Темный ирис и белый ландыш.

      Дождь за окном не прекращался уже двое суток. Для этого времени года было не свойственно, что небеса решили плакать так долго. Уэнсдей нравился ливень. Он не пускал в ее мысли посторонних. Он не давал думать ей о плохом…       День тянулся медленно, минуты длились часами. Каждый урок был невыносимым из-за нудных рассказов преподавателей. Капли стекали по стеклам, вызывая неприятные мысли. Холодный воздух, который заполнял оранжерею, морозил руки писавших студентов.       Энид смотрела на парту впереди своей. Ее она привлекала больше, чем сказки учителя. За столом сидела Уэнсдей, как всегда с ровной спиной, со спокойным лицом и бровями, сведенными вместе, а рядом с ней сияющий парень — Ксавье. Эта картина умиляла Синклер. Ей нравилось наблюдать, как эти двое пытаются держаться. Пытаются не смотреть друг на друга и, что еще хуже, не задевать случайно друг друга.       Волчица, наблюдая, замечала что-то новое в лице соседки. То уголок губ дернется, то бровь выпрямится. Глаза переставали сверлить его, когда он отворачивался. Они показывали другую сторону Аддамс. Показывали, что она тоже человек.       На первый взгляд, Торп ничем не отличался в эти моменты от себя в обычные дни. Он смотрел задорно, с толикой привычной усталости и высокомерия. Ухмылялся, посмеивался над ситуацией, насколько позволяло ему его положение в школьном обществе, и его высокий рост.       Но Энид всё видела… замечала…       Под столом подрагивала нога, которую он постоянно тер левой ладонью. Появлялись мимические морщинки в уголках глаз, пока он смотрел на нее. Его руки постоянно тянулись поправить волосы, словно он не замечал, что они собраны в нелепый хвост на затылке.       Разве так сложно заметить явные знаки симпатии? — возмущалась Синклер. Она была раздражена не только поведением Уэнсдей, но и отношением Ксавье к ситуации.       Ведь он видел, что она чувствует…       Он же знает…       Он точно знает?       Блондинка была уверена, что знает, но не понимает, почему он не может сделать первый шаг, ведь эта клуша никогда не сделает. Чего же он ждёт?

***

      Уроки закончились и, направляясь в свою комнату вместе с соседкой, Энид рассказывала ей о планах на выходные и пыталась вовлечь в них Уэнсдей, но та наотрез отказывалась.       В такие моменты ей казалось, что Аддамс с ней скучно и она рядом просто потому, что так ей чуть меньше скучно от жизни. Но в голове всплывали воспоминания из леса, воспоминания «милых» диалогов. Синклер вспоминала о мимолетных вздрагивающих уголках губ мрачной девушки. Она с улыбкой припоминала теплые объятия подруги…       Когда они вошли в комнату, Уэнсдей сразу села за стол, достав учебники с тетрадями. Энид с улыбкой посмотрела на открывшуюся картину, покачав головой. Ей казалось, что это забавно. Даже очень. — Ну может ты хоть сейчас со мной сходишь в библиотеку? — с надеждой спросила блондинка. — Энид. — с раздражением в голосе. — Мы только что шли мимо нее, — дрожь молниеносно пробежала по телу Синклер. — Почему ты не сообщила, что тебе нужно зайти туда?       Что ответить?       Что сказать?       Не говорить же, что она просто хочет прогуляться с ней. Ее же засмеют. Не говорить же, что она просто хочет поболтать с ней по пути в этот чертов читальный зал. — Я посмотрела на твои учебники и вспомнила, что мне нужен Теодор Драйзер, — пыталась выкрутиться Энид и не усугублять раздражение подруги.       Шумный выдох с противоположной стороны комнаты заставил и Энид выдохнуть. Облегчение заполонило каждую клеточку её тела. Блондинка уже знала, что ей ответят. — Ладно, — спокойно поднялась с места и, посмотрев в зеркало при выходе из комнаты, сказала Уэнсдей, — но только быстро. Мне нужно подготовиться к контрольной по Драйзеру. — Хорошо-хорошо, как скажешь, — щебетала Синклер, выскакивая из спальни.

