Темный ирис и белый ландыш.

      Весь мир перед ней — как на ладони. Вот он — томный и больной. Загадочный и дождливый. Слегка романтикой повеет и у Уэнсдей все внутри сжимается.       Она не любила все, что с ней связано. Все, что касалось любви. Ей нравился дождь, но она не любила его. Нравился черный кофе, но она не любила его. Даже себя Аддамс не любила. Сейчас она чувствовала презрение, отвращение от одной только мысли, какой она стала. Всё то, во что она не верила, всё то, чем так отчаянно не желала становиться, обрушилось на неё как горячо любимый ливень. Только в этот раз она оказалась не готова. Не готова быть с головой погруженной в новые чувства и новую реальность. Проклятый Невермор, вотчина её матери, перевернул всё с ног на голову! Она надеялась, что никогда не станет похожей на Мортишу, но...       Брюнетка больше не видела привычную Уэнсдей в отражении. Перед ней стояла совсем другая девушка, которая начинает чувствовать любовь… О-Т-В-Р-А-Т-И-Т-Е-Л-Ь-Н-О.

***

      Смычок, как всегда, скользил по струнам виолончели то плавно, то прерывисто. Играя "Светлый праздник" Римского-Корсакова, Уэнсдей мечтала (что делала довольно редко) о том, что когда-нибудь сможет сыграть эту мелодию с чувством легкости, как и задумывалось композитором, а не тяжести всего мира на плечах. Сейчас именно эта мелодия передавала ее настроение, настрой на жизнь.       Вещь перелистывал страницы партитуры, пытаясь делать это тихо, чтобы не спугнуть вдохновение хозяйки. Он наблюдал за ее смычком, как он то взлетит вверх, как стрела, то припадет к металлическим струнам, как к сладким, любимым губам.       Вещь был привязан к Уэнсдей. Если бы хозяйке не были чужды чувства, он мог бы сказать, что любит ее. Но сейчас он может лишь снова и снова доказывать свою верность. Показывать Аддамс, что он всегда на её стороне.       Мелодия закончилась и Вещь, не успев это заметить, пытался перелистнуть страницу нотной книги. — Я закончила, — оборвала его Уэнсдей.       «Не заметил. Извини» — он спустился на колени Аддамс. — Ничего страшного, — как всегда, без эмоций, проговорила девушка. Он смотрел на нее, на ее лицо, как оно менялось, но замечал лишь то, что она смотрит в одну точку, где-то вдалеке.       «И о чем же думает твоя голова?» — спросил Вещь. — О том, как жить дальше.       «Хочешь об этом поговорить?» — она не ответила, даже головы не повернула. Вещь не любил, когда Уэнсдей игнорировала его, когда молчала в ответ, не замечала его переживаний. — Я думаю, что у меня нет будущего, — тихо, будто задыхаясь, проговорила Аддамс, — все вокруг меня не такие, как я, другие. Как мне жить в таких условиях? Как мне жить после всего, что произошло со мной? — казалось, она была в отчаянии. Не из-за сказанных слов, скорее от факта, что вообще говорила об этом. Но Уэнсдей знала, что Вещь поймет её и никогда не осудит, как могли другие. Вещь был единственным живым существом на этой земле, в котором она была уверена на сто процентов и больше. Был тем, из-за которого она плакала.       «Не твоя вина, что Тайлер убивал», — жалостливо проговорил Вещь, — «Ты ничего не могла с этим сделать». — Почему же я её чувствую? — спросила Уэнсдей.       «Потому что ты контрол-фрик, который любит преувеличивать и не любит, когда что-то идет не по плану. Многие люди такие». — Мне не нравится, что ты относишь меня к большинству, — она бы хотела сменить свое утомленное выражение лица на рассерженное, но не смогла.       «Как ни крути, ты относишься к роду человеческому. Но это не значит, что ты не особенная. Каждый человек особенный по своему и ему следует развивать свои дарования, учиться обращаться с ними. Это фундамент личности. Качества, которые помогут выжить в этом мире. С этим ты ничего не поделаешь», — Вещь пытался быть искренним в своих философских изречениях, но это оказалось сложнее, чем казалось на первый взгляд. Любое неудачно подобранное слово могло ее ранить. Интонации его жестов могли вылиться в скандал и месячные обиды друг на друга.       «Со своими особенностям тебе придется жить до конца твоих дней и обязательно найдутся люди, готовые идти по твоей тропе. Вместе с тобой. Делить свою дорогу с твоей, разделить поровну невзгоды и радости. Это значит, что ты человек», — Уэнсдей слушала его слова молча, не перебивая, давая ему высказаться. Она пыталась осмыслить его слова, понять их правильно. Многое она стала понимать только сейчас. И это угнетало ее еще больше. То, что она так много лет жила в глухой тьме, не давая себе раскрыться. Не позволяла себе даже думать о своих особенностях, дарованных ей судьбой. Но с другой стороны, Аддамс чувствовала, что ей нужно было разрушить эти глухие стены, чтобы стать лучше. Стать своей собственной луной, которая по ночам будет освещать поля нежных ландышей… — «И тебе повезло, такие люди тебя уже окружают. Стоит лишь впустить их сюда», — Вещь прикоснулся к ее груди, — «и твоя жизнь изменится», — по расположению пальцев Уэнсдей поняла, что он закончил свою речь и готов выслушать ответ. Жаль его разочаровывать, но она не готова произнести его вслух… — Идем. Здесь поднимается ветер, — тихо проговорила брюнетка, поднимаясь со стула и кладя на свое плечо Вещь.

