Мелодии света и тьмы

      Море дышало.       Море, многократно отразив сияние далеких звезд, тихо шептало о мире и спокойствии, о любви и принятии. Оно звало в свои объятия, готовое петь невыразимо прекрасную песнь тому смельчаку, который решится навечно погрузиться в ее лоно – словно в купель Первоозера.       На его берегу, в небольшой тихой заводи, с двух сторон окруженной кустарником и валунами, сидел черноволосый юноша, уже который час не смевший поднять голову и посмотреть на небо. Его взгляд, глубоко погруженный внутрь себя, бездумно скользил по шелковистой глади воды, наполненной светящимися бриллиантами вечных созвездий – и не замечал их.       Где-то там, в часе ходьбы отсюда, мерцали во тьме башни белоснежного города – такого же изящного и стройного, как и существа, его населявшие.       Где-то там догорали последние отблески пожаров, разожженных его народом. И им самим – не в последнюю очередь.       В причудливом, как дорога грез, городе до сих пор продолжали собирать убитых. Побежденные оплакивали своих родных и близких. Победители – тоже. Но еще они пили, пели и, то тут, то там, устраивали что-то, подобное пиру на развалинах. Больше опьяненные пролитой впервые кровью, нежели выпитым вином, они всеми возможными способами пытались забыться. Не вспоминать, что многие убитые и обездоленные были их близкими родичами. Что все они – две ветви единого народа, переплетшиеся так плотно, что, казалось, никогда и не разорвать.       До сегодняшнего дня.       Юноша с глухим стоном утопил лицо в ладонях. Как же можно было так страшно ошибиться?! Кем нужно быть, чтобы на слово поверить произнесенному в сердцах? В какой бездне, о великое небо, затерялась в тот миг его голова?       Безумие сражения, самого первого в его жизни, первое существо, павшее от его меча – нет, не чудовище сумеречных лесов, раскинувшихся где-то там, на востоке, за огромным морем, а почти такой же, как он, молодой мужчина, только гораздо более неумелый в ратном деле. Его глаза, подернутые дымкой ухода, исчезающий из них первородный свет, тяжелый вздох, оказавшийся последним – и мерцающая темная пелена, застлавшая собственный взгляд.       Он очнулся уже после того, как все закончилось, от мощной оплеухи. От кого угодно, но вот от Артанис он такого не ожидал. Как и резких злых слов, которыми она его попотчевала. Торжество победителя, не успев родиться, было с позором изгнано прочь. Остались только растерянность, горечь и боль, точно ядовитые змеи, затаившиеся где-то в груди.       Ему еще хватило и ума, и силы воли не показать то, что творилось на душе, и, собрав воинов своего отряда, вместе с ними постараться привести в порядок то немногое, что еще можно было сохранить и возродить. Проследив, чтобы его подчиненные пришли в себя после сражения и разошлись по своим палаткам, а не по чужим домам в поисках вина или же иных трофеев, он тихо, точно разбойник с нечистой совестью, ушел к морю. Вослед ему из соседнего лагеря неслись веселые песни и здравицы, перемежаемые тихим плачем и мольбами о милосердии. Да, он мог бы развернуться на каждую из этих просьб – если бы не ощущение грязи, плотно облепившей душу.       Кто он такой, чтобы судить? Кем-кем, а лицемером уж точно никогда не был. Так что, в первую очередь, он – тот, из-за кого победа оказалась возможной.       Но как же больно и тяжело на сердце…       - А, вот ты где, - раздавшийся откуда-то сбоку голос был глубоким и очень знакомым. Спустя пару мгновений через сплетение ветвей прошел высокий мужчина с растрепанными медными волосами, высветленными звездным сиянием почти до серебристого цвета. Слегка покачиваясь, он оперся на один из валунов и, закинув голову, всей грудью вдохнул напоенный морем воздух.       - Хорошо-то как… Умеешь же ты находить такие вот спокойные душевные места, братец.       Ответом ему стало молчание.       - Эй, Финдэ, что с тобой? – в голосе светловолосого послышалось удивление.       Тот, к кому он обратился, поднял голову и почти равнодушно уточнил:       - Ты уверен, что хочешь услышать?       - Та-аак… - протянул высокий, - кажется, произошло то, чего я не знаю. Какая волчица искусала тебя, брат?       Названный Финдэ юноша покачал головой:       - То есть ты не понимаешь?       - Увы, нет.       - Посмотри туда, Нэльо, - он повел рукой в сторону городских стен, исполненных бликами костров, - неужели забыл, что сегодня произошло?       Его собеседник помрачнел:       - Нет. Как и то, кто нам помог. Думал, ты все понял правильно…       - Правильно?.. Ты сказал – правильно?! Нам в пылу сражения прокричали, что на вас напали…       - Так и было.       - А то, что именно вы первыми обнажили мечи, скромно умолчали, да? – голос Финдэ наполнился ядом, став невероятно похожим на голос отца, когда тот отчитывал его сегодня, как полугодовалого щенка. – Как и причину междоусобицы. Зачем упоминать такие мелочи, правда? Для глупца-полубрата и так сойдет.       - Фин…       - То, что сегодня произошло, называется грабежом и разбоем, Нэльо! Таким только гоблины Врага на заокраинном востоке занимались!.. – захлебнувшись чувствами, он помотал головой, а потом горько прошептал. – Как мы докатились до такого, брат?       - Смотрю, отец с Артанис хорошо тебя накрутили, - медленно и раздумчиво проговорил Нэльо.       Ответом ему стал невеселый смех.       - Не совсем так. Да, не спорю – сегодня пришлось выслушать обоих. Но у меня ведь тоже есть глаза и уши. А также голова, пусть и слишком горячая временами, но имеется… Почему ты сейчас здесь, брат? Отчего вместо ночных прогулок под звездами не утихомиришь своих воинов? Разве это нормально для эльдар – творить насилие, отбирая чужое? Если так пойдет и дальше, то чем тогда мы будем отличаться от орды Моринготто, против которого поклялись выступить?       - Тем, что мы честны перед собой и своей совестью… Погоди – я тебя терпеливо выслушал, так и ты теперь услышь меня. – немного помолчав, Нэльо продолжил. – Да, мне и самому тяжело от того, что произошло сегодня. Кажется, сердце на лоскуты рвется. Сколько ни пью – не помогает. Больно. Пытаюсь оправдать все случившееся необходимостью, нашим правом на месть, Клятвой… Не выходит! Говорю себе: они сами виноваты, эти тэлери, что по-хорошему не отдали нам корабли. И все равно что-то не то. Словно в наливном яблоке червь спрятался. Ведь для корабелов их творения – почти то же, что и Сильмариллы для отца. Они в них, как в детей своих, душу вкладывали… Но что теперь делать, скажи? Проступок совершен. Мы – победители. И убийцы родичей. Это – то, что пребудет с нами, покуда жива память. Одни пытаются заглушить это горькое осознание вином, другие – еще большим насилием, третьи – разговорами ни о чем. Это – то немногое, что позволяет им не потерять разум. Разве вправе я забирать у этих несчастных возможность забыться?       Юноша в искреннем недоумении воззрился на собеседника:       - Я не узнаю тебя. Ты ли это, Нельо? Разве ты не понимаешь, что этим породишь еще большую вседозволенность?!       - Возможно. Но я верю, что, когда пелена безумия слетит, осознание произошедшего только закалит моих братьев и сестер, сделает их еще более ярыми в борьбе со злом…       - И способными снова убить родича? Или же любое другое разумное существо, если оно встанет на пути желаемой вещи?       - Сложно на твои вопросы отвечать, братец Финдэ. – медноволосый эльда отвернулся, внезапно заинтересовавшись клочком травы у правой щеки. Слабая и бледная на вид, эта трава сумела прорасти своими корнями даже сквозь камень.       - Прекрати грабежи.       - На самом деле, зря волнуешься – их очень мало, поверь. Большинство горячих голов мы обязали охранять корабли – пусть уж лучше на волнах покачаются, чем пойдут по чужим домам. Хотя, не спорю, из оставшихся на суше не все… устроились на ночлег. Но, если так хочешь их образумить, иди сам. Я этого делать не собираюсь.       - Меня не станут слушать, и даже сегодняшняя моя поддержка не в счет – твой отец сделал все, чтобы развести оба наших дома. Или ты хочешь еще один виток братоубийства?       - С тобой сейчас определенно невозможно разговаривать. Выспись-ка ты для начала – поздно уже.       - Или рано. – Финдэ вновь перевел взгляд на воду – та мирно и сонно плескалась о носки его сапог, словно и не лилась сегодня кровь, и не кричали раненые. – Нэльо… Знаешь, вы с отцом и братьями так много и пылко говорите о своей клятве, вы опьянены ею, словно лучшим из вин. Скажу и я – возможно, не так красиво, но тут уж как получится. Будь у меня сильмариллы, после падения Древ я бы сам, без напоминания, отдал их Валар. Камень – всего лишь оболочка, пусть и совершенная. Ее можно повторить, а вот свет, заключенный в ней – нет. А ведь он мог бы исцелить оба Древа и помочь всем. И это было бы правильно, потому что невозможно стать счастливым, когда все вокруг несчастны. Это то, во что искренне верю я. Так ответь, мой друг, лучший из моих братьев: что сделаешь ты, если однажды ко мне в руки придет хоть один сильмарилл?       Молчание, воцарившееся после этих слов, можно было ощутить и на ощупь, и на вкус – плотное, полынно-горькое. Уже и не хочется слышать ответ, все, что занимает мысли – темнота и обманчивая безобидность водной глади.       А потом – тяжело, холодно, весомо, обрушивая мысли на дно пропасти:       - Вам лучше остаться здесь, …брат.       И шаги – медленные, усталые. Так, словно к лодыжкам прицепили две пудовые гири.       Когда они стихли, темноволосый юноша вновь покачал головой и прошептал, глядя в никуда:       - Как же мы все дошли до этого?.. Единый, если ты еще не отвернулся в гневе от убийцы, знай – я никогда больше не обагрю свой меч кровью родичей. И, будь это в моих силах, - клинком или песней, музыкой или словом, - другим не позволю.       Где бы только взять на это силы?       «Надо же… Принесший смерть платит виру соленой водой. Как… неожиданно».       Тихий шепот – в осанвэ он показался подобным грому. Резко дернувшись, Финдэ поднял глаза и невдалеке от себя увидел высокую, стройную и гибкую, точно лоза, фигуру женщины, скользящую по воде. Полупрозрачные одежды ее мерцали спелой бирюзой и, ниспадая вниз, тихо шелестели – точно волны на линии прибоя. Перламутровым светом сияла ее кожа, а в искрящемся водопаде волос змеились нити жемчуга.       Резко подскочив на ноги, он отвесил ей глубокий почтительный поклон:       - Госпожа моя Уинэн, приветствую тебя.       «Ты лжец, мальчик: твоей госпожою я не была никогда, а теперь и подавно. Да и не хочешь ты никого приветствовать, иначе зачем бы укрылся здесь, в одиночестве… Тебе больно. Садись».       - Благодарю, - мелодия ее прекрасного голоса впивалась в виски острыми иглами. Это, действительно, было… неприятно. Юноша опустился на прибрежный камень.       «Я слышала – и разговор, и мысли, как твои, так и твоего родича, - легкая, как утренний бриз, улыбка появилась на губах и спустя мгновение исчезла, так и не коснувшись бездонного омута глаз. – И остальных тоже слышала. Льдом и морем, ручьем и фонтаном… Ваши души и сердца страдают, убийцы родичей. Но кто-то от боли закрывается в себе, как раковина, кутаясь в пелену оправданий и мороков, а кто-то распахивает объятия гибельному потоку, в безумии отдавая себя на волю взбесившихся волн. Хотя есть еще и такие, как ты… Зачем ты отправился в Исход, мальчик?»       - Я… - зачем? Этот вопрос требовал честного ответа – а значит, вскрывал мотивы, часть которых не была лишена корысти. Но таиться – особенно перед той, что так легко читала в душах, - было и глупо, и мерзко. Только не сейчас.       - Я, как и прочие из моей семьи, очень любил своего деда. Его гибель… Словно один из столпов мира под твоими ногами обрушился. Так что первая причина – месть, моя госпожа. Знаю, что это искажение, но сделать с собой ничего не могу. Постоянно чудится – не только мне, но и остальным, и в особенности, Артафиндэ, - что дед никогда не вернется из Чертогов.       «Он не вернется. Таково решение Совета. – прошелестела незримая волна. – Дальше».       