Опавший лист

Шесть месяцев. Четвертый отвел ему ровно полгода на спокойную жизнь. Наруто выдохнул, перетекая в следующую стойку: теперь, когда все кости стояли на месте, и чакру больше не приходилось сдерживать, тренировки превратились в марафон. С утра до ночи, не сходя с места, он проверял границы своих возможностей. Глава клана должен быть сильным. Решительным. Ради всех, кто ушел: Мито-сан, мама, старейшины, мастера печатей… «Память предков» активировалась во время операции, и он сумел испытать все: жизнь дерзкой, смелой химэ, ее горе, ее верность и смерть; мамину тревогу, любовь. Впервые увидел мир чужими глазами, посмотрел на отца, непривычно-открытого, до одури наивного мальчишку, который вдруг исчез, превратившись в жестокого Хокаге. Впрочем, — дерево затрещало, — Наруто не мог никого винить: сейчас на плечах лежал груз ответственности за почти уничтоженный клан, и где-то продолжала таять Коноха… Остановился, возвращая спокойствие. Вдох-выдох, вдох… и выдох. Для саннинов время пролетело незаметно: двадцать часов они ломали кости, выправляли бок, лечили сердце, поддерживаемые чакрой Курамы, не чувствуя, что разум «пациента» заперт в ловушке воспоминаний. Мама говорила, что печать должна была войти в полную силу к шестнадцати, но кома пробудила ее, вынудив за неполные сутки прожить сразу несколько жизней. Слава Ками, их было всего две. — Наруто… чакра Джирайи. — Да. Чувствую. Все изменилось. Ушли сильные чувства: обида, злость, желание немедленно доказать — кому, отцу? — свою верность. Остался только долг. В первую очередь, перед кланом. Открыв глаза, Наруто внимательно посмотрел на сенсея: он помнил его мальчишкой, неловко краснеющим рядом с «Мито-сан», помнил молодым мужчиной в зеленом жилете, страстно горящим верой в Коноху, и, наконец, Отшельником, решившим, что один маленький калека сможет унять горечь стыда в душе. — Наруто, ты не должен так напрягаться. И говорил этот Отшельник растерянно, не понимая, куда делся мальчишка. Почему рядом с ним хочется вытянуться по струнке?.. — Я не чувствую истощения. Если Цунаде, — просто, без суффикса, точно как звала ее Мито-сан, — волнуется, то не стоит. Мое тело сильно как никогда. И правда, впервые за четырнадцать лет в мышцах сидит только тянущая боль после упражнений. Джирайя помялся и, в конечном счете, вернулся в дом. Передавать слова другим санинам.

