Темный ирис и белый ландыш.

      Люди раскрываются с двух сторон: с внешней и внутренней. Порой, внешне человек может быть прекрасен, как вечерняя заря. А душа его гнилая, как яблоко, пролежавшее несколько недель в сырой комнате. Для таких внешность - единственная ценность и им совершенно наплевать, что за ней стоит. Это первый тип людей.       Есть люди, на которых даже смотреть страшно. Сморщенные, неопрятные, угрюмые, разбитые, со странными привычками и непонятными мыслями. Первый тип к таким и близко не подойдет, никто не станет разбираться, что скрывается за этой своеобразной оболочкой. Им не важно, что душа вторых цветет и хочет петь для других. Хочет раскрыться и показать себя миру. Они добры внутри, приветливы и всего лишь хотят быть любимыми.       Возмущает то, что исторически, в первых влюбляются чаще, чем во вторых. Почему так случается? Зачем Господь Бог создал этих людей, которые в итоге остаются одни, не находят своего спутника по жизни, свою звезду? За что мир так жестоко поступает с ними?

***

      Уэнсдей сидела на самом скучном уроке на свете (несмотря на то, что она ответственно относилась к учебе, здесь внимание постоянно ускользало от нее): география. Этот предмет вел мистер Кринг и его голос, этот монотонный и нудный голос, жужжал в ее голове, мешая думать. Аддамс раздражала одна лишь надпись в расписании, говоря, что сегодня ей придется вытерпеть это снова.       Она старалась вникнуть в тему урока, правда. Но каждый раз, когда Уэнсдей наблюдала за увлеченно жестикулирующим профессором, ее внимание, всего на мгновение, перебиралось на другой предмет, а после, когда она решалась вернуться в прострацию «увлекательного» предмета, она уже не могла понять, о чем идет речь.       Сегодняшний день не был исключением. Аддамс снова сидела на третьем ряду, на второй парте и даже не пыталась слушать рассказы учителя о необычайной гидросфере земной поверхности. Она смотрела куда угодно, думала о чем угодно, даже говорила на уроке, что было ей не свойственно. Ее спасителем от скуки в эти мучительные минуты стал никто иной, как Ксавье. Парень расслабленно растекся по парте, лежа на ней. Он смотрел на соседку и, что-то мыча, пытался продолжать спор о его сегодняшнем сне. - Ну, а вдруг случится, - твердил телепат, уже в который раз. - Ты не можешь отрицать эту вероятность. - Не думаю, что эта вероятность в виде падающих с неба стай птиц может сбыться. Лучше слушай профессора, - отмахивалась от него девушка. - Ой. Больно мне нужны его рассказы. Я лучше с тобой поболтаю, - Уэнсдей закатила глаза. - Ты и сама не слушаешь, дорогая. - протянул Торп последние слова, как будто диктовал их, чтобы записать на листе. - Еще раз меня так назовешь и тебе вообще будет нечем слушать, - угрожающе, из под лба, взглянула на него брюнетка. - Ну что ж ты так на меня смотришь? - Ксавье вальяжно выпрямился и перевел взгляд со своей темноволосой дамы сердца на мужчину, который описывал слои Земли так, будто видел их собственными глазами. - Попроси меня и я перестану так тебя называть, - художник повернулся к ней и приблизился к ее уху. - Дорогая… - произнёс парень, словно пробуя на вкус каждый звук.       От этой близости у Уэнсдей пробежали мурашки по шее. Он был так близок, что все окружающие их студенты могли заметить что-то неладное. За одну секунду в голове девушки пробежали тысячу мыслей, множество электрических ударов рассыпались по ее телу, как укусы пчел, и все эти чувства были незнакомы маленькой, колючей ученице.       Почему, когда он так близко, хочется провалиться под землю?       Почему хочется сбежать и больше не видеть эту ухмылку, которая была так ему к лицу?       И главное…       Почему эти мучения, разделенные на пару с мистером Торпом, достались именно ей?       Она не могла ответить ни на один вопрос. Уэнсдей не знала почему ее так тянет к нему. Не знала, и не хотела знать. Особенно в такие моменты, как этот. Когда он так близко. Когда он рядом с ней… - Отвали, - едко, как змея, прошипела Уэнсдей, пытаясь отодвинуться чуть дальше от столь манящий фигуры. Ксавье, изобразивший на своем лице удовлетворение, повернулся к профессору. - Будешь пытаться отодвинуться от меня еще дальше, упадешь, - беспристрастно, без единого дрогнувшего мускула, сказал парень. И правда, Уэнсдей даже не заметила, что сидела на краю своего стула и еле-еле держалась с помощью какой-то невероятной силы.       Раздражал ли её Ксавье? Естественно.       Хотела ли Уэнсдей, чтобы это прекратилось? Нет…       Ей было тяжело это признавать, но она ждала его нелепых взглядов за завтраком как полнолуние. Аддамс каждый день надеялась, что он сядет с ней так, как надеялась только на свою эпическую кончину. Ждала, что Энид отойдет от нее, чтобы тот увидел "зеленый свет" над головой темноволосой и подойдет к ней, чтобы заговорить.       Естественно, это был интерес сугубо развлекательный…