Из груди точно весь воздух выбило. Только бы не заплакать – не время и не место. Не доверяя своему голосу, он продолжил в осанвэ, пусть и хотелось съежиться, закрывшись от всего мира.       «Вторая причина… Я не хочу, чтобы кто-либо еще ощутил ту боль потери, которую почувствовали все мы со смертью Финвэ и прочих жителей Форменоса. Пусть те, что остались в далеком Эндорэ , и не жили в свете Древ – все равно… Только не напоминай об Альквалонде, госпожа, прошу! Этот город и так останется незаживающей раной в моей памяти до конца времен… И да, я жажду увидеть земли, раскинувшиеся на заокраинном Востоке – изучать их и защищать, путешествовать, дарить и принимать мудрость. Править ими. Разве не это было первоначальным замыслом Единого для эльдар, пробудившихся под звездами Первоозера?»       «Зачем ты убивал сегодня?»       «Из любви, а также собственных опрометчивости и глупости… Светлая майэ, я понимаю, что поздно умолять о прощении за содеянное. Но, если будущее вновь поставит меня перед подобным выбором, знай – я сделаю все, что в моих силах, но не допущу братоубийства. Если можно будет ради мира заплатить малую цену, я лучше сам ее заплачу. Клянусь».       «Прекрасные слова. Как же вы, нолдор, любите разбрасываться клятвами, забывая при этом, что за каждое свое слово нужно отвечать. А ведь там, куда вы стремитесь, вся тяжесть материи упадет вам на плечи, и любое ваше намерение, даже самое светлое и благородное, будет искажено. Гордый станет слепцом, сильный – палачом, а возвышенный – жертвой. Готов ли ты за любовь свою получить ненависть, а за верность – предательство? Готов ли остаться в одиночестве и не дождаться помощи? Сможешь ли выдержать, не успев, не удержав, не уговорив? Сохранишь ли свою душу и разум, не забыв себя прежнего?»       Тяжело дышать. Так, словно с каждым вздохом груз, о котором говорила майэ, все сильнее давит на плечи, тянет к земле. Но отвечать надо. И запомнить – обязательно запомнить! – весь этот разговор.       «Да, мои знания об Эндорэ – только по рассказам старших, и многое они сокрыли от своих внуков и правнуков. Но я всей душою верю, что, если уж в свете может зародиться тьма, значит, и во мраке можно найти свет. Мне не объяснить эту веру – она просто есть, - он прикоснулся к своей груди, - и если сердце мое право, то любая, даже самая темная, ночь однажды сменится рассветом… Поэтому я попробую – и будь, что будет».       Лик Уинэн немного поблек, взгляд ее обратился куда-то внутрь, в неизведанные глубины. Немного помолчав, она развернулась в сторону белоснежного города и прошептала вслух:       - Горд, как и все нолдор, даже в искажении своем. Падаете на колени, только если вам подрубить ноги. Но ты, действительно, честен… Мне очень больно сейчас, но я все же рада, что не все из вас забыли об искре первородного света, теплящейся в сердце каждого. Знай же: супруг мой Оссэ в гневе своем жаждал обрушить всю мощь морской стихии на головы виновников братоубийственной резни, но был остановлен Валар. Однако никто не запретит мне, верной его супруге и скорбящей матери, оплакать погибших – тех, кого я считала и считаю своими детьми. Оплакать так, как умею. Как могу сделать только я… Ты поклялся сейчас, и я не увидела в тебе лжи, поэтому подумай: так ли вам нужны полученные кровью и смертью лебединые корабли?..       На бледных щеках майэ заискрились слезы, очертания призрачной фигуры начали таять, словно туман перед рассветом. И чем быстрее они исчезали, тем сильнее волновалась вода у берега. Вот растворились последние штрихи ее одежд – и со стороны моря пришел первый, далекий еще раскат грома.       Внезапно поднявшийся ветер устлал горизонт тяжелыми перинами туч. Точно ненасытная Унголиант, они, одну за другой, пожирали звезды, оставляя за собой новорожденные воронки водяных смерчей. То тут, то там вспыхивало пламя небесного огня.       Несколько мгновений Финдэ, не веря своим глазам, наблюдал за происходящим, а потом, сбросив с себя оцепенение, вскочил и понесся в сторону полуразрушенного, но все еще прекрасного города.       Только бы успеть!..