Дневник Борна-Люмена

Моросящий дождь так и не прекратился. Я жил недалеко от комплекса НИИ, но в плохую погоду все-таки предпочитал добираться на машине. Однако глядя утром в окно во время завтрака, я вспомнил первые капли на стекле перед наши прощанием — и, выходя из дома, прихватил черный зонт-трость. Пошел пешком. Ричард глазам своим не верил. Так он и сказал. — Ты жив, здоров и по-прежнему Герман. Удивительно. Сказал бы мне кто, что Борн возьмет отгул в те дни, когда весь мир наблюдает беспрецедентное явление… Тот самый Борн, который готов явиться на работу хоть ночью, хоть в выходной, когда ему приходит в голову очередная гениальная идея! Так где же ты был, Герман, что за срочные дела? — Семейные обстоятельства. И, подозреваю, беспрецедентное явление никуда не убежало? — Видимо, тебя ждет, — Ричард покачал головой; хорошо хоть пальцем у виска не покрутил. — Странные дела, Герман. В телескопе мы ясно видим отражение света вокруг объекта, находящегося в нашей галактике. Но не там, где должна быть черная дыра. Из обсерватории сообщают о гравитационных волнах такого же характера, что и в прошлом году. А веселее всего то, что наблюдатели способны видеть это невооруженным взглядом при отсутствии облачности и засветки. Пойдем-ка, покажу снимки. Я рассматривал фотографии и видеозаписи, но уже ничему не удивлялся. Свидетельство самого удивительного открытия оставалось у меня на руке, на камнях загородного пляжа и в памяти. — Пришли к какому-то выводу? — Осторожно поинтересовался я. — Это ведь никак не может быть черной дырой. — Соглашусь. Точного ответа на вопрос у меня нет. Да и ни у кого пока нет. Гравитационные волны от слияния двух черных дыр, двух нейтронных звезд или черной дыры и нейтронной звезды — это было бы объяснимо. Но увидеть феномен невооруженным взглядом с Земли? Исключено. Расположение тоже вызывает кучу вопросов и подозрений, вплоть до провокации или мистификации гигантского масштаба. Но сколько обсерваторий по всему миру подтвердят, что наблюдают данное явление прямо сейчас! — Знаешь что? Я бы хотел ознакомиться со всеми данными, что мы смогли получить. Возможно, мне в голову придет умная или безумная мысль, и я поделюсь с тобой и той, и другой. Только учти, Рич: сейчас время самых бредовых предположений. Любое из них может оказаться ближе к истине, чем мы думаем. — Не спорю. Подумай на свежую голову, а то мы уже все извилины сломали. Хоть в космос лети, — он развел руками. Стараясь сохранять невозмутимость, я кивнул, собрался было уходить в свою лабораторию и изучать любезно предоставленные мне материалы, но Ричард остановил меня: — Кстати, о свежей голове. Ты ведь помнишь, что с этого дня у нас стажер? Конечно, я не помнил таких мелочей. Этот разговор мы вели больше месяца назад. И до стажера ли мне было все это время, что я потратил на изучение вопроса вселенской важности? — Да… Пускай стажируется на здоровье. — Он сам себя не отстажирует. На здоровье стажировать его будешь ты. Не отмахивайся от парня, Герман. Он талантлив. Другого к нам не прислали бы. Твоя задача — создать условия для развития этого таланта. — Мне не нравится твоя формулировка. Звучит так, будто я гувернер для будущей звезды. — Вы оба звезды, — успокоил меня Ричард, — только он пока еще красный карлик, а ты — красный гигант, не меньше. — От твоих метафор меня корежит, — буркнул я, — ладно, Рич, я все понял. Присылай своего стажера. Куда я из лаборатории денусь. Я искренне надеялся, что новенький окажется сообразительным малым и не будет сильно меня доставать, отвлекая от работы, тем более от такой. В конце концов, для него это тоже невыгодно. Кому нужен раздраженный наставник. Ричард зашел ко мне в лабораторию во второй половине дня. Черт. Я уж надеялся, что вся эта история со стажером перенесется на завтра-послезавтра-когда-нибудь. — Понимаю, что ты хочешь наверстать после своего мини-отпуска, вот и взял с места в карьер. Но перерыв на файф-о-клок все же устрой, чайку выпей. — С какого боку я похож на англичанина? — Ну, не чаю, так кофе, и не в пять, а в пять тридцать. Взгляни