***

      За обедом не происходило ничего сверхъестественного. С каждого стола слышались разговоры на разные темы, которые совершенно не волновали Уэнсдей. Почти каждый ученик излучал оптимизм, заполняя им весь внутренний дворик, но эта аура не распространялась на девушку с каменным сердцем.       Хотя, теперь называть ее сердце «каменным» уж точно нельзя. Душа этой плутовки начала сочиться непонятными эмоциями. Начала что-то чувствовать. И, думая об этом, Аддамс снова погружалась в тревожное состояние. Ее мысли снова перемещались в гавань презрения к себе.       С каких пор она стала искать его макушку взглядом?       С чего он стал столь неотъемлемой частью ее жизни?       Когда в ней сломались прежние устои?       Когда Уэнсдей Аддамс позволила этому случиться?       Ксавье был с ней в те тяжелые моменты. Тогда, когда жизнь ускользала из ее ладоней, как сыпучий песок. Он заглянул тогда в почти безжизненные глаза и не бросил. Не оставил увядать в холодной ванне в одиночестве. Не позволил смерти сделать свою работу. Не дал шанса ее врагам станцевать на ее костях. Ксавье Торп сделал больше, чем она от него требовала. А Уэнсдей хотела так много всего от этого человека…       Мысли о той ночи, о той слабости, которую она позволила себе выплеснуть, вывели на мысли о продолжающихся по-прежнему снах. Да, они стали реже мучать до слез и потери сознания, но они до сих пор приходили к ней по ночам, воспроизводя картины скрытых ото всех глаз страхов мисс Аддамс.       А ведь она боялась… много чего, оказывается. И все те люди, которые сидели и ели это чертово рагу, запивая всевозможными напитками, не знали об этом, не видели. Были либо слепы, либо тупы. Брюнетка выбрала бы второе.       Смотря на происходящее из под лба, Уэнсдей старалась снова вникнуть в рассуждения ее соседки-подруги.       Энид была, как всегда, на все сто десять процентов заряжена позитивом и готовая дарить его всем вокруг. Она яро жестикулировала своей правой рукой, в которой держала вилку, о чем-то увлекательно рассказывая. Блондинка в такие моменты напоминала Уэнсдей идеальную куклу Барби, имеющую только улыбку в своем арсенале эмоций. Даже в форме академии, девушка оставалась собой, тем самым ярким облачком. - А я ему такая: сэр, вы здесь не правы. Тут надо применить первый закон Ньютона, - Синклер запивала свои слова гранатовым соком. Единственный и неоспоримый факт схожести двух подружек: любовь к этому божественному напитку. Аддамс была готова поставить его вровень с кофе, который пила постоянно. - Мне кажется, он вообще впервые слышал, как его поправляет девушка, - она начала посмеиваться. - Ага, - брюнетка сверлила взглядом невидимый для Энид объект за спиной. - Что означает твое ага? - задала вопрос волчица, обернувшись, заметила стол, за которым сидел ее парень вместе с лучшим другом детства. - Я просто поддерживаю беседу, - ответила Уэнс, отводя взгляд с дальнего стола и переводя его на свою тарелку. - Спасибо, конечно, за это, но ты явно хотела испепелить их своим гневным взглядом, - Энид произнесла это с ухмылкой на лице, сверля соседку своими блестящими, как бриллианты, глазами. - Я не смотрела на них. Ты ошиблась на этот раз, - отнекивалась она. - Нет, дорогая. Уж я-то заметила, - сказала Синклер, снова оборачиваясь на одноклассников, когда Аддамс положила свою ледяную ладонь поверх ее. - Не смей, - как только блондинка снова посмотрела в ее глаза, появилось желание провалиться под землю. Они больше не излучали безразличия, как секунду назад. Они напоминали два горящих огонька вдали и Энид предчувствовала что-то неладное. - Почему? - Просто не делай этого, - она одернула свою руку и продолжила сверлить глазами несчастную тарелку. - Ладно, - пожала плечами Энид, - я уже привыкла к твоей странности и молчаливости, и считаю, что выпытывать из тебя правду, почему я не должна поворачиваться к ним, может обернуться для меня огромной катастрофой. - процедила на одном дыхании Энид и, снова взглянув на подругу, выдавила злобный, больше похожий на рык, выдох. - Если