Темный ирис и белый ландыш.

      Дни летели быстрее ветра в поле. Но минутная стрелка на часах будто двигалась целый век, заставляя весь мир становиться медленней. Тучи сгущались над академией и это не могло не радовать маленькую черную девочку. Впервые за долгое время она могла спокойно гулять по территории школы, не замечая своего раздражения.       Воспоминания о произошедшем на прошлой неделе накрывали ее с головой. Радовало, что Уэнсдей начала хотя бы спать. Не так, как хотелось, но все же… Сны с участием монстра стали редкими, но когда они появлялись и брюнетка просыпалась, она старалась отвлечь себя чем-то (например, чтением книги или написанием разной чуши), чтобы устать и лечь спать обратно. Ее жизнь плавно возвращалась к старому распорядку. Хотя несколько изменений все-таки произошли.       Во-первых, Аддамс каждый день приходила в мастерскую к местному известному художнику, чтобы просто посмотреть, как он рисует очередной пейзаж.       Во-вторых, в ее рутине появились походы с раздражающе позитивной подружкой по городу. То в кафе зайдут, кофе попить, то Энид потащит ее по магазинам.       Направляясь к мастерской Ксавье по богом забытой тропинке, темноволосая воспроизводила в своей голове момент одной такой прогулки. Энид водила ее по разным бутикам, о существовании которых Аддамс даже не подозревала. Каждый раз подруга клялась, что это последнее платье или топ, но потом снова и снова примеряла новый наряд.       Уэнсдей не могла сказать, что ее это раздражало. Она ходила вместе с ней, заглядывая в каждую дверь, и не перечила. Говорила, что это платье салатового цвета выглядит не так плохо, как предыдущее. Нехотя предлагала ей аксессуары для образа, чтобы тот становился более живым и подходящим блондинке.       Брюнетка в тот день очень устала от долгих походов по городу. Ей нужно было восстановить силы любыми способами, чтобы как-то восполнить запасы энергии.       В тот день, Энид предложила ей сходить в новую кофейню. Это было милое и уютное помещение с маленькими столиками, небольшой барной стойкой, у которой стоял бариста. Люди, сидевшие в этом месте, говорили о самых простых вещах, открывая душу друг другу, не замечая никого вокруг. Им было все равно, если их откровения услышат. Они просто сидели, пили кофе, заедая его разными сладостями.       Девушка, проходя по лесной тропинке, вспоминала тот чудный запах, который она ощутила сразу, как только вошла в это новое заведение. Этот аромат она не спутает ни с чем. Он возвращает ее к одному из самых лучших моментов в жизни, напоминает о прекрасном кофе… Впервые в жизни Уэнсдей попробовала этот великолепный напиток в маленькой семейной кофейне на Сицилии, когда они путешествовали по Италии всем кланом Аддамсов. Эти пряные нотки розмарина и корицы, напитанные южным солнцем кофейные зерна... не забыть никогда. Она была настолько впечатлена, что по возвращении домой, стала пить этот кофе на завтрак, обед и ужин. И вот сейчас, в маленькой кофейне в Джерико, ей удалось вновь пережить этот незабываемый первый раз с лучшим кофе на свете.       В тот вечер Синклер и Аддамс болтали обо всем, что приходило в голову. Они не ощущали различий во взглядах и мироощущении, как это обычно бывало. Брюнетка, которая думала, что никому не расскажет о неудавшемся самоубийстве, просто произнесла пару слов, которые вырвались с некой усмешкой и даже не подумала о последствиях. Энид, конечно же, много расспрашивала ее об этом после, что заставило Уэнсдей усомниться в правильности своего решения, но как только они вышли из кафе, больше они к этой теме не возвращались. Волчица, как будто забыла про это. Чему Уэнсдей была очень благодарна…       Девушка настолько погрузилась