Дневник Борна-Люмена

Накануне я просмотрел свои записи в тетради, что оставил на рабочем столе, и был ими удовлетворен: мои наблюдения, мой опыт и подробный процесс создания и использования переместителя я описал доходчиво, в деталях. Разобраться мог бы кто угодно из моих коллег. Ну, а если мне не суждено вернуться, но мой эксперимент все же решат повторить (а в том, что мой эксперимент решат повторить, я ничуть не сомневался — это был как раз тот случай, когда открытие стоило больше, чем жизнь), так у меня есть и неиспользованный второй обломок того объекта космического происхождения. Найдут. Куда денутся. Я испытывал странное чувство: будто завещание готовлю. При этом никакого страха смерти. Черт побери, я дважды совершил перемещение в пределах мультивселенной! Чем меня еще можно испугать? После такого умирать не жалко, благо, есть кому продолжить мое дело. Тревожило меня совсем другое. И, несмотря на трепет перед встречей с неизбежным, меня не оставляла странная уверенность в том, что на сей раз все так или иначе решится. О, если бы оно так и было! Какая бы гора с плеч свалилась… Я знал, что открытие новых возможностей многообразия пространства-времени только началось; знал и то, что, являясь первопроходцем, не смогу в одиночку пройти этот путь. Пока я исследую лишь пространственное измерение, да и то на ощупь, почти вслепую, тыкаясь, как новорожденный котенок, пробираясь в темноте и совершая ошибку за ошибкой. Мне чертовски везет, мне легко далось то, обо что иные сломали сотни копий, но я постоянно испытываю судьбу — возможно, поэтому и судьба решила меня испытать. И сделала это мастерски. В другой мир я направлялся, как в другой город: само перемещение уже почти не вызывало во мне волнения, в отличие от того, что оно мне сулило. В тот момент, что я стоял у прибрежных камней, а пространство деформировалось вокруг меня и вместе со мной, в голове пульсировала мысль не о научных открытиях и новом этапе развития человечества, не о собственных амбициях и «параллельных реальностях Борна», а о том, кто ждал меня по ту сторону — и о том, кого я оставлял на этой стороне. Что бы случилось с пространством-временем, окажись они в одной реальности? Схлопнулась бы Вселенная? Моя — возможно. Был ли у меня выбор — и хотел ли я его делать? Между мирами это было бы легко. Между Алеками — нереально. Если бы я мог пройти еще один шаг, исследовать еще одно измерение — многообразие событий во всей своей полноте, с учетом времени, — удалось бы мне использовать теорию гравитации при смене системы отсчета? Смог бы я переместиться во времени так же, как в пространстве? Что я совершил бы, если бы и этот эксперимент завершился удачно? Если я со своими текущими знаниями оказался бы перед началом конкретного события в прошлом? Смог бы я остановиться в определенный момент — и остаться с Алеком Люменом добрыми знакомыми, быть может, хорошими друзьями? Ходить с ним по городу и по музеям, слушать рассказы о его мире и открывать для себя новые космические возможности? Смог бы я быть просто ответственным наставником для молодого стажера, умного и одаренного, с блестящим будущим в науке? Смеяться над его шуточками, удивляться его наблюдениям и вместе исследовать Вселенную? Смог бы я противостоять своим чувствам, которые принесли мне столько счастья и боли? Этого я не знал. Не факт, что узнаю. Временное измерение пока мне недоступно; я лишь способен перемещаться в пространстве и отвечать за уже совершенные поступки. Пока для меня есть только будущее. И каким я его сделаю… Предрождественский день в том Атенбурге был похож и не похож на наш: гирлянды попроще, но все тот же особенный свет, те же толпы людей, радостных и суетливых, докупающих подарки в магазинах-муравейниках с яркими витринами, атмосфера праздника в воздухе, музыка из кафе и ресторанов, елки и вертепы. Я — тоже праздничный, в пальто и костюме, который купил в прошлый визит специально для экскурсии с моим прекрасным гидом, в том самом, серебристо-сером, который Алек торопливо снимал с меня уже вечером после. И с