикадзе, наша кровь все-таки сильна. — И больше ты не придешь?.. — Мы встретимся за гранью, и тогда, поверь, времени у нас будет так много, что ты еще попробуешь сбежать, — рассмеялась мама. — Но прежде послушай: все изменилось, когда ты сорвал печать с Девятихвостого… — Курама — мой друг! — Знаю, малыш. Курама сделал для тебя больше, чем мы с… папой, и я благодарна ему за это. Но раньше демон никогда не оставался в теле носителя, поэтому никто из вас не знал, что со временем смешаются чакры. — Разве это плохо? — Чакра — жизненная сила, целый мир полон ею. А раз ваши начали смешиваться — этот процесс уже никто не сможет остановить, — холодок прошелся по позвоночнику. — Понимаешь, о чем я? Вы связаны перед Богом Смерти. Курама. Первый, ради кого захотелось бороться. Наруто сжал руки до боли, но что она, призрачная, по сравнению с удушающим предательством? — Я обещал… обещал, что отпущу… — Настоящая свобода — быть рядом с тем, кто тебе дорог. — Если я умру, умрет и Курама, да? Скажи, что это не так! Но мама молчала. А перед глазами упрямо маячило воспоминание, где глупый ребенок срывает печать — последнее, что отделяло демона-лиса от воли. И одновременно с этим приковывает к себе хлеще любых цепей. Он должен вернуться, должен отыскать способ разорвать предательскую связь. — Посмотри на меня. Ты — чудо, любимое чудо. Я всегда буду приглядывать за тобой. — Не уходи… Я ведь столько не успел еще сказать… — Знаю, — ладошка касается волос в знакомом ласковом движении, — я буду с тобой в воспоминаниях прошлых Узумаки. Они придут постепенно, ты сможешь увидеть наш дом, семью, древние печати. И я тоже буду там. Обещаю. Он изо всех сил ухватился за теплую душу, но с каждым оброненным словом та становилась тоньше и тоньше, пока совсем не растаяла, оставив после себя сожаление. Сквозь темноту сумел пробиться сильный луч света. Такой была его мама. Ирьенины констатировали смерть на шестой минуте. А на седьмой сердце Намикадзе Наруто дрогнуло, зайдясь ровным биением впервые за все дни.

***

Он отгородился тогда неосознанно, а теперь не знал, как подойти к знакомому существу перед собой, сейчас закрывшему глаза от усталости. Курама долгие дни удерживал их на краю бездны, тогда как сам Наруто радостно бросался туда с головой. Глупый-глупый ребенок… — Согласен. Не смотри так, сейчас любая, даже самая тихая мысль для меня звучит громче крика. — Я… должен рассказать… — О Кушине? Не нужно. Мы с тобой давно стали чем-то большим, нежели биджу и его носитель. Я был там с тобой, чувствовал ее, слышал. И если ты сейчас решишь извиняться — лично верну в состояние комы. Подойти, обнять мех — движения привычные, а сейчас вдруг отдают слабостью. Преступной, насквозь фальшивой, как он сам. Здорово выполняешь обещания, Намикадзе. Научился у своего отца? — Ками-сама, за что ты меня караешь? — тоскливо вздохнул Курама и стремительно подгреб его лапой, усадив напротив морды. — Никогда не сравнивай себя с Четвертым, слышишь? Я ни о чем не жалею, никого не виню. Если помнишь, в тот день ты умолял меня о смерти, а не пытался коварно привязать к себе. Теперь у нас одна душа, одна чакра. Я свободен, Наруто. Никто не в силах запечатать меня — никогда. И это уже большее, чем кто-либо из людей мог сделать ради Хвостатого. — Но, когда я умру… — Значит, живи до старости. — А как же ты? — Перестань, я существовал долгие тысячелетия, — «но только сейчас научился жить». — Пора и честь знать. Наруто, меня это правда не тревожит. Успокойся, волнения лишний раз напрягают сердце. Постарайся как следует отдохнуть, пока я занимаюсь лечением. И больше не совершай таких опрометчивых поступков, договорились? Наруто медленно кивнул, засыпая в окружении хвостов. Курама мягко гладил бледные щеки, глаза, грудь, восстанавливая дыхание, и думал о том, что если Боги решили наказать его за своеволие, они сделали это слишком хорошо. Потому что жизнь — настоящая — выглядела лучше, чем все вместе взятые годы скитаний. — Спасибо, что вернула его, Кушина, — тонкий, почти незаметный всплеск чакры показал: девчонка и вправду сумела запечатать часть своей воли. — Покойся с миром, химе.

