Дневник Борна-Люмена

Алек крепко обнимал меня во сне, и когда я пошевелился, он что-то недовольно пробурчал. Я поцеловал его в висок и осторожно высвободился; вместо меня он прижал к себе мою подушку, уткнувшись в нее носом. Я выключил будильник, который должен был прозвучать через пять минут, и отправился в душ. Долго глядел на себя в зеркало. Сначала вспомнил, что на свете должен быть второй такой же — или не совсем такой же — Герман, а потом мысли вернулись к Алеку. Или к Алекам. Мой мозг все еще не мог остановиться на окончательном восприятии его сущности и решить, один это человек или все же два разных. Параллельный мир — не противоположность, а вариация. Так же, как я сам, съевший на обед тост или яичницу. Поступивший в военную академию или на физфак. Живущий там — или здесь. Потом в голову пришла нелепая мысль о том, как чувствует себя человек, который спит с близнецами. Когда каждый из близнецов считает, что он единственный. Вот только они не близнецы. И если бы я продолжил размышлять на эту тему, я бы впал в транс, поскользнулся бы в ванной и разбил бы себе голову. И поделом. Поэтому я отправился на кухню готовить нам завтрак. И когда теплые руки обхватили меня сзади, а теплые губы ткнулись мне в шею, я повернулся к Алеку лицом, обнял его, и мы долго так стояли, пока тостер не звякнул. — Знаешь, почему небо голубое? — Вдруг спросил Алек, пристально меня рассматривая. — Да, — обескураженно ответил я; а его зацелованные губы расплылись в улыбке: — А почему они голубые? — Он осторожно коснулся пальцем уголка моего глаза. Слова не шли на ум, когда он так глядел на меня и шептал: — Я вот знаю только, что мое зрение воспринимает короткую длину волны света. Поэтому я вижу только твои глаза. Нет, я не мог отвечать ему: у меня бы голос дрожал. Я мог только целовать его. Надеясь, что мои поцелуи скажут ему больше, чем любые комплименты, до которых я смог бы додуматься. — Оденься, пожалуйста, — попросил я, отпустив его, наконец, — замерзнешь. — И ты позволишь мне замерзнуть? — Он удивленно вскинул брови. — Не ожидал от тебя такого… — Алек, прошу. А то съем тебя вместо завтрака. — Обещаешь? — Он просиял и, не дожидаясь ответа, запустил руку мне в трусы. Пришлось выключить плиту. Иначе кофе неминуемо убежал бы. После повторного — для меня — принятия душа мы все-таки уселись за стол, и да, я заставил его одеться. Алек с аппетитом уплетал тост, а я наливал нам кофе. — Тебе с молоком? Он кивнул. — И без сахара? — Боже, Герман, откуда ты все знаешь? Мы с тобой вместе пока только чай пили. И виски. — Интуиция, — криво усмехнулся я, ставя перед ним кружку. — Яблоко на десерт? — Ага! Себе я взял зеленое. Ему — красное. Он смотрел на меня с неприкрытым изумлением, а у меня в душе бушевал ураган. — Куплю арахисовое печенье на следующий раз, — решил я. — Тогда я вообще от тебя не уйду, — хмыкнул Алек, сразу же покраснел и уткнулся носом в кружку. Да я бы и рад, хороший мой. Я был бы рад не уходить тогда. И был бы рад, если бы ты не уходил теперь. Нам — мне — надо с этим разобраться. Чем скорее, тем лучше. Иначе я рискую оказаться во временной петле, курсируя от одного события к другому. От одного Алека к другому. И так до бесконечности. Как Алек и предсказывал, мы задержались, а потому поехали на машине. К счастью, никто из коллег не заметил нашего совместного прибытия — все уже были на работе, и лишних вопросов в тот день мы не услышали. — Мне такая мысль пришла в голову, — Алек рассматривал показания телескопов, полностью переключившись в рабочий режим и, кажется, совсем не замечая меня, будто сам с собой разговаривал, — может, даже не мысль, а сон — настолько она странная. Гравитационные волны, которые мы улавливаем, слишком сильны, не похожи на те, что исходили от черных дыр. А представь, что было бы, если бы не две черные дыры столкнулись, а три? Больше? — Если бы это произошло не в нашей галактике, мы, вероятно, уловили бы лишь незначительные изменения. — Если бы. Но эта штука слишком видна, чтобы не быть в нашей галактике. И если далее развивать ту бредовую мысль, что мы обсуждали вчера, — ну, про червоточины и мост между вселенными, — то возникает такой вопрос: что если в одно время возникнет такой мост между несколькими вселенными? Тогда условная ручка проткнет бумагу в четырехмерном пространстве, и по туннелю, образованному ею, материя сможет перемещаться из вселенной A во вселенную B, а потом во вселенную C. — Как далеко ты зашел. Что такое тебе приснилось? — Парад планет, — улыбнулся Алек, наконец, взглянув на меня, — серьезно. Помню, я в детстве всю ночь не спал, когда мне про это явление рассказали. А когда увидел, восторгу не было предела. Этой ночью снилось что-то подобное, и когда просыпался, в голове мелькнуло: «парад черных дыр». А потом «парад червоточин». Я рассмеялся: — Не говори Ричарду. Скажет, что я дурно на тебя повлиял и что у тебя теперь каша в голове. — Может, и каша, — пожал плечами он, — но я люблю выписывать всякие сумасшедшие мысли, а потом, когда энтузиазм схлынет, их перечитывать. Обычно из десятка сумасбродных