Мелодии света и тьмы

      5.1       Оставшаяся часть пути прошла достаточно спокойно. Возможно, потому что Кано решил не обращать внимания на растущее вокруг напряжение. Если отвести взгляд, то, вроде бы, и нет никакой проблемы. Тихое море, легкий попутный ветер, поскрипывание снастей, забавные прыжки морских дев за бортом…       И проклятые чайки, как же они надоели, прости Эру!       Впрочем, время от времени, ему приходилось решать споры между членами команды и пытаться утихомирить недопонимание между его кораблями, когда какой-то из них начинал творить странные вещи, не понимая общих команд или, вообще, не прислушиваясь к ним. Обычное дело, вообще-то, но подобного стало слишком много! И как же это выбивало его из равновесия, которое он так старался обрести.       Однако больше всего в его душу запал один случай – ни на что особо не влияющий, но, наверное, самый вопиющий из тех, что ему приходилось видеть. На одном из кораблей появился вор. Вор! Когда Кано впервые сообщили об этом, он сперва решил, что ослышался. Увы, но капитан того корабля был удручающе серьезен. Им пришлось организовать проверку, заодно пытаясь понять, что делать, если подобное повторится – не только у них, а вообще. Впрочем, в тот раз все получилось решить очень быстро и четко – многие из корабельной команды были искренне удивлены произошедшим и старались помочь в поисках, как могли.       Виновником краж оказался отнюдь не юнец, а уже достаточно взрослый нолдо. В его походном сундучке, закрытом на очень хитрый замок, было обнаружено десятка полтора изящных женских украшений. Все они были очень хорошо описаны теми, кого ограбили, так что ошибки быть не могло. Белый металл с необычным оттенком, особенности плетения, а также обилие жемчуга и перламутра говорили о том, что, скорее всего, украшения были взяты у тэлери. «С боя». По крайней мере, именно так сказал сам нолдо. Для Кано это до сих пор звучало дико, заставляя досадливо морщиться.       Вор совершенно спокойно выложил на столик содержимое своего сундучка и пояснил, что ничего не крал и везет все эти вещи еще с самого Альквалондэ.       «Я златокузнец, - добавил он с достоинством, - ювелир . Эти украшения – каждое из них, - уникальны. Больше нигде подобных техник не видел. А сам сплав! Это же не чистое серебро, а нечто иное, особенное, словно вобравшее в себя свет звезд. Надо разобраться. Да, я в основном, работаю с золотом – желтым, белым, зеленым, розовым, - но, думаю, подобное может прийтись по вкусу многим. Поэтому и взял с собой – хотел на досуге присмотреться повнимательнее и попробовать повторить. А мои… друзья, - тут нолдо с горечью покачал головой, - видимо, посчитали, что подобным богатством следует поделиться, вот и сообщили нашему капитану, а он – вам…»       Еще какое-то время пришлось потратить на выяснение, кто же прав. В итоге оказалось, что ювелир невиновен, просто двое из его знакомых, действительно, пленились красотой «лебединых» колец и ожерелий. В наказание их поставили до конца плавания драить палубу, а Кано, для острастки посверкав глазами и сказав, что более подобного не потерпит, вернулся к себе.       На душе после этого случая было мерзко, и очень хотелось смыть с себя невидимую липкую паутину, в которую он, как мальчишка, влетел со всего разбега. Потому что виновными были все – и те, кто позавидовал чужой удаче, а потом решился оговорить друга, и этот увлеченный мастер, посчитавший, что присвоить чужое после сражения – это честно, и… да, и он сам, «златоголосый» певец, даже рта не раскрывший, чтобы сказать все, что он думает на самом деле.       Зайдя к себе, он, почти не глядя, налил вина и уже поднес к губам кубок, как вдруг в глаза ему бросился белый металл. Тот самый, с холодноватым снежным отливом, пленивший ювелира. И узор – уникальный, по словам этого мастера.       Кубок с размаху полетел в стену и упал на пол, оставив после себя кроваво-красное пятно…       5.2       И вот, наконец, наступил он – тот самый день, которого все так долго ждали. Впереди показалась земля.       