на часы. Пять двадцать. — Заодно и стажера с собой возьмешь, познакомитесь. А то что ему за удовольствие в первую встречу только на твою белую спину смотреть. — Так он придет? — В голосе моем звучало разочарование. Прощай, спокойный остаток рабочего дня. — Он уже идет. Просьба любить и жаловать. И действительно, за спиной Ричарда появилась еще одна фигура в белом халате. Ричард отошел в сторону и пропустил стажера вперед: — Это наш красный гигант, — он усмехнулся, — Герман Борн. Обычно он приятный парень и даже местами компанейский, так что не обращай внимания на его кислую физиономию. Он наверняка корит себя за два дня отпуска и теперь пытается наверстать. Ричард продолжал болтать, но я уже перестал воспринимать смысл его слов. Рядом с моим боссом стоял Алек Люмен и с любопытством разглядывал меня. Сначала я решил, что у меня галлюцинации из-за напряжения зрения на протяжении долгих часов без перерыва и крепко зажмурился, так что перед глазами запрыгали пятна света. Но когда я вновь их открыл, Алек был все там же. А Ричард как раз сказал: — Герман, позволь представить Алека Люмена. Лучший студент своего выпуска, а теперь и аспирант, наверняка с блестящим будущим. Думаю, что… Нет, уверен, что вы сработаетесь. Он улыбнулся Алеку, махнул мне рукой и покинул кабинет, оставив меня один на один с наваждением. Наверняка я выглядел не кисло, как сказал Рич, а неадекватно, застыв на месте с выпученными глазами. Поэтому Алек, не дождавшись от меня приветствия, решил первым сделать шаг навстречу. — Привет, — он подошел ко мне и протянул руку, — Алек. Знакомая улыбка играла на знакомых губах, знакомые глаза отражали искусственный свет лаборатории, а в знакомую родинку на скуле я впился глазами, как крючками. Разве что стрижка другая: аккуратно уложенная британка. А цвет волос тот же. Господи. Как мне его не хватало. — Герман, — прохрипел я. Пересохло в горле и во рту. Губы едва раскрывались. Пришлось облизать. — Очень приятно. Знакомое бодрое рукопожатие привело меня в чувство. Я опомнился достаточно, чтобы прокашляться и вспомнить предложение Ричарда. — Может, по чашке чая? Работать я все равно не смог бы. По пути в кафетерий я пытался вернуть себе способность трезво мыслить (хотя для умения трезво мыслить иногда не мешает опрокинуть стопочку-другую). Это однозначно Алек Люмен. Но это не тот Алек Люмен, которого знаю я и который знает меня. Они из разных реальностей. Их пути — так же, как пути развития их миров — никак не пересекаются друг с другом. Как в том мире есть двойники наших городов и стран, так же там есть и двойники наших людей. Или у нас — двойники их людей. И такой двойник - у каждого человека. Живут они своей жизнью, и судьбы их не связаны. Каждый из них идет своей дорогой, и отклонение вектора каждого из их путей могло произойти в любой точке. С рождения. Со школьного возраста. С совершеннолетия. С какого угодно момента времени. — Значит, вы окончили наш университет, Алек? — Начал я, когда мы уселись за стол с чаем и печеньем. Я угощал. — Верно, — он бодро кивнул, не сводя с меня взгляда улыбающихся глаз, — в прошлом году. Теперь я в аспирантуре. Очень благодарен вам за то, что согласились меня стажировать. По справедливости, благодарить следовало Ричарда. И я подумал, что должен как минимум проставиться. Разумеется, потому что он, сам того не ведая, добыл новый материал для моей научной работы. — Мне только в радость, — улыбнулся я в ответ, — возможно, я действительно приложу руку к восхождению новой звезды. Алек заразительно рассмеялся, чуть откинув голову назад, а я смотрел на шею, которую — такую же — еще вчера целовал. — О, только лишь вашей моральной поддержки хватит для развития интереса к науке. Что же будет, когда мы приступим к делу? Может, мне показалось — я знал, что предвзят, — да только в глазах его мелькнул озорной огонек. Я сделал глоток чая, чтобы замаскировать свое смятение. — Как знать. Быть может, мы вместе сделаем открытие. — О, и какая же доля славы достанется мне? — Он явно пребывал в хорошем расположении духа, ничуть не смущаясь, хотя