аналой.

Из собственной памяти Сашу вырвал звонок в дверь. Погруженный глубоко в свои мысли, он вздрогнул и едва не выронил сборник Лермонтова. Видимо, и правда не судьба сегодня, что ж. Пошел открывать, впрочем, с легким мандражом, который при Москве старался скрывать — он больше не восторженный ребенок, который не может оторвать взгляда от своего учителя, ну. — Привет. — произнес Москва, переступая порог, и, видимо, попытался улыбнуться. Улыбка была больше похожа на гримасу, и Сашу озадачила. Они перекинулись парой сообщений, когда Миша стоял в пробке в аэропорт, и Романов подумал, что немногословность Москвы связана с тем, что он занят, ну или работу тащит к нему прямо из офиса. Он тогда высказал свое недовольство этим фактом, но ответа не получил — видимо, Миша и правда был занят. Сейчас же Саша видел, как от света он щурит покрасневшие глаза и криво улыбается краем рта, скорее через силу, — вероятно, сильная мигрень. — Привет. — Саша, наблюдая, не спешил подойти ближе и, по привычке ухаживая за возлюбленным, забрать у него пальто и перчатки. Несколько заторможенные движения, опущенный взгляд и рука, которой Москва уперся в стену, чтобы снять обувь и удержать равновесие, подсказывали, что Миша либо сильно устал, либо чувствует себя виноватым. Возможно — и то и другое. — Тяжелый день? — Не то слово. — Миша наконец поднял на него уставшие глаза и, подойдя ближе, притянул к себе за плечи. Саша ожидал поцелуя, возможно — шутливой реплики, которыми они обычно обменивались, когда Москва приезжал на выходные. Однако Миша просто стоял и крепко обнимал его поперек спины. Кажется, все хуже, чем Саша думал. — Что случилось? — тихо спросил он и деликатно положил руки Мише на талию. Скорее прикоснулся, чем обнял. — Расскажи, если хочешь. Мозг кольнула мысль о том, что это, по сути, манипуляция, и выбора он Москве не оставляет. Не захочет рассказывать — может Сашу этим обидеть, а он чуть ли не единственный человек в жизни столицы, которого тот не хочет обижать. Легкое чувство вины приходится от себя гнать: он давно не видел любовника таким… потерянным? Вероятно, с начала пандемии. Москва долго не отвечал, согревая дыханием шею, но потом сказал, немного запнувшись: — Просто случилось… все сразу. И спина болит. Романов, услышав ответ, чуть плотнее обхватывает руками Мишину талию. Это у Саши спина болит потому, что у него рука не поднимается подписать указ о сносе старых зданий в центре — он жалеет привидений, которые в них живут. Миша добровольным мазохизмом не занимается. Да и под фразой «болит спина» чаще всего имеет в виду «болят шрамы». Те самые, которые остались со времен Орды. — На работе подрядчик, который отвечает за застройку по программе реновации, попался отбитый. Я не должен был полчаса объяснять старшему инженеру-строителю, почему нельзя верить кадастровому учету Ходынского поля пятидесятилетней, блять, давности. Грубая реплика резанула слух, но Саша не возражал и слушал. Где-то на задворках сознания возрастало беспокойство, которое Романову приходилось в себе давить. — Из-за этого разболелась голова. — продолжил Миша и отчего-то сильнее сжал руками его плечи. — А потом в нее полезло… разное. Саша, услышав последнюю фразу, мысленно о нее спотыкается. «Разными» последние несколько месяцев Миша обозначает вещи, о которых Романов точно не захочет узнать. Проблема состоит в том, что знать надо. Около сотни лет назад Саша надеялся, что «разное» не выйдет за рамки не особо располагающих к ответу монологов-рассуждений о природе тоталитарной власти, однако сейчас эту ошибку повторять не намерен. — Что полезло, Миш? — аккуратно спрашивает Романов. — Какие мысли? — Это не совсем мысли. Скорее… ощущения. — отвечает Москва. Он говорит медленнее, чем обычно, и Саша не может понять — от усталости ли это, или от того, что Миша намеренно выбирает слова. — Бессильная ярость, как будто я один понимаю, что нужно делать, а мне все вокруг твердят, что я башкой поехал. Появляется смутное ощущение дежавю. Саша однажды чувствовал то же самое, а потом случились 9 января 1905-го года, а еще через десяток лет — темнота. — И чем дольше это продолжается, тем радикальнее у меня идеи о том, как это остановить. — произносит Москва так тихо, что Саша едва его слышит. Романов, замерев, ждет пояснения. Миша молчит, а Саша, откровенно говоря, боится спрашивать. — Ты думаешь, что-? — Я не