Дневник Борна-Люмена

Утром вставал тяжело. Веки не хотели подниматься, словно их клеем изнутри намазали. В голове вместо мозга ощущался свинцовый шар, и я с трудом оторвался от подушки. Всю ночь снились тревожные обрывочные сны, как в бреду, из которых я ни черта не запомнил. Потрогал лоб — вроде все нормально, здоров, как бык. Просто хреново. Может, оно и к лучшему, что мозги нормально не соображали, пока я на автомате совершал обычные утренние процедуры и запихивал в себя безвкусный завтрак. Мыслей было много, но они сидели где-то в потаенных уголках головы, тоже сонные и разбитые. Я одновременно хотел и не хотел идти на работу. Хотел аж до дрожи в руках. И не хотел, словно меня животный страх останавливал. Я чувствовал, что Алек Люмен — стажер — обладает достаточным потенциалом, чтобы помочь мне в моих исследованиях. Он — часть огромного комплекса вопросов, возникших у меня в связи с открытием мультивселенной; он путал меня — и казался мне лучом, способным пролить свет на неизведанное, если я смогу распутать клубок в своем сознании. Если смогу… А еще работа с ним в паре шла споро: он рад был принять участие в любых обсуждениях, не стеснялся высказывать свое мнение, даже если не был уверен в своей правоте, не боялся предполагать и ошибаться. Он горел энтузиазмом. Это заряжало. Я все еще не решил, как на него реагировать. Да и зависела ли моя реакция от моего решения?.. Перед выходом я вкатил два двойных эспрессо. Сердце бешено колотилось, но я, по крайней мере, больше не ощущал себя в трансе. Алек Люмен, в отличие от меня, выглядел бодро и весело, глаза излучали энергию. Он помог мне влиться в рабочий процесс, а я старался больше говорить с ним, чем смотреть на него. Когда смотрел — пропадал… А голос его, хоть и был таким же, как у того Алека, все же звучал иначе: у того — дикторский, отрежиссированный не одним годом тренировок, обусловленных профессией; у этого — быстрый, текучий, бойкий, еще более оживляющийся, когда ему на ум приходило что-то интересное и он считал нужным это высказать. А он считал это нужным всякий раз. Мозговой штурм с ним — одно удовольствие. Я попросил его поделиться мнением по поводу изучаемого нами явления, которое ошарашило весь мир. — Я просматривал снимки, данные, читал интервью, когда вернулся вчера, — сказал он; ему явно не хватило вчерашнего рабочего дня, — и у меня больше вопросов, чем ответов. Но я вот что подумал… Не будешь смеяться? — А если и буду, тебя это остановит? Он засмеялся первым, и я тщательно не смотрел на ямочки у него на щеках. — Нет, конечно. Смотри. Алек взял со стола чистый лист бумаги и шариковую ручку, двумя быстрыми уколами проткнул два отверстия на противоположных концах листа и продемонстрировал мне. Я догадывался, что будет дальше, и мне хотелось не только смеяться, но и плакать. — Вот точка в пространстве. И вот точка в пространстве. Между ними могут быть километры, а могут быть световые годы. Он свернул бумагу так, что отверстия оказались друг над другом, и вставил в них ручку, что теперь соединяла оба конца листа. — Ручка внутри полая, следовательно, материя из одной точки в пространстве может по ней перейти в другую точку, таким образом сократив расстояние. Внутри ручки можно совершить быстрое перемещение, скажем, из южного полушария в северное. Или из одной галактики в другую. Или — экстраполируем? — из одного мира в другой. — Кротовая нора, — кивнул я. — Ага. Мне нравится называть эту штуку туннелем. Когда проезжаешь туннель под землей или в горе, закладывает уши из-за разницы давления. Что касается этого туннеля… Ты только представь гравитационное поле! И представь, что