***

Орочимару врал себе, что остается ради эксперимента, а не потому что странное умиротворение ворочается в груди: даже рядом с нахалом-Джирайей, Цунаде и… Узумаки. Едва очнувшись от наркоза, мальчишка просто сбежал от них во двор, на все возмущения ответив одним-единственным взглядом. До боли напоминающим взгляд взрослого, не раз битого мужчины. Так глава клана смотрит на нерадивых подопечных, без слов выражая волю. В какой-то момент Орочимару поймал себя за тем, что соглашается: и с тренировками, и с поведением. А ведь сколько бежал! Сколько клялся, что никому и никогда не позволит помыкать собой! Но Узумаки мог. И, что удивительно, мог с Цунаде, Джирайей — вертел ими как хотел. Его не волновало прошлое нукенина, не беспокоила судьба добровольных изгнанников, даже в доме главы Звука он чувствовал себя хозяином положения. Вот как сейчас — прошел на кухню, и бровью не поведя в сторону напряженных санинов. Налил чай в тонкую пиалу: — Джирайя-сенсей, — привычный суффикс прозвучал снисходительно, — я должен уйти. Все. Ни просьб, ни уговоров — только информация от старшего к младшему. Джирайя закономерно вскинулся, Цунаде разозлилась, а сам Орочимару вдруг улыбнулся, спрятав в ладонях лицо. — Вижу, Вы понимаете. — Да, — он правда понимал, — знаешь, я не был близко знаком с кланом Узумаки, и об его главах имею весьма смутное представление, но… Этого достаточно, чтобы понять, какой путь ты избрал, Наруто-кун. — Чи?! — Помолчи, Джирайя, и посмотри, наконец, внимательно: перед тобой давно уже не мальчишка, и даже не Минато. Нечего его опекать. — Но что случилось? Наруто?.. Узумаки поморщился: — Печать химэ — вот что, — перед ними снова сидел человек, способный испытывать чувства, — похоже, мой организм счел операцию опасным, гм, вмешательством и активировал клановый «подарок». Орочимару ощутил, как дрогнули пальцы в жадном, ненасытном стремлении как можно скорее узнать тайны Узумаки: мираж, призрак — вот что представлял из себя этот клан. Представитель которого — самый слабый и самый живучий из всех, сидел сейчас на расстоянии вытянутой руки. Обладать… Он хотел бы этого, если бы знал, что справится: волю других удавалось сломить в катакомбах, достаточно было предложить что-нибудь ценное. Что-то из того, чем обычно упивается душа человека: чувство долга, любовь, наконец. Но Узумаки ни в чем не нуждался. — Долго объяснять, — потянулся, хрустнув позвонками, — я просто увидел жизнь Мито-сан и мамы. — Всю?.. Бедная Цунаде, Узумаки для нее была богиней: самой любимой, самой важной женщиной, куда ценнее, чем любая другая куноичи. Орочимару помнил день изъятия Кьюби: тогда, кажется, им троим удалось выпить в каком-то заведении и не разнести его по камешку. Красноволосая демоница уходила в почтенном возрасте, сумев не только обуздать ярость лиса, но и вырастить под своим началом не один десяток преданных шиноби. Даже он ценил ее. — Всю, — значит, в Наруто воплотились души химэ? — Поэтому я должен уйти. — Не понимаю… Прости, но я не понимаю! Джирайя. Тебя он тоже видел, да? Огнем, свет которого когда-то согрел Минато и уничтожил его. — Сенсей, — даже вздыхать у Наруто получалось совсем как у взрослого, сидящего перед нерадивыми детьми, — я должен вернуться в клан. — В Узушио? В руины? Куда, биджу тебя дери?! — Домой. — Ты же еще слишком слаб… Кома, сердце, операция — этого так много, Наруто… — Знаю, — странно, раньше казалось, что глаза он взял от Минато, а теперь точно просто украл у неба, — по истечению полугода я приду в Коноху, до этого времени… Клан нуждается во мне, Джирайя. Я благодарен вам всем за спасение: понимаю, что методы были спорными, и в целом браться за такую работу — риск… Рука Цунаде дрогнула, ложась поверх чужой. — Вы что, собираетесь отпустить его?! — Джирайя… — Что?! — рявкнул, аж стекла задрожали. А Наруто — этот дух алого клана, вдруг рассмеялся совсем как мальчишка, легко пожимая плечами: — Сенсей, Вам ведь поручили следить за мной, верно? Так почему бы не закончить миссию? Сердце вздрогнуло от сладкого азарта: — Почему бы вместе не навестить Узушио? Им всем. Он предложил это всем: старому извращенцу, девчонке с гемофобией и ему — не раз проклятому нукенину. Просто так, не требуя ничего взамен, сверкая голубыми глазами, которые (Орочимару был уверен) однажды привяжут к себе нерушимой клятвой, уже сейчас готовой сорваться с губ. Узушио — сердце клана Узумаки, место, куда не допускали никого, за редким исключением. Даже руины до сих пор были сокрыты для простых шиноби, а он, наследник воли, звал за собой. И, кажется, прекрасно понимал, что делает. Орочимару готов был плюнуть на все, чем жил: рядом с бывшими товарищами дышалось удивительно легко.