Дул попутный ветер, и, далекая поначалу, кромка берега стремительно приближалась. Понадобилось несколько дней, чтобы до него добраться, а потом еще один – для поиска хорошего места для стоянки. Оно отыскалось в устье морского залива. Обозначенный на картах, как Дренгист, он был узок, но при этом очень вытянут. Его расположение оказалось очень удобным и позволило нолдор не опасаться ни бушующих штормов, ни сильного ветра.       Сердце пело от радости. Наконец-то все закончилось! Кано никогда еще не ощущал себя настолько взбудораженным – сама возможность сойти с опостылевшего корабля, ощутить под ногами твердую землю была бесценна. Ну, и пусть это не горный камень, а вязкий песок напополам с галькой – все равно так лучше, чем постоянно качающаяся шаткая палуба, заунывные птичьи крики над головой, неизменная рябь на мерцающей поверхности воды, от которой то тошнит, то кружится голова… Да уж, только теперь, сполна испив чашу водного перехода, Кано окончательно осознал, что больше никогда и ни за что не подойдет ни к одному судну, как бы его туда ни зазывали. Все, хватит! Пусть теперь в кораблики играют те, кому подобное, действительно, по нраву. Пусть возвращаются к берегам Арамана за следующими любителями морских прогулок – а с него довольно! Уже наигрался в капитана до последних дней мира. Одна Пелена чего стоит!       Сойдя на пустынный холодный берег, он некоторое время просто стоял, закрыв глаза и слегка покачиваясь, все еще не до конца веря, что они сделали это. Потом, немного придя в себя, включился в работу по обустройству лагеря – а внутри было настолько хорошо и светло, что хотелось петь до хрипоты, смеяться и танцевать до упаду. Все, что он ни делал, приносило удовольствие – разгрузка тяжелых вещей и оставшегося провианта, установка шатров и палаток, организация походной кухни и временного частокола – на случай, если вдруг окрестное зверье окажется достаточно хищным или же пронырливым, чтобы решиться посетить их лагерь.       Впрочем, был один момент, который практически выбил его из такого благостного состояния. Мэарас. С ними пришлось тяжелее всего. Увы, но очень многие благородные животные не пережили такого дальнего пути – и это несмотря на отсутствие существенных задержек. Постоянная качка, слишком скудный рацион и стесненность привели к тому, что даже самые сильные и выносливые из них просто не выдерживали. Как ни старались целители, но к концу путешествия из каждого десятка осталось только двое-трое. И теперь, после всех трудностей пути, их, измученных и отощавших, надо было максимально осторожно перевезти на берег, а там постараться выходить. Несколько мэарас, очутившись на твердой земле, просто легли – и так больше и не встали. Это было печально – до кома в горле, до непрошеных слез.       Хлопоты по разгрузке кораблей растянулись на целых три дня, после чего нолдор, наконец-то, решили устроить себе полноценный отдых. И, наверное, это можно было назвать праздником – ведь они все-таки сумели переплыть Великое море. «Запомните этот день, - сказал тогда отец, высоко поднимая свой кубок. – Пусть для нас он станет днем Нового Начала. Отсюда, с этих берегов, перед нами открывается древний и вечно юный мир – мир, который наши родители решили когда-то оставить, прельстившись посулами Валар, и в который мы вернулись сейчас, чтобы занять достойное нас место. Место правителей, место советников, место целителей. Этот мир – наш по праву рождения. Запомните это!..»       Горели огромные костры, бревна для которых были принесены из леса, оказавшегося достаточно близко от берега. Открывались драгоценные бочонки с вином, которые были припасены как раз для такого случая. Охотники настреляли немного местной живности, необычной, низкорослой, но вполне съедобной, так что все желающие смогли, наконец, угоститься свежей едой, а не приевшейся солониной и неизменной рыбой. Звучала легкая веселая музыка, звонкими ручьями лились голоса певцов… Все было невыразимо прекрасно. А та упорная, назойливая мысль, то и дело стучавшая в виски, изгонялась Кано с упорством, достойным его рода.       Он старался не думать, почему так мрачен отец, почему его братья как-то не по-хорошему взбудоражены, и, вместо легкости и искреннего облегчения, от них веет язвительностью, грустью, а иногда какой-то неправильной, почти темной радостью. Наверное, надо было отозвать их всех по одиночке, расспросить и, возможно, помочь советом или просто участием, но ему было слишком тяжело все прошедшие недели, и только теперь он позволил себе немного отдохнуть. А разговоры подождут. Потом, все потом! А сейчас можно, наконец, расправить плечи и вздохнуть полной грудью.       