знаю, Саш. Мне не считают нужным что-либо говорить. — не дослушав, прерывает его Москва, и Саша чувствует, как от досады он мелко трясет головой. Повисает пауза, как будто Москва раздумывает, стоит ли вообще продолжать. — Сегодня на Краснопресненской третий раз за неделю проверяли стены переговорок на прослушку. Саша декодирует, что Миша ему сказал, и вместо ответа сглатывает. Приобняв руками за талию, гладит по спине. Москва в его руках вздрагивает едва-едва ощутимо — Саша ладонью попал по перекрестью шрамов под правой лопаткой. Там две широких белых полосы образуют неровный крест. Петербург поднимает руку, тянется ладонью к Мишиным волосам — наверное, пригладить, он не знает еще — и отвлекается на то, как на безымянном пальце в искусственном свете потолочной лампы теплым всполохом отблескивает кольцо. Саша боится, что Миша снова сойдет с ума. Ему до сих пор иногда снятся отсутствующее выражение красных глаз и ледяная вода в собственных легких. На вопросы Москвы он предпочитает врать, что снится зима 42-го. Чего Саша боится еще больше, так это что Миша снова сойдет с ума один. И он ему — ничем, абсолютно ничем — помочь не сможет. Или…? Что там нужно сделать, чтобы…? Рука обретается у Миши в волосах, где и должна была. — Я кольца освятить забыл, прежде чем тебе отдать. — вспоминает Саша будто невзначай. — Спешил, извини. Скверно. А ведь Миша правда просил. Впервые услышав просьбу, Романов едва не спросил, зачем, а потом прикусил язык — Миша же в юности его и учил не задавать глупых вопросов. Свои скепсис — «Что изменится, если окропить кольца святой водой? Я и так знаю, что золото не ржавеет», «Почувствует ли Миша вообще разницу?» — Саша задвинул куда подальше, как только проанализировал природу своих сомнений. Романов даже в годы империи, когда считал себя особенно к Богу приближенным и мнил, что вообще имеет на это право, относился к вере скорее утилитарно. Верил, как научили: ты избранный, попроси, а если особенно не терпится — отстрой церковь, и кто-то сверху исполнит твое желание. Надо же, как волшебно. Спустя года и три смены государственного режима Саша понял, что из них двоих только Миша верил так, как верить не научишь, потому что учиться это делать ему приходилось самому. Верил так, как Саша никогда не поймет — искренне, без торга и без обвинений, когда что-то идет не так. Романов был уверен, что именно так завещал верить Авраам из Священного писания, и что если бы так верили все — мир не знал бы религиозных войн. — Ну, ничего. Хочешь, завтра сходим во Всех Скорбящих? — спрашивает Миша и кладет подбородок на его плечо, отчего прижимается теплой щекой к его шее. — Мы давно там не были. Саша знал, что Миша эту церковь любит, почему-то. Прихожан мало, к тому же, она одна из самых старых в Петербурге — на год самого Саши старше. Москва периодически тянет туда Романова, и они, по традиции, расходятся: Саша — рассматривать великолепный барочный иконостас и мраморные колонны на амвоне, Миша — подпирать плечом стену у клироса и, по своему обыкновению прикрыв глаза и сложив на груди руки, молиться. К нему даже пару раз сердобольные прихожанки подходили спросить, все ли хорошо. Саша с другого конца церкви только ухмылялся — ну еще бы, такой красивый мужчина, так еще и набожный. Как тут не познакомиться? — Хорошо. — соглашается Саша и продолжает: — Хоть так. А то это же грешно, по-моему, считается — окольцованы, но не венчаны. Миша на секунду напрягает плечи, но быстро расслабляется, впрочем. Смеется в ответ — низко, тихо и бархатно — и сдвигает ладонь чуть ниже, Саше на лопатку, чтобы погладить. — Ну тогда это не в Скорбящих. — отвечает Романову задумчиво, рукой описывая у него на спине мягкий полукруг. — Если венчаться, то только у меня — уж извини, мне принципиально. В Успенском соборе Кремля, например. — Чтобы за нами твое начальство наблюдало, Миша? — с притворным ужасом спрашивает Романов и слышит, как Москва от своего же предложения прыскает. — Нет уж. Я уже почти договорился с настоятелем Смольного. Если помнишь, то там Елизавета Петровна с Разумовским тайно венчалась. Саша врет, конечно же — ни с кем он не договаривался. Однако мог бы, если так посмотреть — о его существовании знала не только власть, но и духовенство. На этот раз Москва дольше держал плечи в напряжении и немного опоздал со вздохом — Саша чувствовал это, грея его в объятиях. Москва