в свои мысли, что не заметила, как ноги привели ее к знакомой двери. Она уже не чувствовала смятения, как раньше. Не мялась с ноги на ногу, спокойно открыла дверь и, войдя в обитель художника, закрыла ее за собой. Он больше не удивлялся её приходу. Ксавье знал, кто приходит к нему вечером так беспардонно, будто это норма. Парень уже не пытался лихорадочно поймать свои мысли за хвост, чтобы заговорить с ней. Они вообще не говорили по началу. Девушка проходила вглубь сарая, вешала пальто на стул и садилась в кресло в дальнем углу, поджав ноги под себя ноги и просто наблюдала, как творец водил кистью по полотну. Торп привык к ее молчанию и поэтому даже не отвлекался от очередной работы.       В такие моменты Ксавье Торп был самым счастливым человеком на планете. Его не волновало ничего, кроме ее удобства. Он не думал о других проблемах и посторонних вещах. Была только ее темная фигура в углу и его палитра черных оттенков. А больше было ничего и не нужно. Телепат знал, что она заговорит, если захочет. Подойдет к нему, если посчитает нужным. И он был точно уверен, что здесь она чувствует себя в безопасности.       Пока художник творил, Аддамс следила за плавными движениями его кисти. Ей нравились эти нежные и кроткие мазки, которые раз за разом придавали рисунку всё большую завершенность. Она рассматривала серьезное и внимательное лицо Ксавье, которое, с каждым взглядом на холст, становилось еще загадочнее и вдохновеннее, чем мгновение назад.       Уэнсдей не хотела ему мешать…       Она бы не приходила сюда каждый вечер…       Девушка не сидела бы здесь, если была бы уверена, что ей не рады…       Но он никак не демонстрировал, что не хочет ее здесь видеть. Поэтому писательница тихо сидела в углу обители художника…       Сегодня он не выглядел задумчиво и проницательно. Этим вечером Ксавье принял образ кота, которому дали самое прекрасное блюдо на ужин. Парень был спокоен. Каждая линия, которую он выводил так трепетно, делалась с некой легкостью во взгляде. Не чувствовалось напряжения от соприкосновения кисти с белым полотном холста. Ксавье Торп сегодня олицетворял блаженство и это не могло остаться незамеченным Уэнсдей. — Что с тобой сегодня? — тихо спросила она, неотрывно наблюдая за его расслабленным видом. — А что-то должно быть не так? — он не прекращал водить кисточкой по холсту. — Просто ты не такой понурый сегодня, как был, например, вчера, — поправляя выпавшие пряди волос, произнесла Аддамс. — У меня нет повода для печали, — Торп поменял кисть на более тонкую и обмакнул её в краску цвета асфальта. — А вчера был? — не унималась брюнетка. Она поднялась со своего привычного места и подошла к нему. Уэнсдей только сейчас обратила внимание на его картину. Изображенная на полотне река была бушующей, коварной, даже немного пугающей. Лес на заднем плане манил своей чернотой. А на переднем были нарисованы полевые цветы, но выполненные в темной гамме. Этот пейзаж не был первым его творением после тех ужасных рисунков из снов. Парень старался рисовать более правдивые и живые эпизоды из памяти. — Где это место? — не дождавшись ответа на предыдущий вопрос, девушка задала следующий. — Когда мне было семь, — начал рассказывать Ксавье — мама отвезла меня в Канаду после очередной ссоры с отцом. Мы жили в глуши рядом с рекой Юкон. Это место наполняло меня силой. Там очень красиво, — Уэнсдей наблюдала за его лицом, как за кинолентой, предназначенной только для её глаз. Он только единожды упоминал мать, когда пытался ей напомнить об их первой встрече. Но сейчас в его глазах не было той искорки задорности, как тогда. Печаль… Все, что сейчас смогла прочесть девушка в его зеленых глазах. — Ты обязательно должна там побывать. — Не