Кстати, о воздухе – в том лесу, где нолдор набрали валежника и хвороста для костров, он оказался каким-то совершенно удивительным. Плотный, густой, смолисто-хвойный, он вполне мог заменить если не пищу, то чашу-другую вина уж точно. Деревья здесь были совсем не такими, как в родном Валиноре – в них ощущалась большая основательность, кряжистость и приземленность. Даже у стройных высоченных сосен и гибких берез. Однако при этом они были настолько живыми, что, казалось, еще чуть-чуть – и заговорят с тобой. Кано, вызвавшийся помочь с заготовкой дров, в какой-то момент обнаружил себя прислонившимся к стволу одной такой сосны. Закрыв глаза, он прислушивался к движению жизненных соков под корой, и, казалось, почти услышал веселый шепот, раздавшийся в ответ на его осторожное внимание. В какой-то момент рядом с ним упала ароматная сосновая ветка – так, словно дерево решило сделать гостю подарок… Потом, когда где-то вдалеке послышались голоса, выкликавшие его имя, Кано очнулся и понял, что ушел слишком глубоко в лес. Подняв пушистую ветку и поблагодарив своего необычного собеседника, он вернулся к остальным, но в душе еще долго шелестел ветерок в далекой кроне и слышался по-детски восторженный и довольный голос дерева.       Опьяненный радостью от прибытия, теплом и светом, идущими от костра, вкусной едой и подогретым вином со специями, он, по первой же просьбе, принес из своего шатра лютню и устроил импровизированный концерт. А потом даже передал свой инструмент по кругу, чего обычно старался не делать. Просто здесь и сейчас все было слишком хорошо, чтобы показывать принципиальность.       - Да уж, - проговорил Нэльо, усаживаясь рядом с ним, - стоило только сойти на берег, как к тебе сразу вернулись и дружелюбие, и доброжелательность. Да и в умении собрать вокруг себя целую толпу поклонников тебе не откажешь. Истинный Макалаурэ. Хотя… Возможно, именно это сейчас и надо. Всем нам.       Брат улыбнулся, но что-то с ним было не так. Словно из-под улыбки проглядывали тоска и озлобленность.       Кано положил руку ему на плечо и тихо спросил:       - Что случилось?       Какое-то время казалось, что Майтимо ответит, но нет – просто покачал головой, а улыбка стала еще более ослепительной. И неправильной.       - О чем ты? Все просто замечательно. Эта ночь, жаркое пламя, твердая почва под ногами, звезды над головой – о чем еще можно мечтать?       - Хочешь поговорить без свидетелей? Давай отойдем.       - Нет, - ответ был резким, точно удар меча, рубящего канат. – Только не сегодня. Все потом. А пока… Радуйся, Кано. Как же замечательно, когда хоть кто-то из нас искренне счастлив…       Язвительность, сквозившая в этих словах, была точно ведро ледяной воды на голову. Крепче перехватив брата за плечо, Кано заставил его подняться и, когда они отошли от костра, зашептал:       - Ты за кого меня принимаешь, Нэльо? За наивного восторженного идиота? А ты не думаешь, что всем нашим эльдар сейчас нужен нормальный отдых? И как, по-твоему, мы его должны организовать – новыми свершениями во имя великой цели? Двухчасовым сном? Изнуряющей работой? Если я могу подарить им песни, почаровать над ними немного – значит, я делаю это. Пусть и им, и мне хоть так станет легче. Впереди слишком много трудностей, чтобы не ловить сейчас эти мгновения. А вот ты… Я не понимаю, что с тобой происходит. А еще почему половина моих братьев точно поссорилась со всем миром. Почему мне тяжело сейчас подойти к нашему отцу – несмотря на его показную радость и довольство… Так что, если уж зашел на огонек, да еще и обмолвился, то, давай, рассказывай, что происходит.       - Какая речь. Браво, Кано! – Майтимо похлопал в ладоши. – Столько экспрессии. Сразу видно, что ты давно не выступал перед публикой. Застоялся. Точно мэарас в ожидании своего друга…       Он осекся и потер лицо, ехидство на котором сменилось тоской. Кано, кажется, понял, о чем – вернее, о ком, - именно вспомнил сейчас его брат. Бедняга Лэриндо! Он был как раз из тех мэарас, кто, перенеся все тяготы путешествия, уже на берегу отправился по пути призрачных табунов. Не хотелось думать о том, что почувствует Финдэкано, когда узнает об этом.       