***

      Глава первая, вторая…       После разговора с Вещью, Уэнсдей почти сразу села писать книгу и не замечала с какой легкостью ей это удавалась. Руки нажимали на клавиши до того, как девушка успевала додумать мысль в своей голове. Вещь только и успевал убирать листы из печатной машинки, вставляя попутно новый.       «Кто-то стоит за спиной?», — шептали голоса в её голове, но, подумав, что это очередное нервное расстройство, Уэнсдей продолжала писать, не оборачиваясь.       «Обернись», — продолжали твердить голоса. «У меня вдохновение», — отвечала Аддамс, продолжая нажимать на клавиши.       «Ты же знаешь, что он там стоит», — они были так настойчивы, что она переставала слышать свои собственные мысли о книге.       Она знала, что он стоит позади нее, но не хочет быть замеченным. Его темный ирис все чувствовал, особенно присутствие ее нежного ландыша.       Его… Ее…        Это немного раздражало, но она чувствовала, что сейчас всё так и есть. — Зачем ты пришел? — отодвинувшись слегка от стола, Уэнсдей посмотрела в окно рядом напротив, но не на него. — Решил тебя проведать. Мы сегодня почти не говорили, — в горле образовался комок, при упоминания их сегодняшних разговоров. Внизу живота тянул узел, как будто решил четвертовать всех бабочек к чертям. — Меня не надо навещать. Не маленькая.       Была ли Аддамс зла на него? Конечно.       Понимала ли она его неоднозначное поведение? Точно нет.       Знала ли она, что он чувствует к ней? Что в нем бушуют океаны и бури? Знала ли Уэнсдей зачем он на самом деле пришел к ней? Даже не подозревала. — Знаю, — Ксавье подошел к ней, снимая пальто и вешая его на вешалку, взглянул на занятия девушки, — рад, что у тебя наконец-то появилось вдохновение писать. — Как у тебя дела с картинами? — после недолгого молчания, спросила Уэнсдей. Неловкая пауза, которая образовалась до этого вопроса, напрягала, поэтому девушка не ожидала, что он ответит с таким энтузиазмом. — Ооо... Этот вопрос требует развернутого ответа. Действительно хочешь услышать? — вместо ответа, Аддамс повернулась к нему и указала на свою кровать, чтобы он сел и начал свой рассказ. Словно под чарами, Торп подчинился своему ирису и присел около подушек, — писать я перестал после того, как приехал в академию. Пытаюсь делать наброски, но все они… — замолчал парень, вспомнив, что на этих набросках и продолжил уже о другом, — Но все эти наброски не лучше каракуль годовалого ребёнка. — Уверена, ты слишком сильно критикуешь себя, — Уэнсдей попыталась поддержать друга, как умела. — Нет, Уэнсдей. Они и правда ужасны. — Разве ты не написал ту картину с ирисами? — Я, но я ее дописываю. Начал еще в том семестре, пришло время её заканчивать. — Закончил? — Ещё нет. Осталось дописать несколько мазков и покрыть лаком. И картину можно будет убирать подальше. — Что ты с ними делаешь? — Уэнсдей расслабилась, усевшись на стуле. — Обычно ставлю в угол, но если картина нравится, ставлю на мольберт, — Аддамс вспомнила свой портрет, которые он написал в прошлом семестре. Который стоял на почетном месте, на мольберте. От этой мысли в груди образовалось тепло, сердцебиение участилось.       Тишина, повисшая в стенах женской спальни, угнетала разумы двух неприкаянных душ. Они могли бы смотреть друг другу в глаза, но им мешали сотни неозвученных мыслей. Они могли бы произнести их вслух, но боялись задеть чувства друг друга. Если бы они могли просто понять друга друга без слов, прочесть мысли друг друга, уже не сидели бы здесь. Но Уэнсдей не понимала его чувств. А Ксавье постоянно ошибался на ее счет.       