ты сейчас же не начнешь есть, я сама впихну в тебя это чертово рагу, - переходила на повышенные тона волчица. - Ты и к завтраку сегодня не притронулась, - раздражение на её лице резко превратилось в тревожность. - Я не хочу. Это рагу даже тараканы есть не будут. - А для завтрака оправдание какое? Чем тебе не зашли панкейки с шоколадом? - Не люблю сладкое. Я бы предпочла на завтрак столовую ложку цианида, запитую кофе, - хмуро произнесла Уэнсдей. - Как смешно, - покачала головой Энид. Вечные шутки от Уэнсдей (точнее, блондинке хотелось верить, что это шутки) стали неотъемлемой частью жизни молодой волчицы. Но каждый раз эти своеобразные «приколы» заставляли Синклер задуматься всерьез о состоянии ее соседки.       Энид Синклер - девушка, долгие годы обуза для своей матери, пытающаяся привлечь внимание любым способом, сделать так, чтобы на нее взглянули, рассмотрели в ней другие качества, не обращая внимание на недостатки. Она не теряла надежду хоть когда-нибудь услышать от мамы слова поддержки или похвалы. «Дочурка, ты такая умница у меня», «Дорогая, все будет хорошо»… но все это было так далеко от нее.       С того момента, когда Энид впервые должна была обратиться, но не смогла, прошло так много времени, что ей уже тяжело вспомнить, как все именно произошло и что было потом, но разочарование в глазах миссис Синклер блондинка не забудет никогда.       Все детство Энид твердили, что главное - обращение, а потом жизнь пойдет на лад. Надо быть в стае, успеть создать собственную, научиться управлять своими способностями и, главное, не разочаровать любимую мамочку…       Все эти годы, которые она провела в Неверморе, были необходимой мерой, позволившей унять мамины амбиции. Миссис Синклер надеялась, что там дочь справится со своим барьером и наконец порадует маму.       Но чтобы Энид ни делала, как бы ни старалась, ничего не выходило. Ее внутренний волк оставался глубоко внутри и не давал волю своим желаниям, не хотел показываться миру…       Было ли ей обидно от каждого слова, брошенного матерью в ее адрес? Безусловно.       Старалась ли она оправдать желания матери? К сожалению…       Несмотря на все, девушка любила ее и хотела доказать, что заслуживает внимания и её любви. Она старалась, но все было тщетно. Все ее попытки повлиять на своего внутреннего монстра не приводили к успеху.       И она ждала…       Терпела упреки миссис Синклер…       Улыбалась всем, делая вид, что все хорошо…       Понимая, что ей не место среди оборотней…       Она чужая среди своих.       Каждый день Энид просыпалась, умывалась, красилась, надевала форму академии и перед зеркалом настраивала себя на новый день. Говорила, что сегодня будет лучше. Сегодня будет проще улыбаться всем этим идиотам, ведь она смогла это сделать вчера… на прошлой неделе… да и все эти годы ей удавалось скрывать душевные муки и терзания разума.       Сейчас Синклер другая.       Она наконец стала той, кем хотела видеть ее мать. Но рада ли она, что оправдала ожидания? Девушка часто задавала этот вопрос себе.       Она стала другой.       Ее больше не волнует, что о ней подумают другие. Энид все равно, что ей скажет мама, ведь единственный человек, который может ее критиковать - это она сама…       Вообще, с приходом в ее жизнь этого черного и маленького дьяволенка, все очень сильно изменилось. Уэнсдей была не как все ее предыдущие соседки и подружки. Она появилась на пороге ее светлого пристанища и освещала своей эстетикой эти стены. И Энид не была против. Эти резкие изменения были ей по душе. Аддамс привлекала своей угрюмостью и жесткостью. Зазывала тем, чего почти не было в жизни блондинки.       С брюнеткой Синклер ощущала другие эмоции, не такие, как с остальными. Они были ей непонятны и от этого становилось еще увлекательнее узнавать свою новую соседку. Было интересно наблюдать, незаметно для Аддамс, за ее повадками и распорядком дня. За ее якобы вечно беспрестанным лицом.       Сначала это был интерес сугубо от скуки. Чтобы разбавить свою бесконечную и надоевшую рутину прекрасной девочки. Но теперь это зашло дальше. Уэнсдей Аддамс въелась в ее мозг. Явилась в ее жизнь, и, как карболовая кислота, разъела ее прежние устои. Ворвалась в ее вечно спокойный храм и устроила в нем революцию.       Энид больше не было интересно проводить бесконечное количество часов за бессмысленными разговорами о мальчиках, трендах, моде с другими ученицами этой академии. Её больше прельщало посидеть в тишине с этой мрачной глыбой и попытаться найти в ней эмоциональную трещину.       Она могла бы возненавидеть ее за эти побочные эффекты, проявившиеся на её хрупкой личности, но не стала…       Она изменилась до мозга костей. Она стала перенимать повадки своей подруги. Но Энид Синклер была уверена, что Уэнсдей Аддамс училась у нее тому, о чем ей было невдомек - эмоциям…