думаю, что когда-нибудь приму решение отправиться другую страну. Путешествия не для меня. — Значит, я лично займусь этой поездкой, — не поворачиваясь к ней, произнёс телепат. Уэнсдей не хотела развивать тему их возможного будущего. Не хотела строить планы, которые могли в считанные секунды раствориться во тьме. — Уверена, там намного ярче, чем на твоей картине, — Ксавье усмехнулся в ответ. — Не могу приучить себя рисовать другими красками. Мне слишком сильно нравится эта палитра. — Чем же? — он немного повернулся к ее лицу, но не смотря на неё, кисточкой стал смешивать новый цвет из черного и белого. — Они намного глубже, чем кажется на первый взгляд, — через мгновение перед Уэнсдей уже не было двух разных красок. Они слились в единое, превратившись в пепельный оттенок. — Это не значит, что тот, кто ими рисует, депрессивный. Нет. Конечно, нет. Просто, так удобней… — Чем же? — повторила Аддамс свою прошлую реплику. — Не знаю. Просто, так удобней, — она не стала его дальше расспрашивать, решив, что это, возможно, навеет Ксавье на болезненные воспоминания.       Телепат набрал на кисть графитовую краску, подчеркнув ею тень одной из ромашек, придавая ей объём. Движения Ксавье были настолько осторожными, словно хост для него был маленькой и хрупкой бабочкой, которая может рассыпаться при одном лишь прикосновении. Но Уэнсдей удивило, что, одновременно с нежностью, была уверенность. Каждый мазок был выполнен осознанно, без тени сомнения. Как такой человек, который вечно затрудняется в принятии решений, может без раздумий рисовать то, что так трудно потом исправить? — задавалась вопросом Аддамс. Ей был непонятен порыв художника, который она видела в его глазах. — Почему ты так сосредоточен? — не унималась девушка, задавала все больше вопросов, которые начинали немного раздражать парня. — Потому что я вдохновлен, — его тонкая рука с длинными пальцами, в которой он держал кисть, проводила по контуру реки. — У меня есть желание закончить эту работу поскорее и оценить результат. — Зачем ее оценивать? — Ты же критикуешь свои тексты, почему я не могу? — он промыл кисть в стакане с мутной водой, протер руки от краски, хотя вышло не очень, тусклые пятна только размазались по его ладоням. — Я не говорила, что ты не можешь, — попыталась сгладить углы их острого диалога Уэнсдей. — У тебя глаза сверкают, когда ты смотришь на свои творения. — Если бы ты видела себя со стороны во время писательства, то тоже заметила бы это в своих глазах, — Торп встал с табурета и направился к рукомойнику. Только сейчас Аддамс рассмотрела во что был одет парень: свободные черные штаны, свитер малахитового цвета, который был ему сильно велик, и темно зеленые кеды. Его образ был точно составлен не по погоде — подумала девушка, закатив глаза. — Хочешь чай? — Ты сюда чайник принес? — изогнула бровь Уэнсдей. — Ну да, — пожал плечами тот и направился в сторону стола, где оказывается стоял новый бытовой прибор. — Чтобы было уютней. А то здесь как-то холодно. — Еще бы, — фыркнула брюнетка. — Ты бы еще в шортах здесь сидел. — Ксавье повернулся к ней и выдав свою фирменную ухмылку на лице, спросил: — Переживаешь, что я заболею? — Не дождешься, — проговорила она, садясь на его табурет. — Черный… — Крепкий, без сахара. Я помню, не глупый… — но она не считала его глупым. Она просто повторила, как обычно, акцентируя внимание на своих предпочтениях. Но тот факт, что Торп запомнил ее предпочтения, не мог не затронуть ее разум.       Уэнсдей, сидя на стуле, рассматривала картину и пыталась найти ответы, почему именно этот пейзаж решил запечатлеть художник. Что в нем такого особенного, чего нет ни в каком другом? — Держи, — произнес Ксавье, протягивая ей кружку с горячим напитком.       