аналой.

Только вот, и своим надо бы теперь сказать что-то. А то как знали ведь — что Новгород с Тверью, что Смоленск. Последний раз Миша к нему поехал под конец новогодних праздников. Январские выходные были расписаны почти поминутно: половина, разумеется, Саше, остальные — сыновьям и крестному родителю. Фактически, не совсем верно, но именно так Миша в своей жизни обозначил Алексея Рюриковича и старался относиться к нему так, как относился бы к отцу. Образ Долгорукого в памяти почти истерся, да и не сильно он о Москве заботился поначалу. Кто бы знал, что столица России вырастет на месте, куда от князя однажды сбежала любовница. Можно было бы доехать до города на комфортной «Ласточке», но Миша Московский, как повелось, легких путей не ищет. Ближе к Можайску он уже устал сидеть за рулем, около Вязьмы начало трясти, а около Сафоново Миша по внутреннему телефону уже во всю с чувством гавкал на администрацию из-за качества дорог. В ответ что-то виновато мямлили, оправдывались суровым климатом и, пообещав все исправить, отключились еще до того, как Миша разразился новой гневной тирадой. Ничего, черт побери, не меняется — а ругается с ними Миша уже лет пятьдесят. Успокоиться удалось только на подъездах к городу. До дома Смоленска в деревне, в области — еще около часа езды, но Миша, едва не забыв следить за дорогой, по привычке залипал на крепостные стены. Сейчас они в черте города то появлялись, то пропадали (не все участки удалось восстановить после того, как Смоленск едва пережил войну), но Миша помнит, что во времена Грозного это было самое масштабное строительство на Руси. Алексей Рюрикович до сих пор морщится, когда стены называют Смоленским кремлем — это неправильно. За кремлевскими стенами в Москве или Новгороде пряталась знать, эти же опоясывали город по периметру, и за ними от ударов чужаков могли укрыться все жители. Сделал бы так Миша — гордился бы долго точно, но Алексей Рюрикович предпочитал отмалчиваться. Он слишком хорошо помнит, как тяжело ему на протяжении истории давалась оборона этих стен. Это, казалось, было общей чертой тех, кому за тысячу — свой город Смоленск любил, но жить предпочитал вдали от шума и суеты, в старинной деревне, которая, наверное, еще набеги половцев запомнила. Сейчас это территория Поозерского национального парка и глушь, каких поискать — жил Смоленск хоть и в комфортном, но в деревянном и небольшом доме почти на берегу озера Сапшо, который ему по Мишиному заказу и отстроили. На мили окрест только другие тихие деревни, болота, где нужно внимательно следить, куда ступаешь, и редкие туристы, которые надеются увидеть на лесных тропах следы медведей. Но Миша все родителя убедить пытался, что зимой в квартире лучше — день с уборки метрового слоя снега у порога начинать не надо, не нужно топить печь и колоть для этого дрова, и даже водопровод почти без перебоев работал. Алексей Рюрикович открещивался и говорил, что ему здесь лучше — от некоторых привычек сложно избавляться, да и ведь где-то здесь, у Гнездовских курганов, началась его история. Вот и Мишу он теперь периодически заставлял вспоминать, как проходило его детство — в лесной глубинке, где приходилось каждый день тяжело работать, чтобы однажды дорасти до столицы. Машину пришлось оставить еще на подъезде к нацпарку — дальше проехать было просто невозможно, если не хочешь вместе с ней завязнуть в трясине. Москва, накинув на плечо сумку с вещами, шел по лесу еще минут двадцать и периодически щурился от яркого зимнего солнца, которое, отражаясь от снежных шапок на ветках елей, слепило ему глаза. В зимней лесной тишине вдруг раздался клекот кукушки — Миша, остановившись, поднял голову и попытался птицу найти где-то среди запорошенных ветвей. Смоленск Москве же и рассказал в свое время, что им загадывать у кукушки, сколько им жить осталось — дело гиблое. Состаришься раньше, чем она закончит куковать. Алексей Рюрикович встретил его у порога, дал тумака за легкую куртку и заключил в объятия, попутно неловким отеческим жестом растирая замерзшие плечи. Москва держал крепко: видеться у них получается не так часто, с телефоном обращаться нормально Смоленск так и не научился, а скучал по нему Миша иногда страшно. Это было странное чувство — ощущать себя дома, при этом находясь на сотни километров от Москвы. К приезду Миши, как всегда, без изысков, но широко накрыт стол — щи с кислой капустой, картофельные драники и даже речные раки (Смоленск считал, что только ему иногда и дозволено по берегам Днепра мелко браконьерствовать). Миша нормально ел только по выходным у Саши или иногда по вечерам в ресторанах после работы, поэтому накинулся на еду так, что за ушами трещало. Алексей Рюрикович поил его чаем из самовара (где только раздобыл? Ему века два, не меньше), рассказывал, как искренне смеялся над французами, которые весь парк ему в городе перекопали, чтобы найти могилу Гюдена, и жаловался, что реставрация Успенского собора долго идет. Миша его слушал и не перебивал — за попытки говорить с набитым ртом можно было и ложкой по лбу получить. Алексей Рюрикович, отойдя от стола за вареньем к чаю, у Миши вдруг спросил, пожурив: — А колечко у тебя на левой руке откуда? Опять Якутск ограбил по старой памяти? Ну, вдох-выдох. — Нет. Это Саша подарил. — честно ответил Миша. — Я согласился выйти за него замуж. Смоленск не удержал в руках пиалу с