***

      Уэнсдей не любила, когда появлялось чувство волнения в груди. Не любила моменты, когда ее подсознание знало, что что-то случится, а она нет. И, сидя сейчас за столом, работая над эссе по истории Древнего Рима, Аддамс не могла избавиться от мысли о возможном происшествии, которое скоро должно случиться.       Интуиция ее не подводила никогда, но именно сейчас она надеялась, что та пыталась посеять в ее разуме сомнения напрасно. Брюнетка не хотела, чтобы сейчас происходило что-то не очень приятное. Этот день был не таким ужасным и омрачать его ей не хотелось бы.       Уроки закончились быстрее, чем можно было ожидать. После той ужасной географии (хотя эта была не настолько плохой. Урок смог скрасить один очень «неприятный» знакомый), все предметы казались довольно интересными, от чего время летело со скоростью света.       С Энид они успели сходить в библиотеку, взяли там несколько нужных им книг для домашнего задания. Встретили среди стеллажей Бьянку, которая была не очень разговорчивая и более колкая, чем обычно. Но, естественно, Уэнсдей Аддамс это никак не могло интересовать.       Да и вообще, от этих непринужденных бесед, которые она с соседкой постоянно заводит, нет времени думать о прошлых ошибках, о которых она, увы, сожалеет.       Гудок и раздавшаяся, словно ток по столу, вибрация, вытащили Аддамс из раздумий и отвлекли от домашней работы, заставили перевести взгляд на правый край деревянной поверхности, где лежала маленькая, черненькая коробочка, попавшая к ей прямиком из лап адского зверя.       На экране телефона появилось сообщение от того самого зверя, который и подарил ей эту штуку. Взяв его в руки, Уэнсдей, не переходя в чат, прочитала смс с экрана блокировки. 20:51 Ксавье: привет:)       Ей хватило на сегодня этого надоедливого мистера Торпа. Его было предостаточно в воспоминаниях об этом дне. Ксавье появлялся и за завтраком, и на уроках старался к ней подсесть. Так что, она приняла решение сегодня с ним больше не говорить.       «Зачем говорить привет, если он уже здоровался?» - Уэнсдей раздражала его постоянная наивность, но одновременна притягивала.       Еще одна вибрация прошла через ее тело.       «Нет… этим вечером ты останешься в игноре, Ксавье» - крутила в своей голове девушка, откладывая телефон.       Он не унимался.       «Господи, какой ты надоедливый» - Уэнсдей взяла телефон и открыв ящик стола, закинула его туда.       Тишина. Наконец она могла вернуться к работе и дописать о заимствовании Римом культуры из греческих местностей.       Но нет…       Гудок, словно выпущенная им стрела, вонзилась в разум и он больше не подчинялся здравому рассудку.       Слишком резко открыв долбанный шкаф, Аддамс взяла эту мучительную вещь и уже хотела выкинуть в окно, которое было напротив нее, но случайно обратила внимание на его сообщения. 20:52 Ксавье: что делаешь 20:52 Ксавье: если ничего особенного то может придешь в мастерскую 20:55 Ксавье: но если ты конечно не расчленяешь никого там. Хи)       Эти скобки раздражали ее еще сильнее, чем его надоедливость. Он совершенно забывал про все знаки препинания, пока строчил эти смс.       Она зашла в их чат…       Он в сети… Увидел, что она прочитала, Уэнсдей в этом уверена…       В ее голове зашевелились шестеренки. Темноволосая же не планировала с ним сегодня общаться? Так почему пишет ответ, так усердно продумывая фразы? Отправить…

***

20:58 Уэнсдей: Здравствуй. Я писала эссе по истории, пока ты не начал присылать эти раздражающие сообщения.       Резко. Даже очень. Но Ксавье знал, что это ее стиль общения. Обижаться на ее грубость - это как быть обиженным на Землю, которая вертится вокруг Солнца каждую минуту своего существования.       Но самое важное, что заставляло его сердце биться сильнее, это то, что Уэнсдей Аддамс ответила.       Без каких либо задних мыслей, Торп отправил следующие смс. 20:59 Ксавье: оу. извини. не хотел мешать 20:59 Уэнсдей: А кто говорил, что ты мешаешь?       Оно пришло так быстро, что парню показалось, что Аддамс написала его заранее. Она как будто прочитала его мысли. Как будто знала, что написать ему в ответ.       