Она чувствовала к нему то же, что и он. Просто не могла сказать об этом. Не могла прокричать об этом на весь мир, как делают все остальные. Она не все. — Уэнсдей, послушай, — начал было Торп, но девушка его перебила. — Слушаю, — произнесла Уэнсдей, на что Ксавье невольно приподнял левый уголок губ вверх. — Я пришел сюда не просто проведать тебя. — Я знаю. Расскажешь зачем? — ей не терпелось узнать ответ, хотя она старалась этого не показывать. — Я очень много думал о том, что с нами произошло. Не только о событиях, но и о наших взаимоотношениях, — замолчал Ксавье, переводя дыхание, — у нас с тобой довольно неоднозначная связь. Я не могу понять, в чем наша проблема. Может ты и понимаешь, что с нами происходит, но я нет, — сердце забилось сильнее, мысли бегали в голове галопом, когда телепат начинал говорить громче. — Я просто хочу сказать тебе, что… что… — это оказалось сложнее, чем Торп представлял себе в мыслях. Аддамс сидела перед ним и пугала одним своим видом, одновременно оставаясь пугающе притягательной. И сейчас, переводя взгляд с ее тёмных глаз на вишневые губы, он понял, как сильно хочет почувствовать их вкус на своих. Как сильно он хочет прильнуть к ней и никогда не прекращать поцелуя. Уши горели от стыда за свои мысли. Последнее, чего хотел бы Ксавье — чтобы она подумала, что он слабый.       Он не слабый. Просто любит. — Ты можешь не мямлить? Не понимаю из-за этого смысла твоих слов, — неожиданно для самой себя, выпалила Уэнсдей и заметила промелькнувшую во взгляде гостя печаль. Ладно, это было больнее удара током от дяди Фестера в детстве. Это было противнее, чем висеть вверх ногами целый час. Она почувствовала, что сама себе неприятна. Аддамс понимала, что те зачатки совести, что у нее имеются, сожрут ее с потрохами в ночи. Пока она ругала себя за сказанное, Торп не выдержал ее напряженного взгляда, вскочил с кровати и подошел к круглому окну. Оно было разделено на две части и он точно знал, где чья. Если бы половина его темного ириса (хотя он уже сомневается, что его) была вся в черных наклейках, он бы не удивился. — Ты презираешь меня? — Ксавье выпалил вопрос, который давно крутился в его мыслях. — Нет, — тихо, будто в пустоту, ответила девушка. — Тогда почему не хочешь слушать? — Я этого не говорила, — Уэнсдей медленно встала со стула и, придвинув его к столу, подошла к своему ландышу. — Но ты не перестаешь это демонстрировать, — он хотел бы отойти от нее подальше, но словно приклеился к полу в её комнате. — Поверь, я бы вела себя по-другому, если бы это было так, — Уэнсдей устремила свой взор на пейзаж за окном. — Я бы просто игнорировала тебя и не испытывала стыд за то, что сделала с тобой.       Стыд… Она чувствует его каждой клеточкой своего тела. По венам льется неприязнь к самой себе за то, что она сотворила с ним. Аддамс вспоминает его лицо, его слова, которые он сказал ей в тюрьме, и сердце перестает биться. Боль проникает в легкие и не дает свободно вздохнуть.       Он слышал всё, что она сказала, но никак не мог уловить смысл.       Правду ли она сейчас сказала?       Можно ли доверять ее словам?       Может ли он открыть душу своему темному, как ночь, ирису? — Может, это стыд заставляет тебя так себя вести рядом со мной? — Ксавье ставит под сомнение ее слова. Брюнетке становится неприятно от этого.       Он ей не верит… Больше не верит… — Уверена, что он способствует. Но не только он, — это было больше похоже на упрек, чем на оправдания. Но единственное, в чем Ксавье не сомневался на данный момент — по-другому она не умеет. — И почему же ты еще не выставила меня из комнаты?       Он наступает. В прямом и переносном смысле. Хочет откровений. И Аддамс это понимает.       Торп разворачивается к ней лицом и делает шаг вперед, показывая, что хочет продолжить разговор. Она видит это и разделяет его идею… — Попробуешь сам ответить на свой вопрос? — парировала она. — Уже давно ответил, — Ксавье прикрыл глаза.       Уэнсдей выиграла эту партию. Он капитулировал. И теперь готов играть по ее правилам.       Она так думала… — Но ты этого в упор не замечаешь, — Ксавье посмотрел ей в глаза. Его взгляд был прикован к Аддамс, и она была готова поклясться, что это сбило с мысли о победных фанфарах. — Ты замечаешь все на свете, но не меня. Ты так долго была уверена, что я — убийца. Монстр.       Вот оно. То, чего она так долго ждала. Обида, которая выльется в тяжелые, причиняющие боль, слова. Она получила то, чего ожидала? Нет. Определенно, нет.       