мы на самом деле можем наблюдать в телескопы! Хотя, может, этого явления и нет уже. Может, то, что сейчас доходит до нас, — отголоски феномена. Может, какие-то небесные тела прошли через этот туннель. Космическая пыль развеялась в другом мире, а другой мир и не в курсе. Алек умолк, пытливо глядя на меня. А я глядел на него, уже не в силах оторваться. — Ты не смеешься, — он констатировал факт. — Это потому что я глупость сморозил? Или, наоборот, выдал гениальную мысль? — Популярную теорию, — я заставил себя улыбнуться. Мы думали одинаково. — Ну, в каких-то кругах популярную, в каких-то — не очень… А ты считаешь возможным существование проходимых кротовых нор? — Да. Считаю. Более того, я уверен, что высказанное тобою предположение потенциально ближе к истине, чем столкновение черных дыр или нейтронных звезд. Хотя бы потому, что у нас недостаточно данных для его отрицания. — Воодушевляет… Воодушевляло бы. Если бы не вот это «недостаточно данных». Но… Герман, если за столько лет — сотни, тысячи, — нежизнеспособные гипотезы были опровергнуты, а эта до сих пор существует?.. — Сотни, тысячи лет? — Я не сдержал удивления. — Ты про кротовые норы? — Скорее, про мультивселенную. — Да ладно! — Честное слово. Знаешь, до того, как я пошел в физический класс, еще в средней школе я читал легенды и мифы Древней Греции. И как-то плавно перешел на древнегреческих философов. Я усмехнулся: да, плавно… — А вот тут не смейся, — предупредил он меня, — может, именно благодаря им я и заинтересовался метафизикой, а потом и физикой. Ну, еще школьные опыты, конечно, захватывали воображение… Всё вместе. В общем, ты слышал о Демокрите? Слышать-то слышал, но сказать о нем мог мало, поэтому покачал головой. — Это один из первых атомистов, который считал, что Вселенная состоит из неделимых частиц — атомов — и пустоты. Весь мир, в том числе наши ощущения, это всего лишь комбинация атомов. Ты наверняка в курсе, что такое презумпция невиновности — человек считается невиновным, пока не доказано обратное. А теперь представь себе, что такое презумпция существования. Демокрит и его последователи считали, что любое явление может было, или уже было, или еще будет, если нет достаточных оснований считать его нереальным. — Видимо, Мёрфи тоже был последователем Демокрита, — я усмехнулся, чтобы скрыть смущение: этот парень мне буквально Америку открывал. — «Если что-нибудь может пойти не так, оно пойдёт не так». — Вроде того. Только в случае с Демокритом это было скорее «если что-нибудь может случиться, оно случится». А «так» или «не так» — уже другой вопрос. Потому же этот греческий философ утверждал, что существуют разные миры, которые только могут сложиться из атомов, в разных точках пространства и времени. Эта идея ужасно увлекла меня в детстве; как видишь, я до сих пор от нее не отошел. Жаль только, что Демокрит не рассказал нам свои соображения по поводу путешествий между мирами. Но наука не стоит на месте, и вот от мультивселенной мы пришли к червоточинам… Пролетело более двух тысяч лет. Мультимиры все еще существуют для науки. И если когда-то я думал, что моста между ними не может быть, то теперь уверен в обратном. Докажем ли? Я долго молчал, словно размышлял над его словами, а он выжидающие глядел на меня. Но нет… Я не размышлял. Я пытался успокоить бешено колотящееся сердце. Зря с утра столько кофе выпил. Тут либо Алек, либо кофе. Оба — уже перебор. Так и давление может подскочить. Меня подмывало рассказать ему всё. Понимал, что не надо. Не сейчас. И едва держал себя в руках. — Может, и докажем, — ответил, наконец, я, — может, отведенных нам лет хватит для этого. — Значит, ты