аналой.

Первым, что Москва увидел, продрав глаза, был квадратик тусклого света, которым в окно спальни пробивалось хмурое питерское утро. На полу был почему-то серый ковер, которого, Миша точно знает, в их основной спальне не было. Москва приподнял голову с подушки, обнаружил, что все еще лежит на животе, и сонно заозирался. И правда — спальня гостевая. Он очень плохо помнит, как они вчера тут оказались. Миша с трудом приподнялся на локтях и тут же замер, обнаружив на спине неожиданную тяжесть. Нева, вероломно вырванный из сна Мишиными движениями, недовольно мявкнул, мстительно потоптался лапами по его плечам, стек на подушку рядом с Мишиной головой и снова улегся, не забыв слегка хлестануть человека по щеке пушистым хвостом. Миша-то на животное не обидится, а вот его спина — может. Москва осторожно повел плечами и с удивлением обнаружил, что боли не последовало. Странно. Неужели, на этот раз все-таки пронесет? Или все это время Миша жил во лжи, и, чтобы спина не болела, к ней всего-то нужно было приложить кота? На соседней подушке обнаружился спящий Саша — Москва слегка улыбнулся, оглядывая его чуть помятое лицо и след от наволочки на скуле. Романов, совсем как сонный Нева, отчего-то нахмурился, почесал нос сгибом изящной кисти и, умильно причмокнув губами, приготовился дальше спать. Миша хотел было погладить его по щеке, но отвлекся на кольцо с изящной вязью на Сашином безымянном пальце. Сдается, свой план Саша вынашивал долго: прощупывал почву, продумывал детали, пока Миша в это время жил и ни о чем не догадывался. Первый звоночек раздался под Новый Год. Миша, преисполненный нежными чувствами после удивительно долгой переписки с любовником, затянувшейся на весь четверг — последний день перед их встречей и, в целом, последний в этом году — заявил, что хочет сделать Саше подарок к празднику. Тяжело дарить что-то материальное тому, у кого есть почти всё. Саша, например, ещё в начале века, когда их отношениям наконец-то перестали мешать остатки прошлого и героина в крови, устроил им об этом серьезный разговор. Что вообще можно купить для столицы, чтобы это было хоть немного не бесполезно? Они тогда пришли к выводу, что, во-первых, не так важен подарок, как внимание. Во-вторых, праздники — лишний красный день в календаре, который, в их случае, тянется на века. Даты в нем постоянно меняются, исчезают, придумываются просто так и существуют очень давно — нет смысла каждый раз симулировать восхищение и трепет от очередного торжества. Миша, например, уважает только Рождество, День Народного Единства и Девятое мая. Ну и Пасху чуть-чуть — из-за куличей и куриных яиц, которые люди придумали красить луковой шелухой. Остальное уже начало приедаться. А для подарка повод ведь и не нужен. Если Миша захочет как-то порадовать Сашу, то он не будет ждать определенной даты — он просто это сделает: или привезет с собой билеты в театр вместе с какой-нибудь раритетной картиной, какие Саша очень любит; или отыщет у перекупщиков старую драгоценность времен империи, которые Романов бережно хранит в шкатулке; или отправит в Сбере милую открытку с чисто символическим презентом на много нулей. На этот Новый год Миша сдался мирской суете, но Саша его осадил. Сказал, что сам готовит подарок, однако сделает его немного позже. — А мой подарок для тебя? — резонно поинтересовался тогда Миша. — Твоя реакция. И с этим ответом Миша спорить не стал. Понял и смирился. Сейчас Мише кажется, что он был глухим и слепым, раз не заметил всех тонких намёков, которыми сыпал Саша. То он быстренько свернет вкладку на телефоне, когда заметит, что Миша смотрит. То, лежа под боком у Москвы, возьмет его руку в свою и, пристально рассматривая дорогие кольца, спросит: не помнит ли Миша случайно, какого размера то, что на среднем? А на безымянном? Потом ненавязчиво, но и не в тему заведет разговор о драгоценных камнях, чтобы узнать, есть ли у Миши любимые среди них. Тот честно отвечал, что ему нравятся изумруды, рубины и алмазы — еще бы, они самые первые из Византии на Русь приехали в золотых окладах икон, у Миши ностальгия. Под конец Саша добивает: не против ли Миша свеч для создания атмосферы? (Миша тогда подумал, что Саша опять хочет притащить свечи в постель. В прошлый раз Москву мало того, что несильно коротнуло, так от воска ещё и наволочки пострадали.) Но планы Саши оказались куда более обстоятельными — и невероятными. В пятницу вечером он встретил Мишу приглушенным по всей квартире светом и очаровательным букетом бордовых роз. В обеденной, отделенной от кухни аркой, его ждал удивительно роскошный ужин, над которым Саша наверняка с самого утра (утра, относительно его же расписания) старался. Миша принял это за внеочередной прилив сентиментальности у Саши (может, романтический фильмец какой на досуге глянул), поэтому повёл себя естественно: колко, но любовно подшутил над тем, что Саша, видимо, пытается его для чего-то задобрить, благодарно и чувственно заключил в объятия, оставляя поцелуй на подставленной щеке. А потом пожаловался на поток писем а-ля «Где отопление в квартире?», которые вместо локальных ЖКХ полетели ему на почту. Романов, после того, как они закончили с ужином, сидел напротив Миши, соединив