Эта неожиданность вызвала туман в голове Ксавье и пальцы, испачканные темной краской, не могли нажимать на нужные буквы, чтобы выразить свои мысли.       Справившись с накатившей неуверенностью, он напечатал четыре слова и точку в конце (что было не свойственно ему), и, раздумывая примерно две минуты, нажал на кнопку «отправить». 21:04 Ксавье: пытался предугадать твои мысли.       Телефон больше не вибрировал на табуретке около мольберта. Торп за этот долгий век до ее нового сообщения успел наметить несколько зданий Нью-Йорка в перспективе и перерисовать положение окон одного из строений. 21:31 Уэнсдей: ты плохой телепат:)       Что это было?       Скобка?       Улыбка…?       Она поставила в конце своего сообщения этот мерзкий эмоциональный всплеск людского идиотизма?       Сколько минут прошло он не знал. Но художник точно понимал, что залип на этой улыбке в конце ее предложения. Ксавье понимал, что это не нормально, но ему нравилось наблюдать её изменения в переписках. 21:35 Уэнсдей: предложение еще в силе?       Он даже забыл, что предлагал ей присоединиться к его сумасшедшему одиночеству в обители творческой тишины. 21:35 Уэнсдей: устала уже сидеть над этим эссе.       Торп почувствовал напряжение и страх… Она редко брала инициативу в свои руки. Чаще всего она давала ему почувствовать власть над ситуацией. Но он знал, что это еще одна манипуляция, которая до чертиков ему нравилась. 21:36 Ксавье: конечно

***

      Сырая земля под ее ногами издавала хлюпающие звуки. Эти мимолетные песни почвы были единственным шумом в темном ночном лесу. Уэнсдей шла, стараясь не думать о той тьме, которая живет внутри чащи. Не думать о том, что за каждой сосной может скрываться что-то ужасное и пугающее. Девушка гордо продолжала идти в ту самую тихую гавань, в которой ее не потревожат.       Не потревожат ее покой…       Ее одиночество…       Ее не будут доставать расспросами о том, как дела у темной тучки. Не спросят, почему она постоянно смотрит из-под лба? К ней не придут мысли о самоубийстве и о том, с чем оно было связано. Аддамс просто будет сидеть в углу холодной комнаты и разглядывать силуэты, которые из своей головы на холст переносил художник. Она со спокойствием на душе будет смотреть на высокого парня, который, замотав небрежно кисть в свои волосы, пытается мысленно увидеть желаемое на белом полотне.       Это, наверное, единственная причина, по которой Уэнсдей не отказывала ему и приходила в этот убогий сарай.       Это единственная причина, по которой она еще не послала чертова Ксавье Торпа на все четыре стороны.       Или не единственная…       Аддамс было сложно это признавать, но ей нравился не только тот покой, который она обретала рядом с ним. Были еще моменты, которые заставляли ее душу танцевать, что казалось ей невозможным.       Ей нравилось, как он сидел на химии и пытался решить уравнение, которое было подвластно только одному человеку в классе - профессору. Но Ксавье делал все, заставлял работать каждую извилину, чтобы только решить это долбанное уравнение. Наблюдая за ним в эти моменты, Аддамс замечала каждое изменение на лице парня. Как каждый мускул на лице то сжимался, то разжимался. Как лицо становилось красным, а через мгновение бледным, как его же пустые полотна. И когда не оставалось сил думать, он просто поднимал злой и разочарованный взгляд на преподавателя, выдергивал и сминал тетрадный листок в комок, держа его до конца урока, пронзая пожилого человека своим угрюмым взглядом.       Девушку поражала его мечтательность и искренность в различные моменты. Порой это было даже не уместно, но он продолжал шутить и говорить, что все будет хорошо.       «Даже если этот человек попадёт в аварию, он тоже шутки шутить будет?» - размышляла Аддамс, делая еще один шаг по мокрой тропе.       Человек, который постоянно так светло улыбался, заставлял уголки губ взмывать вверх, кривиться в непонятной дуге.       Уэнсдей нигде не чувствовала себя в безопасности. Она могла только надеяться на саму себя и держаться за свои принципы . Ей не нужна была помощь в её жизненном цикле. Аддамс не нуждалась в вечном присутствии рядом с собой представителя мужского пола…       И он это понимал…       Но все равно был рядом, хоть и на расстоянии.       Ксавье мог находиться в другом конце класса или двора, библиотеки, но Уэнсдей все равно чувствовала его присутствие. Его пристальный, следящий взгляд.       