не думаешь, что я мелю ерунду? — Обрадовался он. Нет, мой дорогой. Все, что угодно, кроме ерунды. Вечером Ричард нанес нам визит, чтобы попрощаться, и я подумал, что теперь у меня есть еще один сторонник: когда выложу боссу свою идею, а потом поделюсь своим открытием, Алек станет моим верным последователем. — Все работаете, гиганты мысли? Такими темпами ожидаю скорого прорыва, — он подмигнул мне и кивнул на Алека, — недаром вы теперь напарники. Он уже не высказывал сомнений насчет наших переработок, поняв, что нам обоим это лишь в радость и уловив энтузиазм стажера. Прорыв есть, Рич. И скоро ты о нем узнаешь. — Рад бы верить ему, но насчет гигантов он загнул, — заметил я, когда Ричард покинул лабораторию. — Прежде надо устроить настоящую сенсацию. — Не за горами, — уверенно отозвался Алек, — знаешь, когда мне рассказывали о тебе, я был уверен, что ты старше. У тебя столько времени впереди, что еще не один прорыв успеешь сделать. Я рассмеялся: — «У тебя столько времени впереди», «ты все еще молод» и прочие утверждения подобного характера весьма странно слышать от вчерашнего студента. Но я польщен. И благодарен за веру в меня. — Так я же тебе помогу, — просиял он, — не зря Ричард говорил про нас обоих. — У тебя на меня серьезные планы, как я погляжу, — сказал — а потом подумал, что зря. Двусмысленно получилось. А Алек — ничего, только кивнул: — Я настроен на хорошие результаты. Из нас получится славная банда. — Собирайся, бандит, — усмехнулся я, — а то как-то неловко допоздна тебя задерживать второй день подряд. — Я сам задерживаюсь! Мне интересно. Я бы еще поговорил… Может, посидим где? Я замешкался — и этого хватило для его внезапного озарения: — О! Знаешь, где лучше всего вести физические и метафизические разговоры? — В библиотеке?.. — В баре! — Алек решительно скинул белый халат, оставаясь в узких джинсах и свитере с круглым вырезом горловины, обнажавшем ключицы. — Недалеко от общежития. Идти два шага. — Но завтра на работу, — протест мой звучал слабо, и Алек это понял: — Во-первых, это будет только завтра. Во-вторых, мы не будем ни много пить, ни задерживаться. Так, пропустим по стаканчику за пространственно-временной континуум. В-третьих, на улице холодно, неплохо бы согреться. Ему не пришлось особо стараться, чтобы убедить меня. Мог бы просто смотреть на меня теплым взглядом карих глаз и улыбаться. Я бы пошел за ним куда угодно. Ранним вечером народу в баре было мало, да и сам он оказался небольшим: десять столиков и длинная стойка, за которой стоял молодой веселый бармен, сразу нас поприветствовавший. Наверное, студент подрабатывает. Мы с Алеком расположились за столиком у окна, из которого открывался вид на тихую, освещенную фонарями улицу, ведущую к его общежитию. Романтика… — Я принесу нам напитки. Что будешь? — Ты явно лучше меня знаком с этим местом. На твой вкус. Мне хотелось узнать, какой у него вкус. — Выбирай пока из меню, — он поспешил в бару, на ходу махая рукой парню за стойкой, вероятно, его знакомому; а я и не думал раскрывать меню. Я смотрел на него, на красивые ноги в узких джинсах, на аккуратно постриженный затылок, на ровную спину; наблюдал за его походкой, легкой и быстрой, за активными жестами, которые он и не думал сдерживать, когда общался с приятелем; за улыбкой, расцветшей на его лице, когда он вновь повернулся и встретился со мной глазами. В двух стаканах, которые он поставил на стол, плескался виски. — Без льда пьешь? — Летом — со льдом. Сейчас холодно. Или ты не любишь чистый?.. — Люблю, — я поспешил его успокоить, — да и вообще, я все могу пить. Просто редко это делаю. — Я тоже. Ты не подумай, — он