вареньем, чертыхнулся, остановил Мишу рукой, когда он вскочил помогать, и, самостоятельно убрав осколки, тяжело опустился на стул напротив Москвы. Смерил его внимательным, изучающим взглядом. Миша сглотнул. — И давно? — Нет, на самом деле. — Миша посмотрел на часы и запоздало вспомнил, что месяц они не показывают. Это от нервов, наверное. — Он сделал предложение под Новый Год. — Вот так подарочек. Замолчали. — Ты хорошо подумал, Миш? — спросил Смоленск, и тут же Мишу прервал, прежде чем тот успел ответить: — Одно дело — быть вместе и заниматься… всем, чем вы там занимаетесь. Москва буквально почувствовал, как его скулы заливает румянец. Алексей Рюрикович не осуждал его за отношения с Сашей, но и подробности знать не стремился. Сейчас, правда, ситуация другая: Миша же сам рассказал. Перед Смоленском он будто вновь ощутил себя столетним мальчиком, которого уличили в чем-то не слишком высокоморальном — было стыдно. — Совсем другое дело — под венец вместе идти. — продолжил Смоленск и под конец фразы хохотнул: — Серьезно, все-таки. — Мы не под венец. — вздохнул Миша. Он соврет, если скажет, что в тот момент не думал об этом. А теперь, вон как жизнь повернулась. — Просто договорились, что теперь будет так. Двух мужчин венчать у нас не принято, сам понимаешь. — Так венчают же не тела, а души. — просто заметил Алексей Рюрикович. Москва с ответом не нашелся — был занят тем, что с удивлением вглядывался родителю в лицо. Он был готов к тому, что Алексей Рюрикович промолчит или скажет «оно и к лучшему», но точно не к этому. — Я тебе о чем толкую-то, Миш. Брак — это еще полбеды. — «Нифига себе», пронеслось в голове у Москвы. — Ты к своему избраннику-то присмотрись повнимательней. Ну, начинается. — А что с ним не так? — Миша правда старался убрать из голоса угрозу, но вышло плохо. Опять стало за себя стыдно — Алексей Рюрикович ее ничем не заслужил. — Да подозрительный он у тебя. — недоверчиво прищурился Смоленск, вспоминая свои редкие встречи с Сашей. — Еще с десяток лет пройдет — оглянуться не успеешь, а он в Финляндию подастся. — и тут же добавил, заранее предвидев возможный упрек в сторону своей истории: — Меня-то захватывали против воли, а он и сам заглядывается. — Не подастся. — возразил Миша. Он, конечно, хотел бы быть в этом уверен, но гарантировать не мог. Даже не с точки зрения личных отношений: геополитическая обстановка на границе меняется очень быстро (ему ли не знать), и если однажды Саше так будет лучше, Миша честно пообещал себе его не держать. Ну, если он раньше этого с ума не сойдет, по крайней мере. От собственных мыслей стало тошно. — Мы уже говорили об этом, Алёш. — Да я ничего. — оправдался Смоленск, примирительно подняв руки. — Я за тебя волнуюсь. Алексей Рюрикович ему улыбнулся, и у его левого глаза собрались морщинки. Правого — того, что скрыт под повязкой — Миша не видел, но все равно, уже по привычке, почувствовал укол вины. Страдать за Москву — это к Смоленску. Даже Сашу, в масштабах истории, задело не так сильно. Сравнивать такие вещи было неправильно, но Миша-то понимал, что так и есть. В 15-м веке, эгоистично, под стать столице, стремясь отвести от себя беду, Миша не думал, что так сильно привяжется к тому, кого самолично поставил под удар. «Ключ от Москвы», «Ожерелье всея Руси», «Город-щит» — как Смоленск только не называли. Регалия гордая, статусная, только вот по тяжести — терновый венец. Когда под ударами французов пала крепостная стена, когда от населения после Великой Отечественной едва ли осталась вторая часть, когда Катынский лес по приказу из Москвы превратили в огромное кладбище — Алексей Рюрикович, вопреки всему, от Миши не открещивался. Шутил, что так на роду ему написано — печься за людей по фамилии Московский. За все семь бедовых белобрысых голов. Москва — тепло и виновато — улыбнулся крестному отцу в ответ. — Я понимаю. Об этом не переживай. — попросил его Миша, а потом негромко поделился, опустив взгляд на собственную руку: — Когда он подарил мне кольцо, я поймал себя на мысли, что уже несколько веков таким счастливым не был. Алексей Рюрикович, смотря на то, как Миша крутит на пальце витиеватый золотой ободок и сам себе о чем-то улыбается, тихо вздыхает. Оглядываясь на собственную жизнь, он понимает, что всегда был один. Его шибко любили поляки и литовцы, да, но от такой любви света белого не взвидишь. У Новгорода вот была Тверь, которая мастерски научилась вить из мужа веревки — и это из некогда самого могучего города на Руси. Близкая к нему и вечно угрюмая Брянск уже несколько веков живет с бойким, но добрым Орлом. У Смоленска же не было никого, кого бы он любил в том самом смысле. Да и поздно уже. Он очень боится, чтобы Миша на старости лет вдруг поймет то же самое. — Ну раз счастливым… Бог с вами, щеглы. — заключает Алексей Рюрикович, смешливо поглядывая на Мишу, который будто разом расслабил плечи. — Приезжайте как-нибудь ко мне. Испытывать твоего муженька на профпригодность буду. Смоленск тогда еще не знал, что Саша его удивит. Он растает, глядя на то, с каким восторженным выражением лица Романов ему внимает, слушая про княгиню Тенишеву и картины Врубеля, которые остались в коллекции её усадьбы. Москва, всеми забытый, будет плестись сзади и мысленно материть «чертовых эстетов», которые у него сначала статус столицы отжали, а теперь вот и за любовь отца с ним соперничают.