Он был, как ее тень, темная… незаметная…       Ксавье делал все, что зависело от него, чтобы она знала, что он рядом. Что всегда будет стоять за нее горой. Будет поблизости, даже если она не заметит. Даже если Уэнсдей этого не хочет.       Может именно в такие моменты она понимала, что не одна?       Может именно сейчас, подходя к дверям старого и неприметного сарая, Уэнсдей чувствовала каждой своей клеточкой родное тепло и безопасность, которая исходила от него?       Открывая дряхлую дверь, она уловила знакомые нотки имбиря, смешанные с запахом акрила. Художник не сидел в привычной позе около мольберта. Ксавье стоял около маленького окошка с задумчивым взглядом, пытался что-то разглядеть.       Его вид выходил за грань той неопрятности, с которой он обычно ее встречал. Волосы, заколотые в нелепый хвостик, с огромным энтузиазмом лезли ему в лицо. Но что показалось Уэнсдей действительно странным, это лонгслив. Обычно на Ксавье была надета его любимая серая, вся в каплях, футболка. Но сейчас это была чистая, синяя, со складками, как будто только что она лежала, аккуратно сложенная, где-нибудь далеко в шкафу, кофта. Брюки прямого покроя вызывали сомнения во вменяемости парня. Всей своей натурой Ксавье заставлял думать, что произошло что-то не очень приятное или что-то похуже. - Все хорошо? - без каких либо эмоций, из под лба, как всегда, произнесла брюнетка, снимая плащ, попутно ставя рюкзак на пол рядом с дверью. Ксавье, от неожиданности, резко обернулся, смотря на нее, как будто вместо Аддамс перед ним сейчас стоит Хайд. - А? Да. Все хорошо, - прерывисто ответил художник, держа в руках телефон. Даже за пятнадцать шагов от него, Уэнсдей видела, с какой силой его руки сжимают адскую коробку. - По тебе не видно, - она сделала пару шагов навстречу к нему. - Ты как будто увидел свой самый страшный сон, - сняв со своего лица все маски, устало предположила она. - Ты… просто… - он запинался. Ее это раздражало. Очень. - Не мямли. Если тебя что-то беспокоит, ты можешь рассказать, - Уэнсдей сразу почувствовала вину за то, что вообще сказала это. Это говорила не Уэнсдей Аддамс. Это говорила какая-то смазливая девушка, которая хочет, чтобы парень не потерял к ней интерес. Поэтому она без зазрения совести добавила, - ну, конечно, если это не еще одна ерунда с падающими птицами, - он закатил глаза.       Молчание…       Тишина, которая так не знакома.       Да. В этом месте они часто молчали, просто получая кайф от присутствия друг друга. Но это было что-то другое. Это было ей незнакомо. Она переживала за его последующие слова? Ее пугала сама мысль о его возможных изречениях? Странно… - Ты долго шла… - наконец произнёс Ксавье и брюнетка выдохнула. «Он просто снова проявлял свою слабость. Чувствовал свою нужду во мне. Всего лишь. Унизительно» - думала девушка. - Это все? - спросила она. - Да. А что-то еще должно быть? - Торп выпрямился. - Такая нелепица и ты уже в стрессе. Тебе пора подлечить нервы, - Аддамс говорила это без задних мыслей. Не думала, что это заденет чувства собеседника. А думала ли она вообще когда-нибудь о чувствах других? - Зачем так грубо? - снова переводя свой взгляд в окно, поинтересовался художник. - В этом вся я и ты должен был уже к этому привыкнуть, - произнесла на одном дыхании брюнетка. Она обошла парня, села в кресло и взяла со стола пачку тонких трубочек, убивающих маленьких детей. Он следил как ее бледные пальцы достают сигарету, зажигают ее. Как из ее рта вырываются несколько колец полупрозрачного дыма.       Нравилась ли ему эта непринужденность в ней? Определено.       А отрешенность? Да…       Но не в этот момент.       Он хотел, чтобы она объяснилась, почему шла так долго. Почему заставила его волноваться. Почему так, как всегда, груба с человеком, который верен ей и любит до мозга костей.       Разве он заслужил?       Видимо да… - Не хочешь объяснить причину, почему ты шла тридцать, даже больше, минут сюда, хотя идти до этого чертового сарая от твоего общежития от силы пятнадцать минут? - Торп повернулся к ней и посмотрел на нее сквозь несколько прядей волос, которые свисали на лицо, закрывая левый глаз.       Редко на лице Ксавье Торпа Уэнсдей замечала такие проявления эмоций, как злоба и переживание, вместе. Он выглядел устрашающе, будто хищник, ожидающий свою добычу в высокой траве. Как будто убийца, понимающий, что жертва надкусила отравленный кусок пирога.       