Он очень не любил черный чай… а ей он нравился…       Он любил зеленый, а ее воротило от него…       Совершенно разные люди сидели в богом забытом месте и рассматривали полотно, на котором была изображена река, каждый думал о своем. — Какие чувства у тебя вызывает этот пейзаж? — прервав размышления парня, снова поинтересовалась Аддамс. — Умиротворение, — не сводя взгляд с ее профиля, ответил Ксавье. — А у тебя? — Не знаю. Не могу сказать… — Почему? — Я никогда не была в этом месте, не знаю, каково там. Как там дует ветер. Как там выглядит небо. Какого оттенка трава… — она не прекращала взирать на его творение. Пыталась понять, что скрыто за маской темных красок. Что вообще художник пытался показать этим пейзажем? — Обязательно узнаешь, — Ксавье вновь перевел тему на вопрос о поездке туда. — Ты серьезно хотел бы свозить меня туда? — Разумеется, — Ксавье положил свою ладонь на ее хрупкое плечо и почувствовал, как ее тело вздрогнуло. — Я бы отвез тебя не только туда. — Куда еще? — Ты сегодня разговорчивей, чем обычно, — усмехнулся Ксавье. — Это все ваше влияние, — прошипела девушка. — Ты должна увидеть пейзажи Тосканы, — Уэнсдей повернулась в нему. — Швейцарские Альпы, — Ксваье убрал с лица одноклассницы выпавшую черную прядь. — Чайные плантации в Китае. Это великолепные места… — улыбнулся он ей, продолжая держать пальцы около виска брюнетки, даря ей невесомые прикосновения. — Я бы хотел, чтобы ты встретила рассвет в Монако… — Монако? — прищурив левый глаз Аддамс, переспросила. — Да. — Почему именно там? — Потому что только там ты можешь почувствовать всю прелесть свободы, — на одном дыхании произнёс Ксавье.       Она не стала любопытничать, как делала весь вечер. Уэнсдей просто пожала плечами, не находя сил ответить ему.       Торп смотрел в эти черные глаза и пытался разгадать самую интересную и важную загадку в его жизни: о чем она думает? Что происходит в её голове? Но ответ он ещё не нашел. — С моим лицом что-то не так? — спросила Уэнсдей. — Что? — Ты смотришь на меня так, будто с моим лицом что-то не так. — Нет, — он начал оправдываться, отводя глаза. — Просто… я… — Что просто? — после заданного вопроса, ее брови сошлись на переносице и напоминали волну. — Просто ты так прекрасна…       Раз…       Он думает, что сказал глупость.       Два…       Он уже жалеет, что эта фраза вырвалась.       Три…       Первое: надо купить билеты в Нью-Йорк. Второе: надо выкинуть телефон, чтобы она меня не нашла… Хотя это должно было быть первым пунктом. — размышлял он. — А нет. Лучше просто броситься с обрыва. — Ты мне уже об этом говорил, — сухо, но с ноткой любезности, ответила на его глупость Уэнсдей. — Об этом можно говорить постоянно, — его ноги становились ватными и Ксавье молился, чтобы голос не выдал его переживаний. — Зачем? Не думаю, что люди так быстро могут потерять память, — для нее чувства вызывали презрение, а у него все внутри переворачивалось после ее слов. — Так люди говорят, когда что-то чувствуют к друг другу, — рука, которая уже не касалась ее лица, дрожала, желая вернуться к ее скулам. — Разве одного раза не достаточно? — А как люди поймут, что чувства не прошли, по-твоему? — Ну, тогда можно просто спросить. Не вижу в этом проблемы, — Уэнсдей продолжала отстаивать свое невежество в этом вопросе, пока Ксавье ей потакал в этом. — Кто осмелится спросить о таком щепетильном, как чувства? А вдруг тебе скажут в ответ то, к чему ты не был готов? — вопросительно изогнул бровь телепат. Аддамс сложила руки на груди и задумалась. — Всегда приятнее, когда тебе говорят, что любят, когда ты этого не ожидаешь. Чувства подтверждаются только тогда, когда этого хочет твой собеседник, а не когда ты заставляешь его ответить на столь сложный вопрос.       