Постаравшись придать своему голосу бодрости, он проговорил:       - Довольно! Нэльо, ты не настолько пьян, как хочешь показать. Что случилось?       В ответ ему раздался невеселый смех:       - Так заметно?       - Более чем.       - Какой же ты внимательный!..       Старший брат резко замолчал. Выцепив взглядом длинное высохшее бревно, лежавшее невдалеке, он подошел к нему и уселся, положив голову на руки. Макалаурэ опустился рядом.       - И? Что-нибудь скажешь?       - Нет, Кано. Прости, но нет… Пусть хоть кому-то из нас сегодня будет по-настоящему легко.       - Ну, конечно! Вот прямо сейчас, после этих твоих слов, мне сразу же полегчало!.. Ты хоть понимаешь, что, если продолжишь молчать, я пойду к отцу, к Тьелко, к Куруфинвэ – и спрошу, что же все-таки происходит? Только вот не знаю, как они, в итоге, отреагируют.       - Не советую, - Нэльо отвел глаза и вздохнул. – Хотя… Может, мне просто не хочется услышать от тебя, что отец, как обычно, прав. А я – нет.       Кано в изнеможении прикрыл лицо рукой:       - Так, я беру свои слова назад. Ты пьян. Бессовестно. Ты хоть слышишь себя, Нэльо? Знаешь, а мне теперь еще сильнее хочется узнать, что же происходит…       - Он сказал, что за остальными мы не поплывем, - тихо проговорил Майтимо, отведя взгляд куда-то в сторону моря.       - Что?       Брат грустно улыбнулся:       - Это сейчас прозвучало так, словно нашего великого певца душат…       - Не смешно.       - А я и не смеюсь… Да, отец сказал недавно, что не собирается отправлять корабли за оставшимися. Кто-то из наших братьев воспринял это с радостью, кто-то – наоборот, разозлился. Мне пришлось снова выступать в роли миротворца… Проклятье! – кулак со всей силы врезался в древесный ствол, на коже проступила кровь. – Я, как последний идиот, пытался сейчас всех примирить, а у самого внутри так и горело… Ты ведь знаешь, что мы с Финдэ примирились?.. Так вот, только представь, что я ему должен буду сказать по осанвэ. «Прости, брат, я не сдержал своего слова, но это точно-точно не моя вина»? Или: «Любезный полукузен, – ха-ха! – мы вас решили обмануть, а вы, наивные глупцы, даже не поняли этого»? А может, так: «Финдэкано, передай своему отцу и всем остальным, что мы искренне печемся о вашем хрупком здоровье, и, в память о бесценной поддержке в Альквалондэ, решили спасти вас от вас же самих»?.. Все лучше, чем то, что сказал отец…       - Не понимаю, - Кано резко дернул себя за выбившуюся из косы прядь, - зачем ему это?! Мы ведь шли не только сильмариллы возвращать, но и сражаться с Врагом, и чем нас больше, тем будет лучше. Не понимаю!       Нэльо провел ладонью по лицу – точно невидимую паутину стирал:       - А никто не понимает. Просто стараются не задумываться. Впрочем… Отец сказал, что завтра все решится окончательно. Будем надеяться, что после отдыха и сна его настрой изменится.       Кано рассмеялся:       - Ты сейчас серьезно?       - Я надеюсь, - с нажимом проговорил старший брат. – Не более. Но кто знает. Если против выступим ты, я, Питьо, то, возможно, нам удастся что-то сделать. Да, еще и Карнистир – хотя он пока что в сомнениях… Впрочем, я не прав. Нашему самому младшему лучше пока не показываться отцу на глаза – целее будет.       - Питьо, что, снова отличился?       - Ну, в последнее время он делает это регулярно. Вот и доигрался: заявил сегодня отцу, что против его решения, и, вообще, устал от всего, что творится, и жалеет, что не остался с матерью, пока была возможность.       - О, Единый! – Кано еле удержал себя от того, чтобы ударить ладонью по лбу. – Неужели никто не остановил этого недоросля?!       - Не успели. Ты бы видел отца, когда ему все это высказали.       - Представляю…       - Нет, не представляешь. Он весь побелел, как тень из Чертогов, но ни кричать не стал, ни взывать к разуму. Просто сказал, - тихо так, со значением, - что, если младший не одумается, то может больше не называть себя его сыном. Знаешь, я бы предпочел, чтобы отец накричал на него, чем… вот так.       - Ну, давай будем честны – вообще-то, наш брат уже давно не мальчишка. И, какая-никакая, а своя голова на плечах имеется. Значит, он сказал ровно то, что собирался. Только зачем ему все это?       - Ну, началось с того, что отец приказал всех мореходов запереть на кораблях и приставить к ним охрану. Питьо спросил, почему. Вместо отца влез наш Искусник со своим вечным ехидством, прошелся по тому тэлеро, который Питьо морскому делу обучает, - вот и понеслось… Слушай, брат, хватит с тебя всех этих новостей. А то, смотрю, совсем осунулся.       Кано покачал головой:       - Я сам хотел знать. Но давай, действительно, отставим все это до завтра. Главное, я понял тебя, Нэльо. И, если что, зря ты сомневался. Можешь рассчитывать на мою поддержку. Я постараюсь до утра найти правильные слова. Возможно, у нас все-таки получится переубедить отца.       - Сомневаюсь. Но отчего бы не попробовать… Спасибо тебе, брат.       - Пока не за что. Шел бы ты спать, Нэльо, а то скоро тебя и легкий ветерок сдувать будет.       Майтимо с явным облегчением проговорил:       - Да ладно, все не так грустно, как кажется. Впрочем, и тебе бы тоже вздремнуть не мешало.       - Ну, уж нет. Сначала дело, а потом сон.       - Замечательное у тебя дело, братец. Бренчать на лютне и я умею.       - Бренчать – возможно. А вот играть – увы. Это только мне, - Макалаурэ принял уморительно пафосную позу, - дано своим огромным талантом вызывать искренние слезы и смех не только у эльдар, но и у Валар.       - То есть кровь из ушей и истерику от того, что ты там насочинял? Ну да, это ты можешь.       - Нахал, - Кано манерным жестом откинул назад выбившуюся прядь. – Творца всякий обидеть норовит.       Они улыбнулись друг другу, а потом тихо рассмеялись.       - Слушай, - спустя время проговорил Кано, - но ведь, несмотря ни на что, мы все-таки смогли доплыть до Эндорэ, а? У нас получилось. А значит, не стоит отчаиваться. Может, на свежую голову все станет проще?       Нэльо хмыкнул и промолчал.       Потом, как-то сам собой, закрутился разговор о том, что происходило днем. Кто где был, кто и что делал, на какие вещи следовало обратить внимание, а что – забыть… В общем, обычная вечерняя беседа, затянувшаяся надолго.       В их семье так уж получилось, что все братья разбились на группы больше по возрасту, чем по интересам: Нэльо и Кано, Тьелко и Курво, близнецы. Немного особняком стоял Морьо, из-за чего над ним порой подшучивали, что уж слишком он самодостаточный, и просили родителей исправить положение. Потом ушла мать, и подобные разговоры прекратились. Но дружеские предпочтения остались…       После того, как братья разошлись, Кано, довольный тем, что хоть немного развеял дурное настроение Майтимо, решил проведать еще одного сегодняшнего спорщика. Вокруг полным ходом шли приготовления ко сну, но шатер Питьо оказался пуст.       Поежившись от влажного пронизывающего ветра и в очередной раз удивившись, как можно было выбрать такое место для стоянки - всего-то шагах в десяти от воды, - Кано направился к его близнецу.       Когда он добрался до нужного костра, там маячило только две фигуры. Какие стойкие, хмыкнул он про себя. А потом, уже на подходе, узнал голос самого младшего, тихо и как-то отстраненно напевавшего незнакомую песню.       Север и холод,             Вечные волны                   В ряд,       Город расколот.             Тяжкий, как молот,                   Взгляд.       Мы уплываем             Огненной стаей                   Вдаль,       В пепел законы,             Слезы и стоны!                   Жаль       Тех, кто остался,             Тех, кто сорвался                   В путь.       Мы забываем,             Только так тянет                   Грудь.       Питьяфинвэ сидел на высохшем до белизны бревне и, обнимая подозрительно знакомую лютню, осторожно перебирал ее струны. Рядом угнездился Тэльво, и Кано, рассматривая братьев со спины, в который раз удивился, насколько же эти двое не похожи друг на друга.       Раньше было иначе, но с возрастом волосы старшего так и остались медными, как у Майтимо или же их матери, а у Питьо потемнели, приобретя оттенок темного гречишного меда. Теперь сложно стало называть их Амбаруссар . Да и в фигурах тоже появились различия – после морского перехода стало хорошо заметно, кто из близнецов облазал свой корабль от верха до низа, а кто не посчитал нужным. И младший эти свои отличия, как мог, подчеркивал. Вот и сейчас вместо яркой темно-вишневой котты, как у Тэльво, на нем была светлая рубашка и кожаный жилет, а волосы, собранные в длинный хвост, Питьо и вовсе убрал под косынку.       