и виделись мы, с его точки зрения, впервые в жизни. — А вы амбициозны. Не скажу, что это плохо. — И все-таки? — Взяв с блюдца кусочек лимона, он положил его себе в чашку. — Поделюсь своими печеньями. Не торопитесь отказываться: они здесь очень и очень недурны. Последовав моему совету, он откусил от одного — и зажмурился от удовольствия: — Уфтроит, — прожевав, он, сияя, добавил, — ради арахисовых печенек я готов на все. Мне пришлось поставить свою чашку на стол, иначе я мог сжать ее так, что она раскололась бы. В кафетерии мы просидели долго. Я осторожно расспрашивал его о школе, о семье, о детстве, пытаясь найти тут самую точку, когда его судьба пошла своим путем, а он охотно отвечал, рассказывая о себе. Его родители жили за городом — и я пожалел, что не узнал у того Алека, в какой именно местности находится его отчий дом. Этот учился в Атенбурге, и к старшей школе выбрал углубленную физику, чтобы продолжить специализированное обучение, а потом поступить в наш университет на физфак. Я сделал себе мысленную пометку узнать у того Алека все. От рождения. Не упуская ни одной детали его биографии. — Обитаю рядом, в общежитии для аспирантов, — продолжал стажер, — делю жилое пространство с соседом. Зануда, конечно, тот еще — зато меня дисциплинирует: я смотрю, как он работает, и мне становится стыдно. Тогда я тоже сажусь за работу. — Но Ричард сказал мне, что вы лучший выпускник. Неужели вас нужно дисциплинировать? — О-о-о, иногда очень нужно, — он подмигнул мне, как ни в чем не бывало, а я сделал медленный глубокий вдох. Они оказались разными — и похожими. Я вздрагивал всякий раз, когда Алек улыбался, и на щеках его появлялись ямочки; когда он склонял голову именно так, как тот, и родинка на скуле особенно выделялась; когда что-то увлеченно рассказывал, и темп его речи ускорялся так же, как и у того… У него и выражение лица в такие моменты ничем не отличалось: глядел мечтательно вверх, а уголки губ приподнимались. Мне не нужна была фотография Алека: я видел его живой образ перед собой. Не правдоподобную голограмму, а человека из плоти и крови, к которому можно было прикоснуться… Этот человек пошел по другому пути — но он оставался Алеком. Находиться рядом с ним — мучительное, невыносимое блаженство. Алек Люмен обладал живым, быстрым, пытливым умом. С первого взгляда непосвященному наблюдателю он мог бы показаться легкомысленным: всегда веселое расположение духа, сомнительные шутки, фамильярность (он первым предложил мне перейти на «ты»). Но в лаборатории я понял, что с жизнерадостной улыбкой он решает серьезные задачи, фамильярность помогает ему лучше воспринимать информацию, которой я делился, а нам обоим — без помех и излишнего официоза работать над волнующими нас вопросами. Что касается шуток… Шутки Ричарда были куда более дурацкими. Я привык. Алек отвлекал меня — и он же помогал мне сосредотачиваться: пока он находится рядом, работал со мной бок о бок, задавал вопросы и внимательно слушал ответы, я не думал слишком много о самом факте раздвоения Алека, о его присутствии в двух мирах одновременно, о том, что это, на самом деле, один и тот же человек — просто в разных вариациях. Я предпочитал фокусироваться на собственных задачах научного сотрудника и наставника — и искренне радовался, а не завидовал, когда Алек проявлял чуть большую сообразительность, нежели я в свое время. В голове мелькнула мысль, что в один прекрасный день его таланты раскроются — и он станет гораздо успешнее меня. И это ничуть не огорчало; напротив, всякое высказанное вслух меткое наблюдение согревало душу. Мой умный мальчик… Именно так и я подумал: мой умный мальчик. Я знал, что давно пора уходить — хотя бы из-за Алека: он не отправился бы домой раньше меня, и, реши я оставаться на работе всю ночь, он бы составил мне компанию. Амбиции ли были тому виной, азарт исследователя, желание получше узнать лабораторию и меня, да только он ничуть не выглядел усталым и, не зайди к нам Ричард — спустя час после окончания рабочего дня, — я бы и не подумал взглянуть на время. — Ты, видимо, решил уморить