Тишина. Когда-то для Ксавье она была лекарством, спасением от ее вечных нападок, возможность подготовиться к еще одной словесной битве. Но сейчас не было того спокойствия в душе. Этот, с виду обыкновенный, разговор вызывал бурю эмоций и сомнений у парня. Он открывал ей свои мысли о чувствах в целом и о чувствах к ней в частности.       И ему казалось, что он бы умер от того, что она на него не смотрит.       И ему хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы не слышать ее ответ…       Но ее тело расслабилось. Губы из тонкой ниточки превратились во слегка надутые. Руки опустились и уже не закрывали от собеседника ее туловище.       Уэнсдей Аддамс была готова нападать…       А он, как всегда, не был готов обороняться… — То есть ты сейчас проявляешь ко мне чувства? — беспристрастно спросила брюнетка. Это было мало похоже на вопрос, на который она ждёт ответ. Ксавье показалось, что она просто размышляет, но язык начал действовать сам. — Да.       Такое короткое. Такое обыкновенное слово, которое может вызывать и положительные, и отрицательные эмоции в зависимости от момента, когда оно было произнесено. Но сейчас смысл был очевиден.       Уэнсдей Фрайдей Аддамс была повержена.       Загнана в свою же ловушку. Ловушку, которая была предназначена для него…       Ее черные, как бездна, глаза отражали все внутреннее волнение и трепет от его слова. Да…       Что со мной не так? — повторяла она себе.       Уходи. — твердили голоса в ее голове.       Сделай шаг назад. — но она была не в силах.       Что стало с той девочкой, которая отрицала чувства? Уэнсдей считала это все ерундой, до которой почему-то докатились ее родители. Она была уверена, что лучше сойти с ума, чем ощущать маленьких бабочек внизу живота, которые затягивают ее в пропасть.       У нее было два варианта:

1. Развернуться и уйти прямой сейчас. Больше не возвращаться сюда и постараться сократить их общение.

      Но это бы означало разбить ему сердце…       И свое заодно…

2. Остаться стоять рядом с ним. Умирать от этих чертовых чувств. Возненавидеть себя и разочаровать в скором времени его. Ведь она не умеет лю…би…ть.

      Но она будет с ним… рядом… умирать они тоже будут вместе…       Выбор был сделан не в пользу разума. Как бы она потом не корила себя за это. Какие бы пытки не применяла к себе. Это будет потом… А сейчас она здесь. С ним, смотрит в его зеленые глаза, которые отображают весь её мир… И каким бы гнилым и пустым он не казался для Аддамс, во взгляде Ксавье он всегда будет прекрасен. — Я не знаю, что тебе ответить на это. Мне еще много что нужно понять… — девушка попыталась спрятать свой взгляд от него, но краем глаза Уэнсдей заметила довольную улыбку. Торп потянул ее к себе, не спросив разрешения. Если бы его заставили признаться, телепат сам был в экстазе от своего поступка. Он прижал ее к своей груди и, проведя рукой по ее черным волосам, произнёс: — Тебе и не надо ничего говорить, — эти слова звучали, как мамина колыбельная из далекого детства, способная успокоить истерику. Его слова подействовали как бальзам на её душу. — Я все и так знаю, — и после этого все, как в страшном кошмаре, который мог только присниться старой Уэнсдей. Но сейчас его действия не казались странными или пугающими…       Медленно убрав руки с её талии, он переместил их к лицу брюнетки и, ещё чуть помедлив, высматривая возможность сопротивления в ее таинственных глазах (чего он не увидел в них), запечатлел невесомый, нежный поцелуй на ее вишневых губах.       И если бы Уэнсдей Аддамс все-таки выбрала первый вариант, она бы не узнала, как это — углубиться в такое прекрасное чувство, как любовь…