***

Наруто — тот бледный, истощенный мальчик, которого привел с собой Джирайя, изменился: поначалу он был Наваки, затем — Даном, а после операции вдруг вернулся к ним с духом Мито-сан. Цунаде не знала, может ли ее собственное сердце выдержать такой привет из прошлого, но, странное дело, она продолжала бороться. Страх куда-то исчез, злость на Орочимару тоже, оставив после себя тонкий-тонкий шрам. Они двадцать часов боролись за каждый сантиметр искалеченного тела, споря до хрипоты: — Мы не будем вводить наркотик! — Но он простимулирует выброс чакры! — Ни за что! Приходилось забывать о собственных принципах. Закрывать глаза на одинокого, бесконечно холодного мальчишку, вдруг вставшего рядом со скальпелем в руках. Орочимару. Тоже из прошлого. Сколько раз она видела его рядом? Как часто заботилась, прикрывая спину, бинтуя раны или просто разводя костер? Тройка санинов — тройка товарищей, готовых отдать жизнь ради другого, когда это исчезло? И почему вдруг вернулось? Ответ лежал на столе. Дышал сквозь одурманивающий наркотик. Плакал, изводя бедного Джирайю. Наруто вернул их, напомнил о чем-то, что они упорно гнали от себя, и в итоге встретились лбами. Орочимару снова был рядом, шипел на Джирайю, порывался уйти, но как-то иначе, точно глубоко в душе скучал по их команде. Цунаде сама испытывала тоску. В сердце Звука, в доме преступника, все чаще напоминающего одинокого мальчишку. — Значит, Узушио, — присел на ступени, — странно, да? — О чем ты? Вечером хорошо: редкий ветер колышет листву, пока солнце плавно катится за горизонт. В такие моменты время останавливается, больше не нужно бежать от себя: ни в играх, ни в алкоголе. — Странно, что спустя столько лет мы отказываемся от своих решений. Я предал Коноху, ты — испугалась крови, Джирайя бросил ученика. Мы не должны были оказываться здесь, но этот Узумаки… Язык не поворачивается назвать его ребенком. Он просто разнес все, что мы строили. — Верно. Ты сожалеешь? — Было бы о чем, — Орочимару привычно скривил лицо, — хотя… прежде я бы ответил, что жалею о нашей встрече: узы, о которых говорит Джирайя, разве они существуют? И ты, и я — мы оба убегали от привязанностей, пока этот остолоп кричал о любви. — Дружбе. Рассмеялся: — Не ври себе, Цунаде. Джирайя столько лет гнался за нами, потому что любил. Тебя — как женщину, меня… так сразу и не скажешь… — Как брата, — хлопнули двери, пропуская узкую полоску света. — Раз уж вы заговорили о прошлом, грех не присоединиться. — Наруто?.. — Спит наш глава. Часы тренировок дают о себе знать, но к утру должен оправиться. Славный мальчишка, поэтому, что бы ты ни говорил, Чи, я всегда буду опекать его. — Пытаешься загладить вину? Глупо. Цунаде вздохнула: вот-вот начнут спорить, поднимут шум и перекроят часть ландшафта, точно сопливые генины с парой-тройкой сильных техник. Ни капли не повзрослели. Но Джирайя просто сел, вытянул ноги и кинул взгляд на потемневшее небо. — Мои чувства к Наруто давно лежат за гранью вины. Да, Минато стал чудовищем, да, я бросил его в тяжелый момент, но мальчик здесь ни при чем. Он просто живет в моем сердце отдельно ото всех ярлыков, будь то: калека, джинчурики, Узумаки. — Опять завел свою шарманку. Джирайя, скажи: тебе не надоело? Любовь в мире шиноби невозможна. Ты или похоронишь ее, или будешь убит. Цунаде дрогнула, уловив в шепоте ветра голос Дана. — Ну, — Джирайя беспечно улыбнулся, — без этого человек теряет себя. Какой бы дорогой ты ни пошел, я всегда буду рядом, Чи. — Прекрати звать меня этой детской кличкой! Все-таки расшумелись. Один — кричит, второй — смеется. Как дети малые, честное слово! Но… с ними удается отпустить тянущую сердце скорбь. Наваки, Дан — вы останетесь со мной в воспоминаниях, сейчас же я должна продолжить свой путь. — Эй, вы! Прекратили немедленно! — потому что нужна им. — Цунаде-е, кха, бить-то зачем? — Раз до головы не доходит, дойдет через задницу! — Как грубо, принцесса. — Заткнулись! — потому что рядом с ними получается дышать. Узушио — так Узушио. Мальчик, спящий в доме, за несколько дней умудрился вернуть к жизни трех искалеченных людей. В отличие от них, душа у него была цельной. Вперед, Наруто. Мы будем рядом.