Звезды и море...             Горе чужое -                   Вон.       В пекло печали!             Есть только стали                   Звон.       Пламя довольно,             Правда, так больно                   Спать:       В снах одиноких             Ждет на пороге                   Мать...       - Что-то невеселые песни вы сегодня поете, братья, - нарочито легкомысленным тоном проговорил Кано, подойдя ближе и приобнимая юношей за плечи.       - О, прости, - тотчас же обернулся к нему Питьяфинвэ, - когда мы подходили, тебя не было, и я решил воспользоваться твоей лютней. Согласись, что такой прекрасный инструмент не должен молчать.       - Конечно, - улыбнулся Кано, принимая из рук брата свою Мирэ . – Особенно если и текст, и мелодия не глупы. Честно говоря, не ожидал от тебя вирелэ .       - Ах, вот как это называется! – сказал новоявленный певец. – Оно само собой сочинилось, а Тэльво заявил, что это неправильно, и так никто не пишет.       - Ну, уж нет, на первый взгляд, все чисто. Это я вам, как знаток говорю. Только не понимаю, к чему были слова, которые ты сейчас пел.       - Он решил, что грусть и тоска ему к лицу, вот и ходит теперь, сочиняя… всякое. Мастер экспромта, - пояснил Тэльво, откидывая назад рыжие пряди. В отличие от своего близнеца, он их оставил распущенными, только у висков собрал в тонкие косицы, и теперь явно от этого мучился – ветер, пусть и не штормовой, никуда не делся.       - Ну, что поделать, если я очень скучаю по матери. А еще мне тяжело здесь, на берегу. Слушай, Кано, я до сих пор не понимаю, как ты можешь не любить море.       - А кто тебе сказал об этом?       - Кто-кто… Да одного взгляда достаточно, чтобы понять, как тебя мутит от наших кораблей.       - Разве?       - Уж поверь! А вот я – наоборот. Ни отдохнуть, ни поспать нормально не получается, - Питьо огорченно вздохнул. – Четвертый день! Я даже свой шатер рядом с линией прибоя поставил. До того дошло, что у нашего целителя травяной сбор попросил – такой, чтобы любого здоровяка срубило. Двойную дозу выпил, и знаешь, что? Ни-че-го! Только голова совсем чугунная стала. Так что вы как хотите, а я сегодня на свой корабль спать отправляюсь, а то сил моих больше нет.       - Ну, конечно. А заодно на пару с этим твоим Суэстэ бутылочку-другую вина разопьешь, - съязвил Тэльво – и тотчас же получил подзатыльник, легкий, но достаточно обидный.       - А почему бы и нет. У меня и вторая связка ключей имеется, - младший близнец похлопал ладонью по нагрудному карману. – Зря я, что ли, там капитанствую. Только питие – это все-таки потом, а сначала – сон. Дня на два – не меньше. Иначе вы рискуете меня совсем потерять.       - Да тут и захочешь, все равно не потеряешь. Везде ты, братишка, свой нос суешь. Ну, мог бы хоть на этот раз промолчать, а?       Питьо помотал головой и заговорил – убежденно и пылко, в очередной раз напомнив отца:       - Если бы не тэлери, проблем у нас было бы гораздо больше. Ну, согласись же! Сколько можно отрицать очевидное. И я совершенно не понимаю, почему с теми, кто нам помог, поступают так, будто они и не эльдар вовсе. Зачем их запирать? Вот куда они сейчас денутся?       - О пресветлое небо! Ну, какой же ты зануда, братец! Как аманский дятел, право слово. Они. Наши. Пленники. Впрочем, ты еще слишком мал и не понимаешь…       - Всего-то на три часа младше тебя!       - Не три, а три с половиной…       - Хватит! – прервал их перепалку Кано – иначе эти двое могли бы препираться до бесконечности. – Шли бы вы, действительно, спать. Оба. И да, Питьо, загляни ко мне завтра с утра, хорошо? Есть разговор.       - Что, уже слышал обо всем, да? И тоже хочешь наставить на путь истинный? – брат взглянул на него исподлобья, неожиданно став похожим на маленького и очень упрямого жеребенка. – Поздно. Я, вообще-то, уже давно вырос. И имею право на собственное мнение.       - Кто же об этом спорит?..       - Да все!.. – младший брат осекся, а потом уже тише, но так же напористо проговорил: - Ты думаешь сейчас о моей молодости и глупости, так ведь? Не отрицай – я же вижу! Но подумай еще вот о чем: разве не опрометчивой была сама наша клятва, о которой вы говорите с таким придыханием и гордостью, что даже тошно становится? А призыв Вечной Тьмы на голову того, кто отступится? Что это? Разве не кощунство?!       - Ну, вот и до этого теперь добрались… Так почему же ты сам поклялся, раз она тебе не по вкусу? – устало проговорил старший близнец. Было хорошо заметно, что этот разговор у них не первый.       - Потому что дураком был. А поумнел только после Альквалондэ. Ни одно сокровище мира не стоит того, чтобы ради него проливать родную кровь… Да любую кровь! Я так сегодня отцу и сказал. Пусть думает, что хочет, а я устал идти на поводу. Это же как воронка смерча, понимаете? Затянет – и будет играться, пока от нас даже костей не останется. Я отказываюсь быть игрушкой. И возвращаюсь – пока что за оставшимися, а там посмотрим. Вы же как хотите.       Кано удивленно разглядывал своего брата, пока тот говорил. Надо же! Кто бы мог подумать, что самый младший из них так быстро вырастет – да к тому же, станет настолько похож на отца. Пока что только упрямством и готовностью идти всем наперекор, но, кто знает, что будет дальше.       - А ты уверен, что сможешь снова пройти через Пелену? – спросил он.       - Да, - согласно кивнул Питьо. – Теперь точно да. Потому что я понял, что это такое, и не думаю, что сейчас этот туман станет для меня преградой.       - И с чем же мы столкнулись? Просвети, будь милостив.       - А вы разве не догадались? Ну, так подумайте – благо, время еще есть. Отец тогда правильно сказал, но это не все. Одно только добавлю – когда мы плыли сквозь Пелену, я, в отличие от вас, почти ничего не почувствовал.       - И почему не рассказал об этом?       Питьяфинвэ искривил губы в усмешке:       - А вы бы поверили мне? Нет. Скорее уж, решили бы, что это пустая бравада. Или мой «любимчик» расстарался, чары навел. А с учетом тех абсурдных предположений Тьелко… Нет, лучше было промолчать.       Он поднялся на ноги:       - Что ж, наверное, мне пора. Вы как хотите, а я – за шлюпкой. Ты со мной, Тэльво?       Рыжеволосый близнец покачал головой.       - Ну, значит, так тому и быть… Кано, я помню о твоей просьбе. Если получится проснуться, приду, а если нет – не обессудь. А ты подумай над моими словами, ладно? Кто мы: борцы за свободу от Тьмы – или обычные воры и убийцы, прикрывающиеся красивыми словами? Я для себя уже все решил – очередь за вами.       Он развернулся и, подняв руку в прощальном жесте, пошел в сторону моря. Спустя несколько минут его фигура полностью растворилась в густых тенях.       Тэльво тоскливо улыбнулся:       - Да уж… Кажется, при нашем появлении на свет почти вся отцовская упертость досталась моему младшему брату. А материнская выдержка – целиком и полностью мне. Иначе как бы я до сих пор терпел его выходки…       5.3       Вернувшись к себе, Кано долго не мог заснуть, балансируя где-то на грани между реальным миром и владениями Ирмо. На душе было муторно – так, словно неведомая сила пыталась вывернуть ее наизнанку.       Отчего-то вспомнился родной дом и мать, о которой пел сегодня Питьо. Перед самым отъездом он нашел время с ней встретиться, но все получилось как-то скомканно – у Нерданэль был новый заказ, достаточно сложный для того, чтобы полностью погрузить ее в обдумывание своей работы. Мать витала где-то в облаках, то и дело отвечая невпопад. Только в самом конце, когда они с нею прощались, ее объятия вдруг стали крепкими, как тиски, а в голосе почудились слезы. После он много раз думал о том, что не смог подобрать нужные слова, хотя… Что можно было сказать перед долгой разлукой – особенно, если оба собеседника прекрасно понимают тяжесть предстоящего пути?..       С матери мысли плавно перетекли на то, что недавно сообщил ему Дагаэр. Отчего-то Кано ему верил. А может, просто хотел верить, кто знает? Так или иначе, но после они больше не заговаривали на эту тему. А надо было, наверное. Что увидел тогда тэлеро? Не могло ли случиться так, что ребенок уже появился на свет? Мозг лихорадочно начал высчитывать даты – а они, как назло, путались и сбивались, как шерстяные нитки в лапках котенка. Если нет, то когда? Если да, то кто? Мальчик или девочка? И какие у него – или нее, - глаза? Волосы?..       