Опавший лист

Он и впрямь оказался светлым мальчишкой. Все, как рассказывал Джирайя — изуродованное тело, слабое сердце и несокрушимая воля. Цунаде не знала, смогла бы сама спокойно выслушать правду на месте этого ребенка? Но Наруто не просто выслушал, он еще и поднялся, чтобы принять свою судьбу. Больно… как же больно терять тех, кого любишь. Кажется, Джирайя кричал, что это невозможно, что вдвоем они найдут выход… А еще отчаянно продолжал верить в Минато. Ведь не может же он убить собственного сына? Цунаде сомневалась. Коноха прогнила насквозь. Наруто не должен был рождаться в этом мире, не должен был нести груз чужих грехов, но он сделал это. Рядом с ним она впервые за долгие годы применила медицинские техники. Просто, что бы услышать, как стучит горячее сердце в груди. — А если… вылечить его? Доказать Хокаге, что сосуд, — гадкое слово разъедало хуже яда, — способен стать сильным? Особенно под началом одного из саннинов? Джирайя устало вздыхал. Они спорили уже несколько дней, раз за разом возвращаясь к тому, с чего начали. — Ирьенины пытались. Это невозможно. — Я тебе не просто «ирьенин», — Цунаде всегда злилась, когда проигрывала судьбе, но отдавать в руки Шинигами Наруто — значит снова пройти через ад. Она не готова. — Я попробую, слышишь? И буду пробовать до тех пор, пока этот наглец-Минато не сдастся! — Хорошо. Я передам послание через призыв. Сложив печати, Джирайя наскоро надиктовывал сообщение толстенькой жабе, раздувающейся от собственной важности. И Цунаде на мгновение окунулась в дни юности, когда все было легко и просто. Есть миссии, Коноха, любовь… Теперь эти воспоминания жили в Наруто, он сам — был их частью. До боли похожий на Наваки мальчишка даже улыбался светлой и чистой улыбкой, словно на самом деле не понимал, какая тонкая грань отделяла его от смерти. — Делайте, что нужно, Цунаде-сама. Больше четырнадцати лет она тряслась при виде крови, но рядом с ним все исчезало. Потому что секунды сомнений могут стоить мальчику жизни.

***

Орочимару был… в смятении. Впервые за долгое время он по-настоящему проиграл, и кому — зеленому генину! Что-то в его словах, голосе и взгляде выдавало готовность немедленно погибнуть, но забрать с собой мертвого противника. Наруто Намикадзе и сам был смертью. Калека с протектором, вызывающий неподдельный ужас. На границе с Отасу — крайней деревней в стране Звука, Орочимару чувствовал себя спокойно. Здесь его просто не могли узнать, и потому часто подходили близко. Идеальное место для новой жертвы, превосходное. Осталось найти подходящее тело. — Вот, где ты пропадаешь! — пробасил знакомый голос. — Давно не виделись, Чи. — Прекрати звать меня этим детским прозвищем! Обернувшись, Орочимару совершил выпад, желая как можно скорее стереть наглую ухмылку с губ. Джирайя всегда был таким. Шумный, надоедливый переросток, притворяющийся, что беды мира шиноби его не касаются. Чертов идеалист. Лицемер, готовый осчастливить других вместо того, что бы ответить ударом на удар. Они не были друзьями, по правде говоря, Орочимару до сих пор терялся в догадках, отчего этот жизнерадостный идиот вечно таскается за ним. Но… однажды… однажды он почти понял Джирайю. Война перешла в страну Дождя. Их отрезало от отряда, и тот, кто обычно мог похвастать только глупыми речами, вдруг изо всех сил принялся защищать товарищей. Нет, в случае с Цунаде все было понятно: первая любовь, как-никак. Но Джирайя защищал и его, в любой момент рискуя собственной жизнью. Ради чего?.. — Просто ты дорог мне, Чи. — Забудь это прозвище! Он улыбался. Снова. Однако в свете огня Орочимару вдруг показалось, что обычно приветливое лицо раскололось, и под ним не осталось ничего, кроме бесконечно тяжелого страдания. — Ты ведь тоже чувствуешь это, правда? Мир шиноби — отвратителен… — Да. Мы воюем, чтобы спустя время снова обнажить оружие. Дети теряют родителей, вырастают и идут мстить. Порочный круг. «Джирайя — сирота» — вспомнил Орочимару, незаметно для себя подвигаясь ближе к разожженному в пещере костру. После тяжелой битвы им удалось укрыться здесь и, пока Цунаде спала, впервые поговорить. — Тогда почему ты продолжаешь улыбаться? Как можно после всего… — Я верю, что однажды эта связь прервется. Я верю, что смогу отыскать мир для всех. Он был наивным, глупым и чудовищно честным. Настолько, что Орочимару не нашел в себе силы рассмеяться. Когда-то (теперь уже и не вспомнишь, когда), впервые столкнувшись с настоящим миром, он нашел спасение в бессмертии. Пока это только идея, но… умирать не хотелось. Никогда. Ни ради Конохи, ни во благо товарищей. Джирайя ведь тоже боялся, только, в отличие от него, сумел все-таки засунуть этот страх глубоко в сердце. И спрятать за фальшивой улыбкой. Вечный балагур, израненный настолько, что сразу и не увидишь, а теперь, на грани жизни и смерти, он говорит, что сможет отыскать мир в этом аду. — Если у тебя получится… я… пойду за тобой. Но он уже спал, прижавшись спиной к каменистой стене. Спал и не слышал, как первый и последний раз Великий Орочимару клялся кому-то в верности. Много воды утекло с тех пор. Они успели стать врагами, постареть и не потерять своих убеждений. Время показало, что Джирайя остался глупцом. Его мир не существовал, а потому схватить его было невозможно, как бы ни старался этот герой. — Что тебе нужно?! Их больше ничего не связывало. Но до сих пор Джирайя продолжал находить его в самых неожиданных местах, чтобы… — Собираешься снова уговаривать меня вернуться в Коноху?! — темп сражения вырос, теперь, кроме кунаев, в противника летели опасные техники. — Когда ты поймешь, что я ненавижу жить в мире шиноби! — Я тоже! — проорал Джирайя, уворачиваясь от призванных змей. — Я тоже его ненавижу! — Тогда зачем продолжаешь бороться?! Ради чего?! — Потому что это — мой мир, только я несу за него ответственность! Как и за тебя! Искренне хотелось послать куда подальше чертового Джирайю с его невесть откуда взявшимися товарищескими узами. Они никогда. Никогда! Не были друзьями. — Оставь меня в покое! — Ни за что! Я… правда ненавижу мир шиноби, — остановился, рвано выдыхая воздух вместе с каплями крови. — Тогда, в стране Дождя, помнишь? Мы говорили об этом. Ты… че-е-ерт, ты ведь был первым, кто разделил со мной страхи. — Это ничего не значит. — Только не для меня. Мы с тобой, — ускорился, хочет ударить? Вошел в режим Отшельника? — Мы похожи! С глухим треском кулак встретился со скулой, вынудив пролететь через всю улицу. — Мы похожи, Чи, больше, чем ты думаешь. Идет. Идет так, словно только что не задыхался, сплевывая кровь. Почему же тело не двигается? — Я всегда разделял твое одиночество. Почему глаза заслоняет пелена? — И все эти годы я только хотел… Холодно. В груди холодно. — Сказать тебе… И на щеках, что это? Кровь? — Что… Нет, это… — Ценю нашу дружбу! — новый удар пришелся на грудь, вышибая воздух, но те капли на лице все-таки были слезами.