Он говорил медленно, словно пробуя каждое сказанное слово на вкус. В глазах не было ненависти. Уэнсдей видела в них что-то другое. Безысходность… Надежду… — Но ты не понимаешь главного. Ты не замечаешь моих чувств к тебе. Как бы я ни старался, Уэнсдей, чтобы ни делал, ты все равно ставишь меня на второй план.       Сейчас Торп казался еще выше. Она видела бездонную пропасть в его глазах. Видела, как дергалась его нижняя губа и как нервно он ее прикусывал. Видела, как уставшие глаза готовы были вот-вот закрыться. Сейчас он был другим. Ксавье был тем самым нежным ландышем. Самым белым из всех белых. И сейчас он открылся только для нее.       Телепат смотрел на ее изучающее лицо и понимал, что она анализирует его слова, его мимику. Ему даже нравилось. Может она увидит это в его лице и Ксавье не придется говорить об этом вслух? — Я замечаю, Ксавье, — ответила она. Получилось громче и внезапнее, чем хотелось. Уэнсдей показалось, что эти слова услышал весь мир. — Если замечаешь, то почему мы до сих пор не знаем, кто мы друг другу? — разговор, который прожигает сердца и заставляет трепетать каждую девочку на земле, но только не Уэнсдей Аддамс. Она боялась этого разговора. Боялась, что из-за своего неведения, она может ранить его так сильно, что он больше никогда не позволит приблизиться к себе. — Потому что мы оба боимся… — себе под нос проговорила темноволосая и, если бы Торп несколько мгновений назад не приблизился к ее лицу, он бы не услышал слов, вылетевших, словно дымок, из ее рта. — Чего же, Аддамс?       Как ответить человеку на вопрос о чувствах к нему?       Что сказать, если каждое слово стоит вечности в одиночестве?       Что Уэнсдей Аддамс должна сказать Ксавье Торпу, чтобы не напугать? — Я боюсь лишь того, что ты не поймешь меня, не примешь. А чего боишься ты, Аддамс?       «Ранить…       Убить своей холодностью…       Растоптать всего тебя…»       Он редко называл её по фамилии. Как-то раз, в шутку, он сказал, что ему не нравится фамилия брюнетки, потому что в основе лежит имя "Адам". В детстве у него был друг, которого звали Адам и он жестоко предал его. Уэнсдей тогда шутку не оценила. — Почему ты молчишь? — он был на пределе. Каждая клеточка его тела дрожала, готовая разорваться на части. Хотелось закончить этот разговор и уйти, а потом никогда сюда не возвращаться. Но сегодня он решил идти до конца и добиться от нее ответов. — Боюсь, что ты начнешь ненавидеть меня за мои же... особенности, — проговорила девушка, опустив глаза в пол, рассматривая его обувь.       Ксавье хотел бы многое ей сказать в этот момент, но не мог. Язык не поворачивался произнести слова, которые неделями сидели в его голове. Которые он, как молитву, твердил себе перед сном.       Его ладонь легла на ее подбородок и, не успев среагировать, Аддамс почувствовала теплые губы Ксавье на своих. Она не сопротивлялась, не пыталась его придушить или ещё что похуже. Это было странно. Но Уэнсдей ответила на его жест. Прижалась к нему всем телом, вдыхая аромат его парфюма. Запустила пальцы в его шелковистые волосы, слегка взлохматив их.       Их поцелуй мог длиться вечность, если бы воздух в легких не заканчивался так быстро. Они бы и не заметили нехватку кислорода, если бы это не грозило скорой смертью. Ксавье не прекратил бы прижимать к себе Уэнсдей, если бы точно знал, что не задушит своим вниманием. — Ты меня сейчас раздавишь, — проворчала Аддамс. И правда. Она была такой миниатюрной рядом с ним, настолько, что Торп мог просто не заметить ее и пройти мимо. Но, к счастью, Уэнсдей ни за что не позволила бы проигнорировать свою значимую личность. — Прости, — тихо прошептал он ей на ухо, выпуская из своих объятий.       Она смотрела ему в глаза и в груди что-то екнуло. Что-то ударило под дых. Ксавье не променял бы ее томный взгляд ни на какие богатства мира. Он бы лучше запер себя в клетке (что однажды с ним случалось), отказался от всего на свете, но только не от нее. Не от ее холода и колкостей.       Торп ни за что в жизни не простит себя, если оставит ее без своих разговоров о глупостях.