***

      Дождь до сих пор лил, не прекращая. Мрачное и пугающее пространство библиотеки, освещаемое лишь несколькими свечами, казалось еще более зловещим. Энид искала на полках нужную книгу, попутно ругая каждого, кто придумал так запихнуть нужный ей экземпляр. — Если сейчас же она не найдется, то мы просто уйдем и именно библиотека будет виновата в моем незачете.       Лицо Энид выглядело устрашающе. Впервые в жизни Уэнсдей видела Синклер такой. Даже когда она, обернувшись волчицей, спасала ее от Тайлера, Уэнсдей видела ее улыбку и чувствовала её беспокойство. Сейчас на ее лице не было той жизнерадостности или умиления, к которым все привыкли. Было лишь раздражение. Для Аддамс это было что-то новое.       Закатив глаза, после очередной попытки блондинки причинить боль бедным полкам, Уэнсдей сползла со стола и направилась в противоположную сторону зала. — Ты куда эта пошла? — ворчала Энид, уперев руки в бока. Брюнетка знала, что от неё ждут ответа, но решила молча уйти к соседним стеллажам, чтобы отыскать нужную Энид книгу и обрадовать подругу (возможно, шкафы рядом с ней обрадовались больше, чем блондинка). Оказалось, что Энид искала не в том разделе. Она пыталась найти книгу американского классика на полках книг эпохи Ренессанса. Аддамс с самого начала знала об этом, но не сказала. Хотела посмотреть, как Синклер будет пытаться найти иголку в стоге сена. Уэнсдей предвкушала выражение лица блондинки, когда она подойдёт к ней и вручит томик Драйзера. Какие эмоции будут на ее лице? Что она сделает? Одно Уэнсдей знает точно — Энид Синклер будет в ярости. — Как ты могла так со мной поступить? — чуть не задыхаясь от возмущения, проговорила Энид. Ее глаза округлились и, если бы темноволосая не знала свою соседку, то подумала бы, что сейчас она разорвет ее на части. Хотя Уэнсдей знала, что это возможно, она не хотела доводить её злость до апогея. — Я это сделала для того, чтобы твой изначальный план сработал, — беспристрастно, смотря ей прямо в глаза, сказала Аддамс. Пыл, который горел в жилах Энид, испарился и почему-то ей стало смешно, стыдно… Синклер хотела побыть с ней подольше, Уэнсдей это поняла и позволила ей тупить (хотя тормозить в ее план, естественно, не входило). Смех, который распирал ее изнутри, вырвался на свободу, как зверь, которого днями держали на голодном пайке. — Что меня выдало? — Энид с улыбкой взяла книгу из рук подруги и отошла на шаг назад, зная, что та не любит, когда вторгаются в личное пространство. — Мы еще позавчера взяли этих проклятых Финансиста и Стоика, — сделав шаг вперед, Уэнсдей похлопала подругу по плечу, искривила губы в своеобразной улыбке и направилась к выходу из библиотеки.       Изумление. Вот что сейчас чувствовала Энид. Во-первых: Синклер оказалась глупее, чем можно было ожидать. Как можно было забыть ту прогулку по академии, которая чуть не закончилась ссорой, когда они спорили кто лучше, Достоевский или же Данте? Как можно было не придумать что-то получше, чем поиск книги, которая и так у нее есть? Ну и во-вторых: Уэнсдей Аддамс, собственной персоной, подошла к ней в плотную, похлопала по плечу, еще и попыталась улыбнуться. Вышло не очень, но эту улыбку хотелось вырезать с ее бледного и мертвого лица, как из журнала, вставить в рамку и молиться на неё. — Ну, ты идешь? — прозвучал голос где-то за стеллажами.

***

      Что это было? Как она так спокойно, сама, положила руку на ее плечо, еще и улыбнуться попыталась?! Для нее это было ужасно. Хотя Уэнсдей и нравились методы Энид, которые та использовала для их сближения, поиска точек соприкосновения, она никогда бы не подумала, что внесет такой весомый вклад в налаживание их дружеских отношений. Для нее это всё было новым и непонятным.       Эта чертова академия разрушала ее изнутри самым жестоким способом. Она начинала чувствовать. И это не физическая боль или ненависть. Нет… Это чувство морального истощения. Чувство привязанности. Чувство переживания. Стыда… Любви…Нет. Никогда. — она наотрез отказывалась воспринимать это слово.       Аддамс была готова принять, что ее заботит Энид и Юджин. Что ей страшно за них. Но то, что она чувствовала к Ксавье, она не могла ни понять, ни, тем более, принять. Ее раздражало, что она продолжает думать о нем. Ждёт его сообщений. Возмущается, почему он сегодня на завтраке не посмотрел на нее и не обменялся с ней приветствием. Ее бесило, что этот парнишка проник в её разум своей добротой и заботой, покуда она продолжала презирать эти качества. Она считала, что проявление жалости — это слабость, тогда как он жалел каждого на этом белом свете. Она несла свои мысли твердо и уверенно, как знамена, утверждая, что делать людям добро — это признак слабости, когда он проявлял только его по отношению к самой Уэнсдей. Но в нем… Это её в нём не раздражало. Но выбивало из колеи еще сильнее. И она ненавидела себя за это. Еще одно новое ощущение в ее арсенале.