***

— Они всегда такие громкие? — во всю пасть зевнул Курама. — Закрыл бы ты окно, что ли. — Не нужно. Хорошо ведь. Раз кричат, значит, живы. Помнишь, каким был Орочимару? Смерть, холод, пустота, — что-то с грохотом упало на улице; возможно, Джирайя, — а теперь он даже на человека похож. — От «нарутотерапии» еще никто не уходил. — Курама! — Что? — приоткрыл красный глаз. — Скажи, что это не так. И демона приручил, и Учиху выдрессировал, теперь вот санинов сдружил. Что дальше? В Конохе птички запоют, а Хокаге улыбаться начнет? Наруто стушевался. Он снова мог греться у лисьего бока, представляя, что мир за границами сознания не больше, чем мираж. — Я же… ничего не сделал… — Не ври себе, — хвосты легли у ног, — мой маленький Узумаки, у тебя можно отнять тело, чакру, но волю — никогда. До сих пор удивляюсь, как ты людьми вертишь. Вроде ничего не сделал, а они уже преданно смотрят тебе в пасть. — Думаешь, не следовало тянуть их за собой в Узушио? — Ну, это ведь твое решение как будущего главы клана. Кто с таким спорит? Верно. Самое главное, что таилось в печати химэ — память о доме. Место, сокрытое ураганами и водоворотами, где цвели вишневые деревья и стояли низкие, клановые дома. Храм Кагуи. Все, что принадлежало Наруто по крови. Если бы не техника Мито-сан, он долго искал бы это место, а теперь оно будто звало его с каждым часом все сильнее. — Потерпи. Восстанови мышцы. Нам еще с чакрой управиться надо. Сейчас я сдерживаю напор, но в будущем тебе придется контролировать ее. — Покров Хвостатого? Курама хрипло рассмеялся, полоснув когтями прутья бесполезной клетки: — Бери выше, Наруто: полное слияние. Я ведь уже часть тебя, большая и сильная, такую не просто выдержать. — Значит, научусь. Только… — Мм-м? — Хокаге дал всего полгода… Мало. Хотелось свободы. — Малыш, я ведь в любой момент готов бежать вместе с тобой. — Нельзя. Защищать Коноху лучше изнутри, когда есть доступ к кланам. — Хочешь втереться к бывшим одноклассникам в доверие? Хитрость, недоступная прежде наивному ребенку, проступала в этом новом Наруто — и, кажется, перешла к нему от девчонки-Мито. — Зачем? С Саске мы и так в близких отношениях, Неджи и Хината приходили навестить, мы даже как-то перебросились парой слов… В общем, с Учихами и Хьюга все понятно. Остались Нара, Абураме, Инузука… — Щ-щенок! — опасно заклубилась чакра. — Если ты решишь надрать ему хвост… — Курама! Кура-а-ма, — когда Наруто так говорил, злость мигом испарялась, — мы же с тобой — миротворцы! Он аж опешил: — Это когда я на такое согласился?! Демона призвать к… чему? К миру?! — Ты спятил, да? — почти нежно спросил великий Кьюби у своего человека. А Наруто широко-широко улыбнулся и сказал: — Но ведь мы с тобой — одно целое. Не поспоришь. С той самой минуты, когда слабое существо сорвало печать с клетки и отпустило демона на свободу, Курама перестал быть просто биджу. Теперь куда Наруто, туда и он. В Узушио. В Коноху. В пасть к Шинигами. И пусть вокруг все сходят с ума: Орочимару становится человеком, Джирайя кричит как мальчишка, а Цунаде раздает тумаки. Только бы Наруто был счастлив.