стажера в первый же день? — Мой босс взглянул на меня с укоризной. — И таким образом избавиться от своих обязанностей? Как безответственно, Герман. С языка едва не сорвалось, что эти обязанности я готов исполнять вечно, но я вовремя остановил себя — и вместо меня заговорил Алек: — Что вы, Ричард! Это же безумно интересно. Я бы не вылезал отсюда, честное слово, если бы Герману не нужно было идти домой. А мне не нужно было. Я хотел видеть его. Каждый час. Каждую минуту. Если я сейчас отправлюсь домой, велики шансы, что я тупо уставлюсь в потолок, думая о ситуации, в которой оказался. В которой мы оказались. Я, он… и он же. Возможно, у меня случатся галлюцинации, где два его образа из обоих миров станут наперебой что-то мне говорить, упрекая и глядя в упор такими грустными глазами, какие были у того Алека в момент нашего расставания. — Какой энтузиазм, — рассмеялся Ричард, — похвально, конечно; главное, не выгореть через неделю. Полагаю, вы все же сработались? — Еще как, — просиял Алек. Я кивнул в подтверждение его слов. — А я же говорил, — самодовольно заметил босс, — одна голова хорошо, а две лучше. Ладно, звезды, можете и дальше постигать тайны мироздания, а мне пора перемещаться в другую вселенную, иначе солнце выжжет глаза. — «Солнце» — это его жена, — пояснил я Алеку, — Рич, даже я к твоей лирике все никак не привыкну, так зачем молодежи психику ломать? Но Алек смеялся. Ему все это казалось очень забавным. — Наверное, и нам пора закругляться, — сказал я, когда босс закрыл за собой дверь, — устал? — Нисколечко! Я с самого утра со всеми знакомился, а как следует поработать мы не успели. Я только во вкус вошел. — Ты уверен? Алек был уверен, и выглядел он бодро, словно сейчас утро, и он только что пришел на работу, выпив чашку кофе. Я тоже не ощущал и малой толики усталости: его присутствие действовало на меня, как укол адреналина. Мы ушли позднее всех. Фонари на улице рассеивали мрак и подсвечивали дыхание Алека, паром слетавшее с губ. Он потирал руки без перчаток: приморозило. Хотелось взять его руки в свои, растереть, прижать их к щекам… Мое наваждение. Карие глаза мягко светились, кончик носа покраснел, а знакомые губы, вкус которых я так хорошо помнил, улыбались мне. — Проводить? — Я вспомнил, что сегодня без машины. И хорошо. Идти дольше, чем ехать. — Да мне тут два шага, — он пожал плечами и сцепил руки за спиной. Впервые за все время нашего знакомства, что составляло несколько часов и целую вечность, он казался смущенным. — Проводить тебя два шага? Он улыбнулся шире. Глаза сверкнули огоньком. Я на миг прикрыл глаза, не в силах смотреть на эти ямочки. На родинку, которую столько раз целовал. — Хорошо. Мы остановились у серо-красной девятиэтажки, украшенной абстрактными панелями. Интересно, какой это архитектурный стиль… Алек бы сказал. Но Алек сказал: — А ты далеко живешь? — Минут двадцать от работы. — Тогда завтра я тебя провожу. Я хотел стоять под его окнами. Хотел, чтобы он поднялся — и помахал мне, когда я лишь силуэт его различу на фоне освещенной комнаты. Посыпал мокрый снег, и, раскрыв черный зонт-трость, я в последний раз поднял глаза, даже не зная, где его окно. Нет, я не хотел домой. Я знал, что со мной будет, стоит мне закрыть дверь и оказаться наедине с собой в тишине квартиры. Полночь миновала, а я все сидел над своими записями, тупо глядя в тетрадь. Становится ли человек другим в другом мире? Становится ли он другим, сделав другой выбор в любом из миров? Они одинаковые. И разные. И я с ума схожу по Алеку Люмену, не зная, по какому из них, и догадываясь, что одновременно по всем. Во всех мирах, которые гипотетически могут существовать во вселенной. По одному Алеку — и бесчисленному множеству его аватаров. Буквы, цифры и графики расползались у меня перед глазами, и я отвернулся от тетради. Только чтобы заметить наспех вырванный блокнотный лист, на котором красивым, ровным почерком значились адрес и телефон. Остаток ночи я провел, ковыряясь в интернете, пока, наконец, не нашел искомое. Оформив заказ, я добрел до спальни, рухнул на кровать и отрубился.