подарком. Только настроение оставалось совсем не праздничным: я собирался увидеть его вновь — и размышлял, имею ли моральное право видеть его вообще. Конечно, я не собирался исчезать. Это было бы подло по отношению к Алеку. Я должен был с ним поговорить. Но как — я пока не знал. Поскольку я приехал днем, в первую очередь я направился в уже знакомый мне «Даунтаун»; Алек сейчас все равно на экскурсии, и я не должен был отвлекать его, а не отвлекать попросту не смогу. Жаклин на ресепшн, настоящим именем которой я так и не поинтересовался, выглядела еще моднее прежнего, с кокетливой шляпкой на тщательно уложенных волосах и огромными подведенными черным глазами с длиннющими ресницами. На стойке, за которой она сидела, стояла маленькая искусственная елка, украшенная лампочками, а в фойе — большая настоящая в красных, золотых и серебряных шарах. Играла тихая приятная музыка. И здесь Рождество… Номер, впрочем, оказался без украшений. Кажется, это даже был тот самый номер, что и в прошлый раз. Вид из окна, по крайней мере, совпадал с моими воспоминаниями. Сбросив рюкзак на кровать, я аккуратно поставил подарочный пакет рядом. Там, внутри — сам подарок в упаковке, подарочной бумаге, перевязанный красной лентой. Когда Алек это откроет… Надеюсь, ему будет приятно. Надеюсь, чем бы эта история ни закончилась, он сможет меня простить, узнав всё. Может, не сразу. Может, когда-нибудь. Но простить. Вечером я направился в те места, где проходил маршрут обзорной экскурсии Алека, ускоряясь ближе к финальной точке. Гирлянды теперь горели еще ярче, люди улыбались еще веселее, дети смеялись и пели песни, а те, кто планировал встретить праздник с семьей, но еще не успел домой, ускорялись, почти бежали по залитым электрическими огнями улицам с подарочными пакетами в руках. На площадь напротив здания совета, шпиль которого в этот день горел будто ярче обычного, подтягивалась группа людей — вслед за стройным, статным мужчиной в элегантном пальто. Я стоял чуть поодаль, в тени, наблюдая, как свет огней выхватывает правильные очертания красивого лица, озаренного приветливой улыбкой. Через музыку, смех и громкие разговоры до меня доносился хорошо поставленный, звучный голос гида, объявлявшего об окончании экскурсии и желавшего всем гостям города счастливого Рождества. Потом, когда группа разошлась, успев от души поблагодарить своего экскурсовода, Алек Люмен направился в сторону улицы, отходящей от площади. Тогда-то я и нагнал его. — Алек. Оглянувшись и увидев меня, он тихо ахнул; в карих глазах отразились все гирлянды разом. Он бросился ко мне и, не глядя вокруг, на спешивших по своим делам прохожих, крепко обнял меня; с мягких губ сорвался судорожный вздох; горячее дыхание щекотало шею. Я обнял его свободной рукой, поглаживая по спине и легонько, незаметно целуя в висок. Когда он отстранился, все еще глядя на меня сверкающими глазами, я улыбнулся ему: — Привет, Алек. С наступающим тебя. — Лучший подарок, — выдохнул он, — Герман, я не ожидал… Это так здорово. Ты не звонил… Я не знал, когда тебя ждать. — Я сам не знал, когда смогу приехать. И не с пустыми руками, — я красноречиво кивнул на пакет. Тяжелый. Если Алек пригласит, сам донесу до его дома. — Ох… Герман, пойдем ко мне. Знаешь, я же хотел ехать за город прямо сейчас, мы с родителями отмечаем. Но ничего, они понимают, что из-за экскурсий я могу задержаться. — Это не страшно, Алек, мы может встретиться и завтра, и послезавтра, когда тебе удобно. Или ты работаешь? — Да, я все праздники работаю, в Атенбурге много туристов в рождественские каникулы. Давай побудем вместе хотя бы час… А завтра можем пообедать между экскурсиями и выпить чаю после, — Алек улыбался счастливой улыбкой, — хотя, Герман, я бы хотел провести с тобой весь день. И всю ночь. И больше. Ты надолго в этот раз? — Снова на несколько дней, но я подожду, пока у тебя появится больше времени. Поговорим… Поделимся новостями. — Да, — просиял он, — конечно, Герман. Конечно. Он ускорил шаг, и я вслед за ним. Вскоре мы оказались у знакомой многоэтажки. В знакомом