смущенно пожал плечами. — Студенческие вечеринки бывали бурными, но они в прошлом. Теперь редко. Работа, сам понимаешь. Сегодня я… Ну, просто посидеть, поговорить. Лучшее место из тех, что поблизости. А то кафетерий уже закрыт, чай с печеньками не попьешь, — он взглянул на меня из-под пушистых ресниц, и я крепче сжал стакан, чтобы не коснуться его щеки, ямочек и родинки. — Спасибо, что позвал. Здесь уютно. С ним на самом деле было уютно. Могло бы быть уютно, не будь так невыносимо. — Закажем что-нибудь из закусок? — Алек кивнул на меню, когда мы сделали по маленькому глотку. Виски согревал, приятно растекаясь по горлу и желудку и ударяя в ноздри легким ароматом дыма. — Чтобы не на голодный желудок. Меню оказалось неплохим для такого бара. Я перелистнул страницу — и сам не заметил, как спросил: — Любишь сосиски? Алек рассмеялся. — Надеюсь, ты эти имеешь в виду? — Он ткнул пальцем в изображение венских сосисок, подмигнул мне — и тут же покраснел, словно сам ошалел от своей шутки. — Так любишь? — Невозмутимо переспросил я. Алек слабо кивнул: — Люблю. Мы ели сосиски, а потом повторили по виски. Ни в одном глазу. Хорошо: напиваться совсем не хотелось, расставаться с ним — тоже. Когда я, глядя на него, неаккуратно глотнул из стакана и закашлялся, он снова засмеялся — он много смеялся сегодня: то ли настроение отличалось особой веселостью, то ли наши разговоры в лаборатории воодушевили, то ли он таким образом пытался скрыть смущение. — Ну, теперь что, — я поставил стакан и скрестил руки на груди, — если подавлюсь, тоже смеяться будешь? — Нет… Я вообще не про это. Помнишь, мы сегодня про Демокрита говорили? — Такое забудешь. — Ты же помнишь, как его называли? Смеющийся философ. С Алеком можно было вспомнить даже то, чего не знал. — Он смеялся над мирской суетой: люди занимаются такой ерундой по сравнению с глобальными вопросами мироздания. Вот и мы с тобой. Сидим в баре, пьем, едим, — а в это время прямо над нами находится то, что еще, возможно, бесконечные поколения после нас не увидят… Что-то восхитительное, удивительное, неразгаданное. А мы… Мы сидим, едим и пьем. — Это то, что обычно и делают люди, — улыбнулся я, — даже гениальные. Даже Демокрит, надо полагать. — Да… Да, безусловно. Может, и там, — он сделал неопределенный жест, указывая наверх, — есть люди. Или любые другие существа. Может, это населенный мир, и те, с той стороны, тоже думают и гадают, что же такое находится у них в небе, если у них в небе это явление тоже можно увидеть и если у них достаточно развитые технологии для того, чтобы изобрести крутой телескоп. И никто из нас не знает, как заглянуть в тот, другой мир, который прямо над головами. — А как ты думаешь, — решился я, — тот, другой мир обязательно отличается от нашего? Или повторяет наш в деталях, являясь, например, его искаженным отражением или… вариацией развития? — Мне нравится и та, и другая идея. Я считаю, что бесконечное множество миров подразумевает и бесконечное разнообразие, и бесконечное сходство с отличием в один лишь атом. — То есть, по ту сторону могут сейчас сидеть, есть и пить такие же люди, как мы с тобой? Буквальное такие же? — Да, — согласился он, — такие же Алек и Герман. Знаешь… легко. Что-то будет другим. Например, там сейчас каменный век. Или, наоборот, торжество искусственного интеллекта. Или… Или они просто едят жаркое, а не сосиски, и пьют вино, а не виски. Ха… Я бы дорого отдал за то, чтобы посмотреть хоть одним глазком. Но как?.. — Как, — повторил я, хотя знал ответ на этот вопрос. — А что ты думаешь, Алек, могут ли две одинаковые — за исключением одного атома — личности находиться в одном