руки кончиками пальцев — Москва еще два века назад запомнил, что он обычно таким жестом начинал военные и торговые переговоры, которые точно знал, что выиграет. Потом Саша, однако, посыпался: сначала нервно постукивал пальцами по краю стола, прожигая Москву каким-то уж чересчур загадочным взглядом, а потом вдруг толкнул проникновенную речь. О том, как много Миша для него значит; как он ему благодарен за полученный из общей истории опыт — положительный и не очень; похвалил за то, что Миша его такого — то душного, то обдолбанного — стоически терпит. А потом почти шулерским жестом поставил на стол небольшую бархатную коробочку, заканчивая свой монолог даже не вопросом: — Я хочу выйти за тебя замуж. Миша тогда подумал, что ослышался, совершенно осоловело переводя взгляд то на Романова, то на коробочку. На губах Саши на мгновение дрогнула самодовольная улыбка: он точно так же реагирует, когда его Миша удивляет. Скопировал. Незаметно для Москвы, Саша взволнованно мял пальцами края скатерти, пока между ними напряжением искрило молчание. Миша взял в руки коробочку, всё так же растерянно ее рассматривая, а потом несмело открыл. Внутри оказались два кольца. Хотя нет — сокровища. Кажется, эта техника в работе по металлу называется художественным тиснением. На золотых ободках из теплого оттенка золота — точно не обычного желтого, а какого-то насыщенно-охристого, будто в материале застряли закатные лучи — по внешней стороне шел извилистый, тонкий и удивительно кропотливый узор. При более близкой инспекции оказалось, что узоры разные — на том, что диаметром чуть меньше (как раз под размер Саши) — орнамент был барочный: с вязью из геральдических лилий и орхидей, соединенных между собой тонкими, но округлыми линиями. Такой была лепнина на потолке в Сашиной спальне, которая встречала Москву, стоило ему открыть в субботу глаза; отделанная позолотой роспись на арочных сводах любимого Сашей зала Юпитера в Эрмитаже; фрески на сводах Смольного собора до того, как те погибли во время революции. Такой узор смотрел на зрителей с васильковой ленты, опоясывающей головы орлов на фамильном гербе Романовых. Разглядывая вязь на кольце побольше, Москва улыбнулся — между собой переплетались немного аскетичные, но очень дорогие глазу колосья пшеницы, тонкие прутья ивы и соцветия яблони. Орнамент напоминал Мише о расписной глиняной посуде; вышивке, которой издревле на Руси занимались мастерицы; и о заглавных красных буквах старых церковных книг — тех, которые переписывались вручную монахами задолго до изобретения печатного станка. На внутренней стороне колец — той, что касается кожи — в металл были вплавлены некрупные драгоценные камни: к барочному орнаменту — голубой топаз, к традиционному — очень необычный серый камень, название которому Миша не смог бы подобрать. Именно этот цвет он видел в Сашиных глазах, которые сейчас смотрели на него со смесью нежности и легкого страха быть отвергнутым. Москва молча снял свое кольцо с безымянного пальца, и на его месте оказалось новое, Сашино. Для Миши — ценнее Садового. Вот и сейчас, когда Миша смотрел на умиротворенное во сне Сашино лицо, у него в голове пульсировала и прокручивалась эта фраза: «Я хочу выйти за тебя замуж». Как весь мир договорился объединяться в ячейки общества, так и Саша хочет с Мишей договориться: они прошли вместе слишком много, чтобы «просто встречаться». Однако брак — такой же социальный конструкт, как и праздники. Свидетельство о заключении брака — бумажка, которая легко горит и обесценивается. Штамп в паспорте они никогда не получат, — по вине Москвы — но и он перестанет значить что-либо, когда сам паспорт станет бесполезен. После смены государственного режима, например. Кто-кто, а они с Сашей знают об этом некоторые вещи. Венчание же — это нечто вне времени. Что-то, что переживет войны, революции, дефолты, и даже не сильно об этом побеспокоится. Что-то, что будет жить даже тогда, когда Москвы и Питера не станет. Хотя бы потому, что главный свидетель — вечен. Ах, Саша-Саша, мало того, что даже не спрашивает, так ещё и наверняка знает: Миша не посмеет отказать. У него нет ни одной причины не согласиться. Они ведь свои отношения даже на словах не закрепляли. Номинально их не связывало ничего, помимо бесконечной взаимной любви друг к другу. Ничего, кроме нее и с недавних пор появившегося обоюдного страха, что вот-вот — и Миша слетит с катушек. Сходить с ума одному было… страшно. С этим чувством, помимо всех других, которые испытывают люди, из всех городов ближе всего роднились именно столицы. Мише хотелось верить, что кто-то там наверху хотя бы на этот раз им поможет. Москва тянется рукой к Сашиной щеке и мягко гладит. Ненавязчивой ласки оказывается достаточно, чтобы Сашины длинные ресницы затрепетали, а он сам — открыл болотно-серые, сонные глаза. Москва терпеливо ждет, пока они примут осознанное выражение, а потом произносит: — Я согласен, Саш. На венчание. — немного подумав, добавляет: — И вообще на все. Саша ему улыбается и, накрыв Мишину руку своей, легко отрывает от своей щеки, чтобы губами коснуться внутренней стороны его ладони. Любовь в его взгляде сменяется лукавой хитрецой. — Еще бы ты был не согласен. На том и порешили.