подъезде. Лифте. И, наконец, в квартире. Едва включив свет в прихожей, он обвил мою шею руками и поцеловал меня горячо и нежно. — Привет, Герман. Добро пожаловать в Атенбург. — Привет, Алек, — я погладил его по щеке, — у нас будет время протестировать рождественский подарок? — Покажи, — он с любопытством протянул руку к пакету, — что ты придумал? — Подожди. Пройдем в гостиную. В комнате я вручил ему подарок — и он охнул, не ожидая такой тяжести. С ребячьим восторгом в глазах он сел на пол и принялся развязывать ленты, шуршать бумагой и вскрывать упаковку, пока, наконец, не добрался до искомого. — Проигрыватель, — прошептал он, переводя взгляд с вертушки на меня, — Герман, ты сумасшедший. — Это еще не все, — я кивнул на вторую упаковку, — надо же тебе что-то на нем проигрывать. Вторым подарком была шопеновская пластинка. Разглядев ее со всех сторон, он поманил меня пальцем и прильнул к моей груди. — Герман… Такого праздника у меня никогда в жизни не было, — прошептал он, — я так счастлив… Подарки замечательные, Герман. Но ты… Главное — ты. Я сжал его в объятиях сильнее, пытаясь заглушить поднявшуюся из глубины души волну тоски. — Ты же любишь слушать музыку. Любишь классику. Думаю, проигрыватель скрасит твой досуг, а Шопен придется тебе по душе. — Еще как придется, — он вновь поцеловал меня, прежде чем вернуться к проигрывателю и включить его прямо там, на полу. Когда он опустил иголку на виниловую поверхность, по квартире разлились чистые, плавные звуки, и Алек, смеясь, вскочил и подал мне руку: — Разрешите пригласить вас на танец? — Конечно, разрешу, — я поднялся вслед за ним, — вот только я совсем не умею танцевать. — Не беда, зато я умею, — он уверенно держал меня за руку, а вторую руку положил мне на лопатку, — я немного занимался бальными танцами, еще когда учился в школе. — Да ты во всем хорош, — я неуклюже переступал с ноги на ногу, стараясь не споткнуться и не наступить на него, и при этом меньше глядеть на пол и больше — ему в глаза. Как они красивы, когда он счастлив… А он был счастлив. Его улыбка сияла ярче рождественских огней, а смех звучал слаще музыки Шопена. — Расслабься, — он плавно вел меня, не обращая внимания на мою неловкость, — просто следуй за мной. Вот так. Молодец… Герман, ты такой высокий! У меня никогда не было таких высоких партнерш, — он снова смеялся, и я понимал, что выгляжу нелепо, и все равно с улыбкой делал шаг за шагом, скользя по полу кругами, как показывал он, — и с такими длинными ногами… Ох! Я все-таки зацепился ногой за его ногу, и мы чуть не покатились на пол — я едва удержался, сделав резкий шаг назад, крепче ухватив его за плечо и, поймав баланс, прижал его ближе к себе и рассмеялся в ответ. — Безумие, — шептал он, когда мы, стоя посередине комнаты, обнимались под Шопена, — я как будто в другом мире… — Я тоже, Алек. Знал бы он, что это не метафора. — Герман, — лицо его вдруг посерьезнело, и он нежно провел рукой по моим волосам, — мне нужно кое-что тебе сказать. Сердце тотчас забилось чаще: тревога, тревога. Усадив меня на диван, он сел рядом, обнимая меня и глядя прямо в глаза: между бровей появилась складочка, так ему несвойственная. — Герман, скажи честно, ты только сегодня приехал в Атенбург? — Говорю честно: только сегодня, — я старался соблюдать спокойствие, чтобы голос не дрожал; я уже понимал, к чему он клонит. — Алиби предоставить не смогу. Придется поверить на слово. — Конечно, я верю тебе, — он тяжко вздохнул и на секунду опустил ресницы. Когда вновь поднял на меня глаза, взгляд их был еще более взволнованным: — Значит, я схожу с ума. Буквально. Герман… Мне кажется, у меня галлюцинации. — Что случилось? — Я успокаивающе погладил его по щеке. — Расскажи. Уверен, все не так плохо. — Разве? Герман… Я видел тебя позавчера. В кафе «Место встречи», что на соседней улице. Я все еще старался держать лицо. — Это был ты… И не ты. Когда я посмотрел на тебя, ты поймал мой взгляд… и ничего не изменилось. Твои глаза оставались холодными. Я не могу представить, чтобы у тебя были холодные глаза. Ты не узнал