мире? Если когда-нибудь найдем способ перемещаться. Как два почти одинаковых человека повлияют друг на друга? И повлияют ли? — Или Вселенная схлопнется, — он сверкнул зубами и ямочками, — я думаю, что повлияют точно, если встретятся лицом к лицу. Я бы как минимум удивился, как максимум заорал бы благим матом, встреть я на улице своего двойника без моральной подготовки. Меня то в жар, то в холод бросало: я чертовски хотел проверить — и боялся этого как огня. Если ты, один и тот же человек, увидишь сам себя… настолько сам себя? Что схлопнется? Вселенная или твой разум? Что будет, если я сам столкнусь лицом к лицу с собой? Я не мог отделаться от странного чувства, что параллельные миры — не вселенское явление, а то, что происходит у меня в голове. Словно мозг мой сам начал создавать проекции. Бесчисленное множество миров, центром каждого из которых были мы. Вдвоем. Допив вторую порцию виски и не ощущая алкоголя ни в одном глазу, я молча смотрел на него, на этого умного мальчика с вечным двигателем в голове. Если со мной что-то случится, он мог бы продолжить изучать начатое мною. У него, возможно, получилось бы лучше. Мне казалось, он способен мыслить ясно, трезво, незамутненно. И я готов был разговаривать с ним до утра. О чем угодно. О физике, метафизике или философии. Вот только на улице уже совсем пусто, а я не хотел глядеть на часы. — Я, наверное, задерживаю тебя? — Спохватился Алек. — Ох… Прости. Заболтался. Очень интересно было. — Мне тоже. Очень. Ты меня не задерживаешь, Алек, но тебе же и самому спать пора. — Какое там, детское время! Наверняка мы оба будет еще работать, придя домой. — Да, — я улыбнулся, — не исключено. — Тогда… провожу, — на этот раз улыбка его выглядела смущенной. — Ну, я ведь обещал. Всего сто грамм виски на восемьдесят килограмм веса — но я уже не был уверен в своей исключительной трезвости. Потому что согласился. Моя квартира представлялась мне горизонтом событий: попади мы туда вместе — окажемся в точке невозврата, из которой уже не будет пути назад. Лифт полз на этаж, а я смотрел в зеркало позади Алека, только чтобы случайно не поймать его устремленный на меня взгляд. Мелькнула мысль, что там, в зазеркалье, тоже может оказаться параллельная вселенная, где мы с ним — те же и другие. И когда мы не видим наших отражений, они ведут свою жизнь, никак не пересекающуюся с нашей. Алек молчал, словно ожидая, что я заговорю первым. Мне нечего было сказать — нет, я должен был сказать слишком многое. Это не уместилось бы и в пространном докладе, с которым я выступал на конференции. Разве что одно, с чего следовало бы начать, что следовало бы сказать в первую очередь самому себе: если бы я не имел намерения звать его в квартиру, я бы не позволил ему провожать меня. Я бы не хотел, чтобы он один возвращался темным вечером по декабрьскому холоду. — Милая квартирка, — когда я включил свет, он окинул взглядом прихожую и видную в арку прохода объединенные гостиную и кухню, посмотрел на себя в большое зеркало, пригладил волосы. Я помог ему снять куртку, разделся сам, пригласил его войти. — Я редко думаю о жилищных условиях, — Алек вертел головой направо и налево, с любопытством разглядывая скромную мебель, заваленный журналами диван и хаотично расставленную бытовую технику на кухонной столешнице. — Но, попадая в обычные квартиры, понимаю, насколько у меня мало личного пространства… и насколько мало мне его надо, на самом-то деле. — Не бесит постоянная необходимость делить жилье с соседом? — Меня в свое время она подбешивала. Особенно когда хотелось остаться наедине с собой, чтобы обдумать проблему, решение которой могло прийти только