В памяти брюнетки всплыли моменты, когда она обвиняла его напрямую в убийствах, а Ксавье, уставший сопротивляться и доказывать ей обратное, подыгрывал в ее маленьком спектакле.       Тогда в его глазах мелькало тоже самое, что и сейчас, и Аддамс понимала, что человек рассержен не на шутку. Но она не была бы собой, если бы сгладила углы назревавшего конфликта. - Я не обязана отчитываться перед кем-то, - твердо ответил его темный ирис. И он ожидал этого. Предчувствовал такой ответ. Знал, что сказать потом, если бы она не застала его врасплох своим продолжением. - Даже перед тобой.       Это было больнее того, что она говорила о нем в прошлом. Это было тяжелее выносить, чем слышать, что ее губы прикасались к чужим, не к его. Это было так же противно, как и скрежет по мокрому стеклу.       После стольких совместных воспоминаний. После стольких маленьких, но упертых шагов. После той поддержки, которую он ей оказал, это звучало как свист пули, летящей ему в сердце. Она ранила его самолюбие, но не только его. Она ранила мечты Торпа, но не только это вызвало боль. Уэнсдей Аддамс ударила в самое сокровенное, в то, что он называл любовью к ней. Она сделала первый шаг на пути к его разочарованию в ней.       «Зачем я так сказала?» - мелькало глухо в ее разуме.       «Он просто будет стоять? Не ответит на мою колкость?» - старалась держаться, как всегда беспристрастно, брюнетка.       «А колкость ли это была вообще… А вдруг, что-то хуже…» - и вот, через несколько мгновений, она теряет последнюю мысль после его слов. - Я вообще ничего не значу для тебя? - он выдавил из себя эти слова словно на последнем издыхании. В душе, ее чертовски маленькой душе, расплывалось ощущение необратимости. Она перешагнула за грань допустимого в диалоге с крайне опасным. Перешла ее и не заметила, как вступила на тропу разлада. - Провокационный вопрос, ты не находишь? - его пробирало до дрожи, когда Уэнсдей отвечала вопросом на вопрос. - Нет, - это "нет" прозвучало в его исполнении, словно звук острого ножа, отрезающего часть бумаги. Оно было твердое и непоколебимое, и в голове девушки всплыл давно тревожащий ее вопрос. - А тебя он смущает? - с такой же интонацией спросил Ксавье. - Ты слишком много от меня хочешь. Слишком много вопросов, - она сделала затяжку и, подержав дым во рту, выпустила его. - Но меня интересует только ответ на первый, - его эмоции сменялись со скоростью завывающего ветра за окном, так быстро, что даже Аддамс не могла уследить за их полетом. Он говорил тихо, осторожно, чтобы не спугнуть своей тревожностью. Уэнсдей встала с кресла и подошла так близко, что их разделяли несколько шагов. - Что ты хочешь от меня услышать? - Правду. - Ее ты не получишь.       И снова она попала по больному. Своей гордостью и эгоизмом, она разрывает нити их возможного будущего. А сколько у него было планов… вероятностей счастливого завершения их совместного пути. Но эта чертова Аддамс снова всё портит. - Почему? - он жаждал ответа, определенности. - Что… - Ксавье не давал ей вставить свои безынтересные реплики. - Почему ты постоянно пытаешься показать, какая ты холодная и отчужденная от всего этого мира, хотя на самом деле, Уэнсдей… - Ты заходишь… - однако телепат не унимался. - Ты боишься любого шороха? Зачем ты так поступаешь с людьми, говоришь ужасные вещи тем, кто боготворит тебя, тянется к тебе и просто любит всем своим сердцем?! - его тело напряглось. Его вид наталкивал на мысль, что он вот-вот кинется на нее с кулаками, разорвет ее как зверь. - Ответь. - Я не собираюсь говорить с тобой о таких личных вещах, как эти. - пыталась предотвратить то, что уже необратимо, Аддамс. - О, ну конечно. Ты же такая независимая, все держишь в себе. Все разногласия со своими желаниями и разумом выносишь сама. Как я мог забыть. Ты же доведешь себя до того состояния, не обратившись за помощью к тем, кто готов оказать её. Лучше просто попытаться убить себя, чтобы сбежать от вечной борьбы внутри.       Бум. Он задел. Сильно.       Уэнсдей и не предполагала, что Ксавье выльет очевидное в такой форме. Она ожидала, что он спросит что-то еще об этой минутной слабости, но прямо сейчас, в этот момент?       Ее тело пробила дрожь. Кожа, которая и так знала лишь один оттенок, стала еще бледнее. Мысли смешались в кашу и она не могла найти ответ в своей голове.       Девушка пыталась себя взять в руки…       Она пыталась собрать себя по кусочкам…       Но не могла…       Ведь было больно…       Не от того, что он сказал. Нет. Торп говорит это только потому, что адреналин плещет в его венах. Противно об этом даже думать, но он переживает.       