Надо поговорить с Дагаэром. Взять себя в руки – и поговорить. Завтра же, сразу после встречи с отцом. Он просто не выдержит больше неведения.       Да какое там после встречи? Ему уже душно от всего, что происходит, он уже горит в этом невидимом, но таком жарком пламени, из жерла которого несется предсмертный многоголосый крик!..       Еще не до конца вырвавшись из объятий тяжкого сна, Кано схватился за горло – ночной воздух внезапно показался раскаленным ядом. Немного придя в себя, он открыл слезящиеся глаза – и вдруг понял, что удушье ему не пригрезилось.       Было жарко. За стенами его шатра что-то пылало, громко шумело, трещало. В воздухе стоял плотный и едкий запах гари. Призрачный крик оборвался на высокой ноте, и голову точно хлопком обложили. Сердце в груди болело так, что некоторое время пришлось потратить на то, чтобы просто раздышаться и разогнуться, а не сидеть на постели, скорчившись в три погибели. Где-то внутри тоненький голосок затянул песню – непонятную, заунывную, но до странности назойливую:       Кто-то в Вечную Тьму уходит.       Вы остались. Конец свободе…       Когда он смог, наконец, прийти в себя хоть немного, то сразу же выскочил наружу, как был, в рубахе, даже забыв о верхней одежде…       И обомлел. В голове стало пусто. И звонко – так, словно кто-то неведомый принялся терзать единственную оставшуюся струну разбитой арфы.       Весь залив был объят пламенем. Казалось, горело само море – от края и до края. Но нет. Это были всего лишь корабли.       Каждый из них превратился в пылающий факел, тянущий огненные пальцы к небесному куполу. Мощно, жутко – и до невозможности прекрасно. Это пламя так и звало окунуться в него, ощутить, переплавить жар воплощенного духа во что-то более высокое, вечное…       Кано резко, наотмашь влепил себе пощечину – и, кажется, это немного привело его в чувство. Неправильные, чужие мысли не исчезли, но спрятались где-то в тенях, уйдя за грань сознания. И на их месте воцарился ужас.       Корабли. Там ведь были живые!       Да они же сами – живые!..       Откуда-то с берега слышались знакомые голоса, то и дело переходящие на крик. Пошатываясь, увязая по щиколотку в зыбком песке, Кано добрался до спорщиков. Да, так и есть. Почти вся семья в сборе. А еще близкие друзья и советники, помощники и обычные нолдор, разбуженные происходящим. На лицах одних – восторг и даже исступление, на других – гнев и неприятие. Кто-то смеется, а у кого-то по лицу текут слезы. Отец и Нэльо, оба растрепанные и раскрасневшиеся, кричат друг на друга так, словно еще немного – и примутся доказывать свою правоту не только на словах.       Кано, сколько ни пытался прислушаться, никак не мог выцепить из этого эмоционального диалога хоть что-то связное. Слова просто рассыпались, как песок в неловких пальцах. Кажется, Нэльо спрашивал, по какому праву отец творит подобное. Кажется, Фэанаро отвечал ему, что все, оставшееся на том берегу, бесполезно, и невелика потеря. Ему вторил Куруфинвэ, который, вполне ожидаемо, с самого начала обо всем знал и помогал отцу организовать этот поджог. Шутка ли – столько кораблей. С одним отрядом здесь точно не справиться…       Он стоял и просто смотрел на все это, не в силах вымолвить ни слова. Казалось, заговоришь – и изо рта вместо звуков пойдет серый пепел.       Почему – ну, почему?! – никто из них не слышит и не чувствует того, что и он? Как они могут быть настолько глухими?!       А нудный звон, который Кано ощутил, выйдя из своего шатра, нарастал и нарастал. В нем терялись и слова, и эмоции. Очень хотелось крикнуть, чтобы окружающие замолчали хотя бы на мгновение.       Потому что все было не так. Неправильно.       Если бы происходящее стало песней, то она пристала бы, скорее, Моринготто – так много в ней таилось тяжести и рока.       Нэльо осекся и резко замолчал. Потом демонстративно отвернулся от пожара, скрестив на груди руки. Отец и Куруфинвэ, наоборот, устремили свои взгляды на пылавшие корабли. Тьелко и Морьо присоединились к ним, четко обозначив свой выбор. Тэльво… Его не было рядом, а значит…       И тут вдалеке, рядом с шатром, одиноко стоявшим у линии прибоя, раздался захлебывающийся ошеломленный выкрик:       - Питьо!..       И звенящая струна лопнула.