в абсолютной тишине. — Нет, он у меня тихоня, — улыбнулся Алек, — это, скорее, я могу его бесить. Я более разговорчивый. Просто этот тихоня «у тебя» не понимает своего счастья. Видеть твою улыбку и слушать твой голос — ради этого и тишиной можно пожертвовать. — Я уверен, что каждое твое слово несет в себе глубокий смысл, — усмехнулся я, чтобы скрыть смятение, — ты умный парень, Алек. — Чертовски польщен такой оценкой! — Он просиял, и я вдруг захотел завалить его комплиментами, чтобы это радостное выражение не сходила с его лица. — Значит, ты не думаешь, что я болтаю попусту? — И мысли такой не было. В тебе нет ничего пустого. Вокруг темной родинки разлился румянец, и я поспешил задать нейтральный вопрос: — Ты какой чай предпочитаешь? Черный, зеленый, травяной, с ягодами? — Какой выбор, — он перевел взгляд с меня на столешницу и обратно, — давай на твой вкус. Я залил кипятком пакетики, на которых были нарисованы малина и ежевика, и пригласил его на диван, небрежно перебросив журналы на столик. Он взял один из них, положил к себе на колени и задумчиво перелистывал, держа кружку в руке, так не разу и не отхлебнув. А я смотрел на его полуоткрытые губы, слегка обветренные зимним воздухом, и выглядывающие из выреза свитера ключицы. К своей кружке я не прикоснулся, сцепив руки в замок, борясь с желанием потянуться к нему. Тишину нарушил звонок его телефона — нежная, меланхолическая мелодия, в которой я не сразу узнал кусок из баллады Шопена. — Извини, — он виновато улыбнулся, отставляя кружку на стол, — мой сосед. Я едва сдержался, чтобы не нахмуриться. Какого черта, «тихоня», ты ему названиваешь вечером? Что ты от него хочешь? — Привет! Да… Пока еще нет. Ага. Я… Алек прикрыл динамик рукой и взглянул на меня вопросительно: в темных зрачках плескались золотые огни. Поначалу я не расслышал, что он спрашивает: говорил шепотом. Дошло, только когда он умолк. «Сосед интересуется, ждать ли меня сегодня?..» Через меня словно ток пропустили. Я ответил не сразу. И не вслух. Только когда услышал приглушенный звук из динамика — видимо, сосед повторил свой вопрос, — я отрицательно покачал головой. Не сводя с меня взгляда, Алек поднял трубку к уху: — Нет, сегодня не приду. Все нормально… Спасибо за беспокойство. Да, и тебе доброй ночи. Доброй. Доброй ли обещает быть эта ночь? Или коварной, злорадной, разбивающей жизнь на «до» и «после»? Он положил телефон на стол, все еще глядя на меня, а я, словно в трансе, медленно поднял руку и осторожно коснулся ладонью его прохладной с улицы румяной щеки, указательным пальцем погладив родинку. Алек закрыл глаза и судорожно втянул в себя воздух; шея и плечи его застыли в напряжении. Он ждал. Ждал, когда я сделаю первый шаг, и не подозревал, что я его уже сделал. Не шаг, нет… Гигантский скачок. Только когда я обнял его, мышцы под моими ладонями расслабились. Губы Алека — знакомо мягкие, слегка обветренные, нежные и горячие, — сразу ответили на поцелуй, приоткрылись, впуская язык, и снова сомкнулись, посасывая; он не задерживал дыхание, прерывисто вдыхая и выдыхая, ласкал шею и затылок прохладными пальцами, и с каждым гулким ударом его сердца мой самоконтроль улетучивался. Вот она, точка невозврата. — Алек, — шепнул я, с трудом оторвавшись от его губ; он цеплялся за мою водолазку, комкая ее на спине, и его огромные зрачки затягивали меня, как черные дыры. — Если хочешь… продолжим в спальне? — Если хочу, — уголки его губ приподнялись, — если? Герман, ты… Не подобрав слов, он просто мотнул головой и снова привлек меня к себе, целуя. — Только мне сначала надо в душ. Можно? — Его руки уже были под моей водолазкой, прохладные