то ли хочет верить, но боится, то ли наоборот надеется, что Саша так шутит. — Неужто договорился? — спрашивает Москва лукаво, но настороженно. — А два мужских венца их не смущают? И что свидетельства о заключении брака у нас нет? — Нет, ты знаешь. — отвечает Саша буднично и обнимает Москву покрепче, предчувствуя, что скоро придется отпускать. — Мне сказали, что «обстоятельства жизни у влюбленных разные, но единению душ это не мешает». Вслух не сказали, но я добавил под конец за них «были бы деньги». А у нас они есть. Миша отстраняется, и Саша нехотя отпускает. Спокойно принимает неверящий, отчего-то почти напуганный взгляд голубых глаз. — Ты серьёзно сейчас? — Да. — просто соглашается Саша. Наклоняет голову к плечу и насколько может мягко произносит, смотря возлюбленному в глаза. — Ты бы хотел этого. Я знаю. У Москвы так гулко о ребра бьется сердце, что Саша его отсюда слышит. Несколько беспокоясь, кладет прямо напротив свою ладонь: выскочит — поймает. Москва — усталый, встрепанный, нервный — смотрит на него так, будто Саша ему сказал, что чем-то неизлечимо болен. — Мы оба мужчины, Саш. — пробует возразить. — Это невозможно. — Ну почему невозможно? — спрашивает Саша, упрямо держа его взгляд. — Если ты помнишь, то после папской буллы пару лет назад Ватикан разрешил это нашим… собратьям по вере. А нам и разрешение не нужно. Были бы деньги. — повторил. — А свидетелями у нас кто будет? — Миша выглядит злым — брови сведены на переносице, отчего взгляд ярких голубых глаз кажется требовательным и враждебным. Саша легко гладит его ладонями по предплечьям и ждет. — Давай начальство позовем сразу? Зато наверняка. Может быть, даже на медовый месяц отпустят. — Тайное венчание проходит без свидетелей. — терпеливо объясняет Саша, прекрасно понимая, что Москва знает это лучше него. — Можно договориться, чтобы в церкви были ты, я и священник. Все. У Миши подрагивают пальцы, он смотрит куда-то поверх Сашиной головы и сжимает губы в тонкую, напряженную линию. Саша улавливает дрожь на периферии зрения и свободной рукой невесомо касается ладони Московского, мягко переплетая их пальцы. Миша опускает голову, и Саша видит, что его взгляд из злого превратился в просто несчастный. — А что венчаться тебе не только со мной, но и с моим возможным безумием, тебя тоже не смущает? У Миши скорбно опущены уголки губ, а глаза пока еще синие. У них мало времени, и с каждым днем остается все меньше и меньше терять. Саше очень хочется снова его обнять, что он и делает — подходит к Москве ближе и обхватывает руками поперек груди, прижимая к себе. — На этот раз я тебя одного сходить с ума не оставлю, Миш. Если венчание — это правда о единении душ, то с катушек мы слетим вместе, как ты понимаешь. Миша в его руках стоит недвижимо и даже дышит через раз, кажется. Сашу пугает отсутствие реакции, он упрямо сжимает в ладонях ткань его пиджака и зажмуривается, ожидая, пока тот заговорит. Миша отмирает через время, выдыхает и, по ощущениям, почти всем весом на Сашу наваливается. Держится за плечи крепко, так, чтобы немного больно, и устало утыкается носом в его шею. Но Романов-то сильнее, чем кажется, он удержит. — Так нечестно, Саш. — тянет Москва тихо и как-то по-детски капризно. — Отказаться я не могу, потому что таким образом тебя отвергну, а я не хочу этого делать. Согласиться тоже не могу, потому мне вот совершенно не улыбается, чтобы ты вместе со мной с ума сошел. «Если манипулировать, то манипулировать до конца,» — решает Саша. — Не думай об этом таким образом. Я собой не жертвую. — произносит как будто свысока, а на самом деле просто нервно. — В прошлый раз умом тронулся ты, а досталось мне. Я себя же и защищаю. — Твоя стратегия заключается в том, чтобы, если что — рехнуться вместе? — Да. — просто отвечает Саша. — Или не рехнуться совсем. У меня-то все с головой нормально пока. А вдруг и тебя пронесет? Саша брал эмоциональным измором, зная, что Миша в таком состоянии оборону не удержит, и это работало: Москва только рассмеялся тихо и как-то неверяще в ответ на его реплику, а потом, видимо, окончательно устал — ноги держали плохо, он в очередной раз оперся о Сашины плечи руками и, сгорбившись, впечатался лбом ему куда-то между ключицами. — Я правда не знаю, серьезно ты или нет, Саш. — признался ему на грани слышимости. — Так шутить нельзя, знаешь? И без того убитому усталостью Москве