***

Саске нервно мерил шагами коридор: десять вперед, десять назад от стенки к стенке. Остальные понемногу привыкли к этому и уже не дергались в ответ на малейшее движение. Разве что Неджи сжимал побелевшие губы, но ссоры в стенах больницы вспыхивали редко, чаще всего волнения за жизнь близкого человека вынуждали примириться даже злейших врагов — а ими ни Учиха, ни Хьюга пока не стали. Сакура чистила апельсин Хинате, которая за полторы недели перестала краснеть и уже спокойно воспринимала жест заботы. По правде говоря, она никогда не испытывала тягу к цитрусовым, больше нравились яблоки — зеленые, молодые, кислые, аж зубы сводит. Но для Сакуры это был способ справиться с тревогой, и она соглашалась с ним. В конце концов, яркий апельсин каждому из них напоминал живого Наруто. Когда же нескладный мальчик впервые привлек ее внимание? Хината сама затруднялась ответить на этот вопрос, казалось, Наруто всегда был в мыслях — на дальнем полигоне, где его видеть мог лишь неокрепший бьякуган. Когда он стоял на одном костыле и бил руками столбы, когда поднимался после падений и шел дальше, когда… Хината вздохнула: нет никакой тайны, почему Наруто заинтересовал ее, «слабую наследницу», в Академии. Они были похожи — два позора великих родителей. Единственное, что на самом деле отличало их — воля. Наруто приходилось тяжелее и в физическом, и в моральном плане. За стенами клана никто не смел сказать о «химе» ничего дурного, Хьюга почтительно кланялись, остальные обращались на «Вы», а Наруто… его никто не воспринимал. Но он не забился в дальний угол, вместо этого продолжая преследовать какую-то цель. Это стремление расцвело в ее душе, как лепестки вишневого дерева весной. Хината менялась. Вышла из своей скорлупы, чтобы однажды разглядеть в обычно холодном лице Неджи застарелую боль. Ее отголоски, казалось, преследовали каждого, кто носил протектор на лбу. Побочная ветвь. И это ударило в грудь сильнее, чем отцовские тренировки. Тогда им впервые удалось поговорить. — Хината-сама? — ледяная пустыня, но, единожды увидев, уже никогда не сможешь забыть, что за ней простираются лучи горьких, сломленных чувств. — Вы что-то хотели? — Потренируйте меня, Неджи-кун. Тогда он не жалел ее, и Хината захлебывалась кровью. Но потом вдруг что-то в чужих глазах изменилось, словно Неджи — настоящий — проснулся после долгого сна. — Вы в порядке? Прошу простить, — он никогда не извинялся наедине, никогда не склонял головы перед «слабой химе». — Спасибо, Неджи-кун. Надеюсь, мы еще повторим, — и как бы ни было больно, она не позволит себе потерять эту тонкую ниточку. Потому что вместе с ветром спину уколол тихий вопрос: — Почему?.. Ответ на который она уже знала: — Потому что я считаю тебя гением, нии-сан. Следующий «разговор» случился на третьем этапе, Неджи, несмотря на просьбу, все-таки жалел ее, но это чувство было новым, словно теперь в нем не осталось ни тени презрения, только светлое желание уберечь. Хината особенно дорожила им. И не было ничего удивительного, что, столкнувшись впервые у палаты Наруто, они сумели открыться. — «Защищай тех, кто тебе дорог, кто прежде Хьюга разглядит в тебе просто Неджи» — так он сказал. И я поверил. Ощутил себя вдруг свободным. Впервые за долгие годы. — Мне жаль, что из-за главной ветви страдает побочная. Мы — одна семья, но вместо любви и заботы продолжаем калечить друг друга. Нии-сан, я считаю, ты больше кого-либо достоин чести наследника… — Вы слишком наивны, Хината-химе, — добродушно усмехнулся. — Наш клан долгие годы живет так, это — его основа. И если судьба распорядилась мне родиться в побочной ветви, значит… — Ничего это не значит! — она, кажется, удивила его. — Ничего не говори мне про судьбу. Обернись, посмотри на окна больницы — Наруто оказался здесь, потому что тоже верил в предначертанное, но разве это правильно? Он столько сил приложил, чтобы стать «достойным», поднялся на ноги, ходил на опасные миссии, сражался с умирающим сердцем — ради чего? Судьба сказала ему остаться калекой без протектора, без звания, а он все равно боролся. Неужели у тебя хватит сил сказать ему, что все было зря? — Я уважаю Наруто-саму. Но он в самом деле слабее других генинов… — Замолчи, — никогда прежде Хината не говорила с такой отчаянной