ладони гладили спину. — А можно я с тобой? — Не удержавшись от соблазна, я прикусил его ключицу, а он лишь запрокинул голову назад, подставляясь. — Да… да. Давай сейчас. Еще минута — и я уже не захочу никуда идти… Я раздел его в ванной, бросив одежду на стиралку. К счастью, мозг уже перестал соображать. Иначе у меня возникло бы слишком мощное чувство дежавю. Мы долго целовались под струями теплой воды, и я вновь исследовал его тело, гладя и сжимая, находя знакомые выпуклости и впадины, наслаждаясь его предсказуемыми реакциями на мои прикосновения. Наши руки быстро согрелись, и Алек, уронив голову мне на плечо, жадно ласкал меня; дыхание его снова сбилось, он постанывал, и голос его разносился приглушенным эхом в ванной комнате. — Подожди, — не выдержав, я схватил его за руки, — дойдем до спальни? Я не могу больше. — Я тоже, — выдохнул он, прежде чем поцеловать меня. У меня хватило терпения накинуть полотенце ему на голову, чтобы промокнуть волосы; он недовольно тряхнул головой: — Пойдем же, ну! — Не хочу, чтобы ты простудился. — Так не дай мне простудиться, — выхватив у меня полотенце, он бросил его на пол и, развернувшись, вышел из ванной. Бросил взгляд на его белые ягодицы, я поспешил за ним и, схватив за руку, потащил в спальню. Открытая дверца шкафа с небрежно набросанной одеждой, неровно застланное покрывало на кровати, кипа книг и журналов… Он не видел ничего этого. Он только на меня смотрел. — Алек, — я прижал его к груди; кожа его, теплая и влажная после душа, бархатом касалась моей кожи; ладони, уже горячие, оглаживали бока; мягкие губы тыкались в щеку. Мой хороший, умный, желанный, единственный мальчик… Единственный. Единственный… — Ты хочешь меня? Глаза его удивленно распахнулись, словно я задал глупейший вопрос из возможных. В следующую секунду он усмехнулся, облизнул губы — и я бухнулся спиной на постель от его неожиданного толчка. А он оседлал меня. — Мне нужно доказывать аксиому? — Поинтересовался он, склонившись ко мне, так что наши носы почти соприкасались. В следующее мгновение мы снова целовались, прижимаясь друг к другу так тесно, что от наших тел пар шел, и я жадно вдыхал его до одури знакомый запах. — Вот над чем мы можем поработать, — прошептал он, потершись об меня всем телом, — так это над вычислением силы трения… Не сдержав стона, я потянулся к прикроватной тумбочке. Не дотягивался. Он перехватил мою руку. — Где? — Второй ящик сверху. Упаковка презервативов — непочатая. Запасная. Не та, что была у меня в рюкзаке… Держал на черный день. Точнее, на светлый день. Смазка — наполовину использованная: иногда я скрашивал свое одиночество. Алек улыбался так, что я готов был съесть его здесь и сейчас. — И над корректировкой коэффициента силы трения скольжения. Я думал, что не являюсь поклонником сомнительных каламбуров — но в его устах они звучали так… Господи. Никакие откровенные разговоры не завели бы меня сильнее. Мы целовались. Целовались все это время; даже тогда, когда он больше стонал, чем отвечал; даже когда мы больше прижимались друг к другу губами, ловя горячие вдохи и выдохи. Я стискивал его ягодицы и ощущал всем телом, как он двигался, как дрожал, как вибрировал, как погружался вместе со мной в отдельную реальность лишь на нас двоих. Мы улетали в глубокий черный космос, вместе взрываясь сверхновой, проваливаясь в небытие, имя которому — вечность. Заново родившись, поначалу я лишь чувствовал его, горячего и мокрого. Частое дыхание щекотало кожу, руки слабо обнимали меня, а растрепанные волосы щекотали подбородок. Потом вернулась способность мыслить. И меня накрыло. Я обнимал моего умного, красивого Алека, которого