***

— На, выглядишь так, словно тебя несколько часов избивали. — Да пошел ты, — прикладывая предложенный лед, шипел Орочимару. Они осели в каком-то баре, где собирались то ли хорошенько напиться, то ли снова набить друг другу морды. — Какого биджу тебе надо? — Ну, вообще-то, — вдруг улыбнулся Джирайя, безмятежно закинув руки за голову, — хотел попросить о помощи. Он что, издевается?! — Не лучший способ. Орочимару отложил лед, медленно ощупывая красную скулу. Нос вправили еще полчаса назад. — А ты разве не понял? Мы всегда лучше понимали друг друга в бою. — Примитивный инстинкт. Джирайя рассмеялся, подозвав официанта. Тот с некоторой опаской подошел, выслушал заказ и кинулся прямиком на кухню. — Три порции свинины? В тебя влезет хоть? Не хотелось бы быть забрызганным кишками. — Да брось, — и рука у него до сих пор была тяжелая, — первый раз едим без Цунаде. Можно сказать, праздник. А то она разнимала нас в самое неподходящее время. Орочимару передернул плечами. Действительно, во времена учебы девчонка-Сенджу не раз демонстрировала свои умения на напарниках. Интересно, она всерьез рассчитывала их подружить?.. — Итадакимас! Угощайся, пожалуйста. — Итадакимас… Нет, все-таки он сошел с ума после эксперимента, не нужно было доверять Кабуто в этом вопросе. Иначе как объяснить, что после стольких лет непримиримой вражды, они сидят сейчас вместе и едят свинину? — В общем, — Джирайя медленно отложил палочки, прикончив четверть заказанной порции, — я вернулся в Коноху. — Тоже мне новость, ты же бредил этой деревней, Волей Огня и прочим бредом, который так усердно вбивал в нас Сарутоби-сенсей. — Он умер. — Знаю. Повисла тишина. Орочимару ощутил знакомый укол вины, такой человеческой, что странно, как она могла сохраниться в его сердце? Но… сенсей — это навсегда, как бы ни расходились их дороги после. — Ты стал хорошим приемником его учений. Он говорил это искренне, и Джирайя понял. Вообще-то, всегда понимал. — Да, только… Конохи, которую мы помним, больше нет. Ты и сам это видел. — Минато Намикадзе. — Верно, мой… ученик, тот, кого я воспитывал… Он умер, Чи. Теперь это совсем другой человек. Наверное, ты знаешь: после смерти Кушины остался ребенок… Ками-сама. Орочимару на секунду закрыл глаза, но избавиться от возникшего образа так и не смог. — Мы встречались. Наруто Узумаки — калека, генин, джинчурики. «И первый, кто вынудил меня отступить». — Хорошо, значит, долго объяснять не придется. Минато хочет извлечь Хвостатого, а я… — А ты собираешься и дальше разыгрывать героя, готового спасти самых сирых и самых убогих. — Прекрати! — Джирайя вдруг рассвирепел, ударив кулаком по столу; тарелки жалобно звякнули. — Наруто должен жить! — Я-то здесь причем? — искренне поинтересовался Орочимару, на всякий случай разгоняя чакру в теле. — Мне этот ребенок никем не приходится. — Разве тебе не интересно поработать с таким искалеченным телом? Чертов Джирайя пытался заманить его, играя на чувствах ученого. — Ты знаешь, чакра Кьюби почти не лечит своего носителя… Нет, он не будет слушать. — А еще, Наруто — наполовину Узумаки, а значит, чрезвычайно живуч. Просто промокнет салфеткой губы. — Настолько, что после клинической смерти и нескольких суток комы легко встал на ноги. И уйдет… — Что ты сказал? Джирайя и правда знал его слишком хорошо.