было сложно сначала получить как обухом по голове Сашиным почти единолично принятым решением, а потом еще и когнитивно следить, как его речь прыгает от обвинений к иронии. В Саше проснулась эмпатия, и было решено Мишу пожалеть. Романов перехватил его за талию поудобней и покачал за собой из стороны в сторону, видимо, надеясь убаюкать. — Я серьезно. Но не требую от тебя ответа сию секунду. — Саша оставил поцелуй на светлой макушке, а потом поднял свободную руку к лицу, чтобы посмотреть на часы. Часовая стрелка замерла напротив отметки 10 — детское время, однако Москве хватит на сегодня переживаний. — Давай мы продолжим говорить об этом завтра, хорошо? Ты едва на ногах стоишь. Миша только кивнул согласно, позволяя Саше покрепче обхватить себя за талию и перекинуть его руку себе через плечо, чтобы держать было удобнее. Обычно, кстати, происходило наоборот, но думать об этом было немного смешно и сложно, если честно. Москва как мог пытался пробраться сквозь морок усталости и невнятное чувство задвинутой куда поглубже истерики, однако получалось только следовать за Сашей, покорно переставляя ноги. Решение переночевать в гостевой пришло Саше в голову как-то спонтанно: Мише нужно было выспаться, а она для этого лучше подходит. Окна их основной выходят на Невский — звук проезжающих мимо машин, свет фонарей и витрин, пробирающийся в окна, ни Москве, ни его мигрени не помогут. Гостевая же находится глубже, в недрах квартиры; окно выходит во двор, а из отвлекающих звуков там лишь шум воды в батарее. Миша непривычно тих, и Саша молча проглатывает чувство вины. Москва все еще пытается проснуться, встряхивая растрепанной головой, но в итоге, как и планировалось, сдается на милость Сашиным рукам, которые аккуратно расстегивают пуговицы на его рубашке и периодически гладят по голой груди у креста, просто потому, что могут. Москва животом ложится ближе к середине кровати — спиной немного рискованно, особенно, если ночью боль станет сильнее. Саше не очень удобно, но он ложится рядом, разве что чуть-чуть на подушке повыше, и вплетается пальцами Мише в волосы, осторожно перебирая пряди. Хочется положить ладонь ему на лопатки, но он знает, что может сделать только хуже. В комнате из источников света лишь тусклый прикроватный торшер на тонкой ножке. Миша, засыпая, периодически хмурится — Саша гладит возлюбленного по лбу и слышит, как постепенно выравнивается и становится глубже его дыхание. Тихо спрашивает, не особо рассчитывая на ответ: — Ты помнишь легенду о Джайпуре и Читторгарх, которую я пересказал тебе однажды? Миша не ответил, но Саша сомневался, что помнит. Московский всегда на собраниях стран ЕАЭС только глаза закатывал, когда Дели начинал лекции о величии своей страны и ее истории. Он прекрасно понимал, что Индия по ценности культуры даст фору любому древнему государству, но хвастаться об этом полчаса? Он даже себе такого не позволял, хотя иногда очень хотелось. А вот Саша слушал — из вежливости, и потому что всегда интересовался историей древнего мира. Миша тогда благополучно слился, когда понял, что тема разговора не касается торгового соглашения между ЕАЭС и Индией, Саша — остался и внимал с некой долей то ли скепсиса, то ли ужаса. Когда Читторгарх осадили войска персидского султана, стены города пали, и надежды на спасение не было, женщины города совершили джаухар. Гордая, Читторгарх — тоже. О чем она думала, когда бросалась в огонь? Боялась ли умирать? Что почувствовал Джайпур, когда гонец — единственный оставшийся в живых житель города — донес ему об этом? О чем он думал, когда покидал стены своей цитадели, чтобы умереть в бою? Саша тогда спросил об этом у Дели. В ответ посыпались кучу терминов на хинди, которые он бы не понял, даже если хотел, но основные два запомнились. Жизнь — джау — согласно постулатам индуизма, вечная, и однажды цикл повторится. А души древних городов были связаны шаади — обрядом-венчанием, которому свидетельствовали сами Кришна и Рукмини. Это значит, что когда они вернутся в мир, то сделают это вместе. Романов тогда оценил историю, как лиричную, но дикую, а еще подумал, что мировые религии похожи, как бы люди не спорили о том, чьи боги лучше. Саша ни бросаться в огонь, ни умирать в бою пока не планировал. Миша — отказывался повторять. Романов перебирал его волосы и думал. Надвигающееся сумасшествие же можно считать маленькой смертью, да?