меня, Герман. Смотрел на меня так, словно я был просто кем-то из толпы. Не сказал мне не слова. Выпил кофе — и ушел. — В кафе «Место встречи» на соседней улице, — только и смог повторить я. — Да. Герман, я, конечно, скучал по тебе — но настолько, чтобы ты мне мерещился? Да если бы и померещился, то точно не таким. Я бы еще мог мечтать о том, что ты мне улыбаешься, что смотришь на меня так, как сейчас… Но это был не ты. Хотя внешне я вас, пожалуй, только по прическе и отличил бы. У него волосы подлиннее. И костюм черный… Ты носишь черные костюмы? Я вообще никакие костюмы толком не носил… в своем мире. — Куда он направился, Алек? — Я опустил ладонь с его щеки на плечо, чтобы он не почувствовал, как она похолодела. — В сторону площади, где мы сегодня встретились. А куда дальше — не знаю. Я не следил за ним… У меня экскурсия была после обеда. А надо было проследить? Боюсь, он растаял бы в дымке… если это и впрямь игра моего воображения. Потому что мне показалось, что я и вчера его видел в районе той же улицы. Со спины. Может, это был не он, но, Герман… — Успокойся, Алек. Все хорошо. Мало ли похожих людей на свете. — Похожих — да. Но абсолютных копий? — Сам сказал, прическа другая, — я усмехнулся, — ты слишком волнуешься. Тебе надо хорошенько отдохнуть и расслабиться. — Возьму день отгула на следующей неделе после праздников… Может, если ты все еще будешь в Атенбурге, проведем этот день вместе. — Я не против. А пока отдохни у родителей, — я коснулся губами его волос, — просто побудь дома, пообщайся с родными, отведай вкусной еды и выпей бокал вина. Это тоже помогает. Завтра мы увидимся вновь и, может, ты и думать забудешь про «галлюцинации». Пообедаем вместе. Только не в кафе «Место встречи», — я подмигнул ему, и он слабо улыбнулся в ответ. — Герман… Как же мне хорошо с тобой. Будто спокойнее стало. — Это еще и эффект классической музыки. Слушай почаще, благо, теперь есть возможность. — Теперь буду. Теперь она мне о тебе напоминать будет. Время шло, и часы неумолимо тикали. Я первый напомнил ему, чтобы он не задерживался: время позднее, а еще дорога. — Да… Спасибо, что приехал именно сейчас, — он поцеловал меня в лоб, — что сделал мне такой рождественский подарок. Я бы хотел побыть с тобой дольше… Я бы хотел остаться с тобой. Провести вместе ночь. Встретить Рождество. Но… — Я все понимаю, Алек. Не переживай. Будет завтра… Будет послезавтра. — Да. Сегодня и завтра я провожу вечера с родителями, а двадцать шестого остаюсь здесь — и обязательно тебя приглашу. Ты в гостинице? — В отеле «Даунтаун». — Какой ты постоянный, — улыбнулся он, — но, если хочешь, можешь заночевать у меня. Я оставлю тебе ключи. Утром перед экскурсией все равно заскочу домой. — Спасибо, — я сжал его ладонь, — но мне все равно нужно переодеться, а вещи в отеле. А потом, твой дом без хозяина — это не совсем то, что надо. Я лучше тебя подожду. — Хорошо. Тогда завтра в час дня встречаемся в том же кафе, что и в прошлый раз. Запомнил? — Конечно. Там же прошло наше первое свидание. Алек рассмеялся, отпустив гнетущие мысли. Он подбросил меня до отеля и, помахав рукой, умчался праздновать Рождество с семьей, как и большинство людей в этот вечер. А я остался наедине с собой и своим отражением. Значит, настал этот момент, о котором я думал с трепетом, предвкушением и ужасом? Мысли о котором заставляли меня прокручивать все возможные варианты событий в мультивселенных… И порою мне казалось, что бесконечное множество жизней одного человека, формируемое сделанным в множестве точек времени-пространства выбором, не менее важно, чем множество вариаций вселенных. Потому что вариации вселенных, подобных нашей, как раз и случаются за счет выбора человека. Всех людей — и каждого в отдельности. Если я встречусь с моей собственной параллельной микровселенной? Что произойдет? Судя по рассказу Алека, по крайней мере, миру не придет конец: мы спокойно (или не очень) существуем в одной реальности, и она до сих пор не схлопнулась. Ну, уже хорошо. Остальное — моя собственная история. Если это действительно