знал два дня или бесконечность. Где-то там, по ту сторону вселенной, меня ждал Алек, встреча с которым стала судьбоносной. Один и тот же Алек. Один и тот же обожаемый мальчик, без которого я больше не мог представить свою жизнь. Два разных человека, которые не подозревали о существовании друг друга. И ведь «я» тоже где-то там. Я тоже могу быть другим. Если бы Алек — любой из них — встретил того, другого Германа, если бы он так же, как и я, не смог устоять перед мгновенно возникшей гравитацией, если бы… Что бы я подумал? Сделал? Почувствовал? А если бы мы — два Германа — знали о существовании друг друга, могли бы наши знания отразиться на дальнейшей судьбе каждого из нас? Наши действия? Наши чувства? В своих руках я держал счастье. И это было так невыносимо больно, что хоть криком кричи. — Что с тобой? — Сквозь пелену в сознании и перед глазами я не сразу заметил, что он взволнованно смотрит на меня. — Герман? Ты в порядке? Я бы сказал «да», но как я мог ему лгать? — Ты загоняешься, — решил он; теперь и в голосе его слышалось беспокойство. — Почему? — Мы действовали быстрее, чем думали, — это было лучшим вариантом, который пришел мне в голову, — Алек… мы с тобой только вчера познакомились. Ты мой стажер. А я… Я хрипло рассмеялся; руки мои соскользнули с его спины и бессильно упали на кровать. — Хорош наставник… — Герман, — между темно-русыми бровями появилась вертикальная черточка, — ну что ты… Одно дело, если бы я был студентом, а ты — моим преподавателем. Но все не так: мы взрослые люди, коллеги. Ты не нарушаешь никакие законы морали. И… я ведь сам этого хотел. Мы оба хотели. Да?.. В этом «да?» слышалось все: и вопрос, и зародившееся сомнение, и неуверенность, и неуловимая хрупкость; я бы хотел сделать все в моих силах, чтобы он не спрашивал этого. Чтобы только улыбался мне, и улыбка его излучала счастье. Но в это мгновение я сам в себя не верил… Нет, верил. В то, что я последний негодяй. — Да, — я не осмеливался взглянуть ему в глаза, слыша неискренность в собственном голосе. Алек подождал несколько секунд — и, вздохнув, улегся рядом, соскользнув с меня; не глядя, потянулся за салфетками. — Герман. Послушай. Если для тебя это очень сложно… если случившееся тебя расстраивает или ты считаешь, что я был слишком настойчивым… Можешь отнестись к этому как к разовому мероприятию. Это ничего. Будем просто работать. Все в порядке. Когда я повернулся к нему, Алек нервно покусывал нижнюю губу, и так красную и распухшую от наших бесконечных поцелуев. Кажется, он не ожидал, что я так крепко стисну его в объятиях. — Не говори больше такого. Пожалуйста, — сдавленно произнес я. «Разовое мероприятие»… Дурачок. Ты — тот человек, которого можно встретить лишь единожды в жизни. Единожды в каждом мире. Он выдохнул с облегчением и обвил меня руками, прижимаясь ко мне. — Знаешь, — сказал он через некоторое время, — у меня никогда не было подобного. Чтобы настолько быстро. Настолько сильно. Ты… Герман, у меня от тебя крышу сносит. Да. Именно так. Он точно описал происходящее со мной. Крышу снесло напрочь. Только это и могло меня оправдать. — Обнимай меня всю ночь, хорошо? — Попросил я. — Иначе не смогу заснуть. — Могу хоть каждую ночь, если захочешь, — он улыбнулся и устроился поудобнее, закинув ногу мне на бедро. — Ты поставил будильник? Во сколько встанем? — Давай в восемь, — я нежно гладил его, словно извиняясь за вспышку паники, — приготовлю нам завтрак. Если задержимся, поедем на машине. — Задержимся, — пообещал он, улыбаясь мне в плечо. Я все же заснул, выдохшись физически и эмоционально. В его теплых объятиях это оказалось не таким уж и сложным.