злостью, никогда не приказывала, — не говори о том, чего не понимаешь. Если у человека сильная воля, он способен сам вершить свою судьбу. Наруто сделал больше, чем я или ты — любой из нас. Да, мы обладаем чакрой, да, у нас есть бьякуган и клан за спиной, но мы сдались куда раньше. Ты — принял свою печать, я — клеймо слабейшей. Хотя у нас есть силы, мы не испытываем ежедневную боль при перемещении. Посмотри же — Он не сдался. Прямо сейчас Наруто продолжает сражаться уже с Шинигами. Я или ты — мы смогли бы так же? Так почему мы сдаемся, не пройдя и части пути? — Вы правы. Наруто-сама, он… сильнее меня. Но разве можно бороться с тем, что уже совершено? Печать никуда не исчезнет, избавление от клетки существует только в смерти. — Наруто — смог. — Простите? — Наруто смог бороться с тем, что, как ты говоришь, «уже совершено». И его «печать» куда страшнее наших. Нии-сан, я хочу, чтобы мы выбрали свой путь, чтобы будущее поколение Хьюга избавилось от своего клейма. — Как?.. — Не знаю, но кто мешает нам попытаться? Мы уже изменили судьбу, когда открылись друг другу, позволили заглянуть в самые незащищенные места. Разве это ничего не значит? Химе говорит с рабом, но говорит на равных, кто из Хьюга еще так мог? Неджи долго молчал. Часы посещения наступили, и, когда Хината поднялась, чтобы уйти, вслед ей донеслось тихое: — Спасибо. — За что? — За «нии-сана», имото. Мир, может быть, стал чуточку лучше. Иногда их компанию разбавляло появление Хатаке Какаши. Он редко приходил днем, Сакура как-то поделилась, что ирьенины несколько раз замечали его ночью, но не прогоняли — считали, так лучше, пусть хоть кто-то из «доверенных лиц Хокаге» проследит за жизнью больного. Но что-то в этих словах было не так — они чувствовали, пусть между собой никогда не обсуждали: Саске мрачнел, взгляд Сакуры терял мягкий свет. И Хината тогда задумалась: отчего никто не видел самого Четвертого?.. — Хай, — устало поздоровался Какаши. — Не говорили, когда пустят? — Нет, — дернулась розовая макушка, — сегодня как-то тихо. Слишком тихо, сенсей. Тревога заворочалась внутри. Саске в очередной раз совершил свой «обход», когда из-за дверей донеслось отчетливое: — Пять минут, двадцать три секунды. Прекращаем подачу чакры. Наруто Намикадзе… Нет. Нет, нет, нет — стучало в их головах. Разве это возможно? Хината медленно опустилась на пол, выронив почищенный апельсин. Без кожуры он выглядел совсем голым и тусклым, словно… мертвым. Покатился до соседней стены. Ни единого звука, даже вздоха не сорвалось с их губ. Саске побледнел, ухватившись за грудь, до треска сжав футболку. Сакура сложила очистки в сумку с кунаями, затем достала их, расправила и снова сложила. Неджи отвернулся, а Какаши приложил руку к единственному видимому глазу, закрывая его. Все. Их Наруто больше нет и никогда не будет. Мир Хинаты треснул по швам. Прошлые тревоги показались далекими и глупыми по сравнению с уходом знакомого, душевно близкого человека. Клан? Побочная ветвь? Заигравшиеся шиноби! Думают ли они о своих ошибках, когда так же теряют любимых людей? Думает ли об этом сейчас Четвертый? Где он? Почему не рядом? Хината не замечала, что, сидя на полу, утробно рычит с активированным бьякуганом. Она никогда не испытывала ненависти, а теперь та ее сжигала дотла. Хотелось ворваться в клановые дома и разнести все по доскам, уничтожить Резиденцию — каждый дом, где жили равнодушные убийцы, из-за которых умирали светлые люди. Наруто был светлым. И он же страдал от этого. Умер из-за этого. Умер — вы слышите?! Ирьенины по одному выходили из палаты, кто-то связывался с Хокаге, зачем-то собирались возводить барьеры, доносились указы о срочной эвакуации. Хината не слушала — никто из них не слушал, в голове дрожало единственное желание: успеть попрощаться. — Стойте! — воскликнул голос из глубины. — Шесть минут, пятьдесят девять секунд. Сердцебиение ровное. Намикадзе Наруто… Жив! Они дружно выдохнули, словно и не дышали вовсе, и не было томительных секунд, слившихся в столетия. Ирьенины завозились, закрыли двери палаты, только под вечер ненадолго впустив их. Тогда Хината позволила себе дольше обычного смотреть на бледное лицо с желтыми, напоминающими цыплячий пух волосами. Каждый позволил. Наруто жив. Его сердце больше не останавливалось.