такой же Герман, как в моей реальности — Алек, то в какой момент наши с ним пути начали расходиться? Каким он стал? Чем он занимается — и чем живет? Как он мыслит, чувствует, воспринимает этот мир? Как он воспримет меня? Я смотрел на себя в зеркало и понимал, что лицо мое меняется: щеки покраснели, а в глазах появился лихорадочный блеск. Конечно, этот человек может оказаться кем угодно. Конечно, встреча с ним — риск. Но разве я не рисковал до этого? Разве я здесь не благодаря своей готовности нырнуть в омут с головой — и узнать, что там, по ту сторону темной воды? Встретиться со своей собственной вариацией — если и риск, то способный внести вклад в мою работу. И я его внесу. Без всякого сомнения. Почему-то мне казалось, что после этой встречи мне легче будет принять судьбоносное решение. Быть может, я пойму, что это значит: быть проекцией одного и того же человека в разных реальностях — или быть разными людьми, не имеющими ничего общего между собой, кроме иллюзии стороннего наблюдателя. Судьба жестоко шутит надо мной, но она же дает мне шанс увидеть ситуацию с другого ракурса. Если этот человек появляется на указанной Алеком улице, значит, я рано или поздно встречу его, если буду там же. Значит, с завтрашнего дня я буду там. Я знаю улицу. Я знаю кафе. Я знаю, как он выглядит. Завтра во время встречи я передам Алеку свои дневники на хранение. Понятия не имею, что со мной случится в этот раз. И знаю, что просто так, из праздного любопытства, Алек не будет читать мои записи. А если возникнет такая необходимость — что ж, по крайней мере, мой труд не канет в лету. В его руках точно не канет. Я был готов. Алек, если тебе придется это читать, знай, что я жалею лишь о причиненной тебе боли. Больше ни о чем. Я очень хочу, чтобы ты был счастлив. Ты заслуживаешь этого, мой хороший. Гораздо больше заслуживаешь, чем я. *** 25.12. — Должен признать, ваши пластические хирурги невероятно талантливы. Отдаю им должное. Не знаю, справились бы наши с такой сложной задачей, — голубые глаза, похожие и не похожие на отражение в зеркале, всверливались в Борна, а жесткая линия рта изогнулась в нехорошей улыбке, — но знаю одно: я сам, лично, без помощи высокопрофильных специалистов могу изменить вашу внешность так, что никто не узнает. Даже родная мать. Герман молчал, понимая, что его слова в данный момент вряд ли сыграют какую-то роль. Ничего нового он не скажет, а все сказанное им ранее было встречено с такой же нехорошей усмешкой. Понимал он и то, что его визави еще не окончил свой монолог. — Я знаю, что вы стреляный воробей — иного бы сюда и не отправили. Поэтому я не буду напоминать вам про сыворотку правды. У меня есть гораздо более интересная для вас история. Как насчет такого, Герман Борн, — он произнес его имя с нарочитой торжественностью, — вы сохраните жизнь и лицо — хотя насчет последнего я не уверен, ибо вы им уже пожертвовали ради вашей миссии, — и даже поспособствуете благой цели поддержания баланса сил, что в нашем хрупком мире имеет первостепенную важность. Более того: вы получите шанс отправиться домой. Правда, задач у вас будет чуть больше прежнего. Но такой ответственный гражданин Евразийского единства, как вы, перед этим не спасует, не так ли? Полковник управления генштаба Герман Борн выпрямился и отошел в сторону, скрестив руки на груди и глядя на пленника сверху вниз, теперь ожидая его ответа. Герман, сидящий на простом деревянном стуле за простым деревянным столом в простом кабинете, отгороженном от внешнего мира решетками и ярко залитом светом, тоскливо посмотрел на свои руки. Наручники есть, а переместителя нет. Отобрали сразу же, как он здесь оказался. Удостоверение личности тоже. А когда его взяли, полковник и его люди зашли в отель, где, оказывается, предварительно пообщались с Жаклин, и забрали из номера мобильник, который я зачем-то взял с собой. Он горько усмехнулся: сигнал все-таки ловил. Вот и поймал… — Полковник Борн, — все-таки начал он, — я ни разу не был в Евразийском единстве. У вас, должно быть, достаточно ресурсов, чтобы уточнить