Нет.       Ей было больно от того, что сейчас она стоит здесь и слышит от другого человека, возможно после этого разговора чужого человека, что совершила глупость. Она заставила его, единственного человека, который не выходит постоянно из головы, думать, что она слаба. А ведь она слаба… - Тебя не касается, что будет для меня лучше, а что хуже, - выдавила из себя Уэнсдей. - Ты и правда так считаешь? Думаешь, что я не должен предполагать, что было бы лучше для тебя? - он подошел на шаг ближе к ней. - Ты серьезно полагаешь, что меня это совершенно не касается? - глаза, которые еще днем игриво сверкали, сейчас грели гневом и сомнением. Странное сочетание совершенно несочетаемых эмоций разливалось в его туманных глазах. - Ты правда думаешь, что мне должно быть все равно?       Вопрос, который все может изменить.       И Аддамс это знает.             От ее ответа зависит дальнейшее развитие их отношений.       И она это знает.       Видно все, как на самом подробном раскладе Таро.       И Уэнсдей это понимает.       Ей надо лишь подобрать правильные слова и ключи от нужной двери будут у нее.       Но у каждого да есть свое но,       И Уэнсдей Аддамс знает, что не может сделать шаг назад. - Так было бы проще жить.       Огонь в его глазах медленно потух и взгляд юноши потускнел. Разочарование пронизывало его с ног до головы. Он надеялся, что она скажет что-то, найдет нужные слова и сгладит углы. Оставит надежду на прощение. Но нет… гордость… ее… - Дура. Тихо, как будто только себе, произнёс Ксавье. Сил, чтобы сопротивляться, не осталось. Не было сил даже чтобы стоять перед ней и выносить этот презренный взгляд.       Не было дрожи. Все. Не было прежнего адреналина. Все.       Все как будто замерло. Остановилось и не хотело идти снова.       И они оба это заметили. - Если у тебя все, то я бы хотел побыть в тишине, - сказал Ксавье, отходя обратно к мольберту, садясь в свое исходное положение.       Если бы можно было бы перемотать время назад, то Уэнсдей бы это сделала. Ответила бы на тот первый проклятый вопрос. Заверила бы, что все нормально и она просто погрузилась в свои мысли, и потому так долго. Торп бы сидел на своем месте и, не желая нарушать хрупкую тишину, молчал, изредка поворачиваясь к ней. Она бы сидела на кресле, возможно курила бы сигарету, если бы понадобилось. Думала о произошедшем сегодня. Считала бы, что он прошел вполне неплохо, по сравнению с другими на этой неделе.       Но одна ошибка, упрямство и сложность ее характера привела к этому…       Позади себя он слышал шаги, приближающиеся к выходу. Не оборачиваясь к ней, Ксавье думал, что она идет с высоко поднятой головой, не беря во внимание факты их разлада.       Но здесь он оказался не прав…       Идя к двери, Уэнсдей смотрела себе под ноги, стараясь не оглядываться на него. Ее мысли были окутаны пеленой сомнений и противоречий. Девушке не хотелось уходить. Хотелось остаться. Попытаться исправить ситуацию. Но это все еще Уэнсдей Аддамс. Верно же? Она не склонит голову ни перед кем. Точно не перед предубеждениями. Совершенные грехи она оставит позади. Как только она покинет это убогое место, она забудет, что говорила и что ей ответил художник. Постарается забыть… и просто пойдет к себе, ляжет спать, а завтра, как ни в чем ни бывало, будет строить из себя ледяную девочку.       Но это будет завтра…       А сейчас… - Приятных снов, - сказала она, закрывая за собой дверь, оставив свой нежный ландыш в полном одиночестве. И лишь мысли станут его спутниками в этой тишине.       Когда Уэнсдей оказалась на свежем воздухе, в ее голове снова всплыл вопрос, мучавший ее ночами, не дававший спокойно раствориться в царстве Морфея. Вопрос, на который она была не в состоянии ответить тогда:       Что же заставляет ее желать его общества?       Но, выйдя из сарая, такого родного и одновременно чужого сарая, Уэнсдей Аддамс поняла, что может дать на него ответ.       Она жаждет его рядом. Хочет, чтобы он скрывался в тени, приглядывая за ней. Хочет молчать рядом с ним или разговаривать, не так важно, все равно о чем. Она хочет, чтобы Ксавье Торп был с ней, потому что он единственный, кто может дать ей отпор. Только он один может сдержать ее от опрометчивых поступков. Заставить чувствовать что-то новое. Заставить ее заинтересоваться в нем. Единственный, кто может заметить свет в ее темных зрачках - и это все только он… ее нежный ландыш, обросший шипами.