идей одна оказывается годной. — Эту мы с тобой обязательно выпишем. И если развивать мысль дальше, то можно не только о пространстве подумать, но и о времени. Подобные червоточины могут здорово сократить путь через пространство-время, обогнав свет — только потому, что свет идет обычной дорогой, а червоточина — это короткая дорога. Может, потому мы их и видим прямо сейчас. — Да. Либо мы достигаем скорости света и превышаем ее, либо придется пройти через червоточину, если решим отправиться в путешествие во времени. Второй вариант с точки зрения физики кажется мне более реалистичным, — Алек подмигнул мне и с хитрым видом сказал: — Хотя рядом с тобой я уже движусь со скоростью света. Он выдержал короткую паузу, пока я хлопал глазами, а потом торжественно пояснил: — Для меня останавливается время! Вот опять — хоть плачь, хоть смейся. Я обожал его и его шуточки. То, как он смотрел на меня. То, как он думал. Интересно, если бы я смог понять, как этот туннель между мирами работает в пространстве-времени? Если бы я — гипотетически — вернулся в прошлое? Что я изменил бы? В каком моменте мне хотелось бы оказаться, чтобы все исправить? И возможно ли было исправить хоть что-то? Я не знал. Знал только, что мне необходимо оказаться там, в том мире, чтобы задать себе тот же вопрос — и чтобы окончательно убедиться в возможности преодоления расстояния между вселенными в обе стороны по одному и тому же туннелю. Когда вернусь — продемонстрирую все свои выкладки Ричарду, а там будь что будет. Тогда Атенбург и впрямь станет передовой научной базой, где совершилось великое открытие, а наш НИИ прославится на весь мир. Может, не на один мир. Продолжая работу бок о бок с Алеком, я думал и о том, что мои исследования — часть меня. Без них я, наверное, не смог бы; а смог бы я быть собой в другом мире? Там, где концепция мультивселенной — «сказки»? Разве что если бы я мог его изменить. Но под силу ли это одному человеку? Находясь по ту сторону туннеля? В этот предпраздничный день Ричард всех отпустил пораньше — причем в виде категорической рекомендации. — Рождество все-таки не простой праздник. Если в прошлом году на Рождество мы смогли увидеть то, чего раньше не видели, возможно, в этом году мы узнаем то, чего раньше не знали. Может, не зря именно эти даты имеют такое значение в мире, — он рассмеялся — и буквально выгнал нас из лаборатории. — Не исключаю, что кому-то из вас в эти дни придут в голову гениальные идеи. Если это так — звоните, не стесняйтесь. Я все-таки надеюсь, что смена декораций играет положительную роль для работы мозга. Он еще раз поздравил нас с наступающим и первым уехал домой. Коллеги тоже постепенно разъезжались. Мы с Алеком стояли на парковке перед зданием НИИ и смотрели им вслед. — Ты, наверное, тоже к родителям едешь? — Ага. Традиция. — Понятно. Значит, будем за городом. Подарок я тебе уже после праздников привезу, сроки позволяют, — подмигнул ему я. — Без спойлеров. Это сюрприз. — Хорошо, — он радостно улыбался мне, — тогда и я тебе тоже. Совсем скоро. — Всего ничего, — согласился я. — Доброго тебе Рождества, Алек. Хочу пожелать тебе счастья. Огромного и бесконечного, как Вселенная. — Спасибо, — он сделал шаг ближе, но остановился, понимая, что мы в публичном месте, — но еще не Рождество. — А счастье не помешает уже сейчас. — Да… Оно никогда не помешает. Пусть и с тобой оно будет рядом всегда. Мы долго смотрели друг на друга, прежде чем он вздохнул. — Ну, не грусти. Эти дни пролетят мгновенно. Не переживай ни о чем, просто хорошо проведи время со своими родными. Алек пообещал, что так и поступит. Но все равно при прощании у нас обоих сердце покалывало. В этом я ничуть не сомневался. Времени оставалось достаточно, чтобы дождаться курьеров: один из них привез пластинку, другой — билеты на концерт. Судя по рингтону, Алеку должен был нравиться Шопен. Сходим… Если все будет хорошо, так или иначе. В любом случае, классика успокаивает и — иногда — ставит мозги на место. А пластинку я протестировал на доставленной чуть ранее вертушке, ради которой я весь интернет перекопал. Удивительные впечатления. Будто я действительно собираюсь совершить путешествие во времени. Такую возможность я тоже не исключал — но пока не знал, как ее исследовать; зато знал, что Алеку нравится классическая музыка. А этот проигрыватель вполне соответствует запросам того мира. Родителям я позвонил заранее. Объяснил, что дел навалилось много, и если не успею приехать на Рождество, то обязательно компенсирую на Новый год. Они посетовали на мою занятость, в очередной раз обозвали трудоголиком, но спорить не стали — знали, что бесполезно. Я не знал, сколько времени у меня уйдет на очередной тест — очередное испытание судьбы. Знал лишь, что затягивать больше нельзя. Иначе… Что иначе, я не стал додумывать. Шопен на виниле звучал иначе, и под него легче собиралось. Рюкзак, необходимые вещи, дневник, аптечка… А потом сам проигрыватель. И пластинка. Снотворное все равно пришлось выпить, иначе не заснул бы. Завтра, накануне Рождества, мне предстоял очередной судьбоносный день.