эту информацию. Мое удостоверение личности вы видели. — Нам хотелось бы быть столь всемогущими, — не стал отрицать полковник, — и все-таки наши ресурсы не безграничны. Про ваше фальшивое удостоверение даже не напоминайте. Детские игры. — Сами посудите, если бы я был шпионом, выдали бы мне такое удостоверение? Оно ведь на ваше ничуть не похоже! Черт, даже образец совсем иной… Понятия не имею, кто там заправляет Евразийским единством, но не думаете же вы, что конченые идиоты? — Это меня смутило, признаю. И ваше мнение по этому поводу мне тоже крайне любопытно услышать. Почему же вы прибыли в Атенбург с таким удостоверением? — Да потому что я не шпион, — устало повторил Герман, уже почти без эмоций, — кому вообще придет в голову делать высокосложную пластическую операцию, но при этом проколоться на какой-то бумажке? Почему вы не хотите принять более логичный вариант: мы похожи. Просто похожи. Бывает. — Во-первых, удостоверение крайне похожего на меня жителя Атенбурга с крайне похожими именем, фамилией и датой рождения все еще вызывает некоторые сомнения, — усмехнулся полковник, — во-вторых, вы совершенно случайно оказались в городе как раз тогда, когда я сам прибыл в Атенбург, приступив к должности. Удивительное совпадение. Логичнее не бывает. Не будь его руки скованы наручниками, Герман бы в бессилии развел ими. Совпадение, да. Чертовски забавное совпадение, спасибо судьбе-шутнице. Устроить визит в параллельную реальность в тот самый момент, когда в управлении генштаба сменился руководитель, по счастливой случайности оказавшийся Германом Борном. Что он теперь про него думает? Герман не исключал, что на его месте подумал бы то же самое: из соперничающего надгосударства прибыл шпион с идентичной внешностью, чтобы, допустим, убрать настоящего полковника и занять его место. У них ведь, как выяснилось, даже отпечатки пальцев совпадали. Воистину, высокоточная пластическая операция… Взглянув на него и на его технику, полковник аж загорелся. Похоже, уже видит себя генералом: разоблачит шпиона или сделает его двойным агентом, раскроет секреты технического прогресса Евразийского единства, к его удивлению оказавшегося таким продвинутым, сделает блестящую карьеру… Вот и встретился со своей «проекцией». Вот и поговорили. А он ведь сам нашел его в кафе. Еще до того, как полковник засек сигнал его мобильника и организовал план-перехват, который, в общем, и планировать особо не пришлось. Поэтому и разговора особого у них не вышло — до тех пор, пока они не оказались здесь, в управлении. До этого полковник лишь спокойно сказал Герману, чтобы тот следовал за ним без лишнего шума, глядя на него пронзительным взглядом. По пути они заехали в отель и забрали его вещи. А потом начался допрос. Обращались с ним хорошо, что уже давало надежду: значит, убивать не планируют. По крайней мере, пока. Правда, не давали пить, есть и спать, — но Герману казалось, что полковник сам готов не есть, не пить и не спать, лишь бы добыть всю необходимую информацию. Когда же Герман предложил принести его изъятые мобильник и электронные часы, чтобы продемонстрировать свою безобидность, полковник ответил, что их пока исследуют технические специалисты. — Мы не хотим взлететь на воздух от одного нажатия кнопки, — пояснил он, — уж простите нам чрезмерную осторожность. Значит, пока без переместителя. Или не пока. Герман вздохнул и постарался набраться терпения: голова шла кругом, мучили жажда и усталость, а все больше — томление неизвестности. Может, и впрямь уже на все согласиться, поехать в это Евразийское единство, совершить напоследок путешествие за счет чужого государства… Если уже вдруг не придется совершить путешествие домой. В крайнем случае, расскажет полковнику о параллельной реальности. Тогда либо сразу в дурку, либо не видать переместителя как своих ушей — отберут, как пить дать, подключив сразу всех технических специалистов Трансконтинентального объединения. Хорошо, что дневник он отдал Алеку заранее. Хорошо, что Алек не попал под подозрение. Хорошо, что о нем никто ничего не знает…