аналой.

Подготовка к венчанию началась с того, что практически полностью легла на Сашины плечи. У Москвы были другие заботы: одной стороной сознания он работал, другой пытался не сойти с ума — еще и венчание сверху планировать было тяжело. Когда Романов понял, что на венчание в Санкт-Петербурге Мишу не подбить (и решил, что это, наверное, правильно), начал думать, что вообще знает об этом церковном обряде. Пришел к выводу, что его опыт ограничивается общим пониманием процесса и воспоминаниями о том, как венчались императорские пары в 18-м и 19-м веках. Сейчас они с Мишей живут в 21-м и на императорскую чету не тянут. Наверное, это все-таки к лучшему — Успенский собор Кремля точно отпадает. Итак, что мы имеем? Пятницу, диван в гостиной, улегшегося в ногах Неву и несколько сонного, теплого после душа Мишу, который уютно подлез к Саше под руку. А еще побочку их нынешнего положения — непрекращающуюся головную боль у обоих. Романов вздохнул, одной рукой растирая себе висок, а другой — перебирая пряди Мишиных влажных волос. Ладно, они справятся. Да и выбора у них нет особо. Окей, Гугл: «где венчаться в Москве?». Первая ссылка — «5 самых красивых храмов Москвы: выбираем место для венчания». Хорошо, идем прямо по списку. — Церковь Климента Папы Римского. Что думаешь? — Красивая. — изрекает Миша. — Это Пятницкая улица, Замоскворечье. Меня тут в одном из боев успешно от поляков отбили. Саша усмехается. Его жених — ходячая церковная энциклопедия. Мысль тут же прыгает: подумать только. Миша Московский — его жених. Однако потом Москва морщится: — Только святой не особо-то и наш, скорее католический. Что предлагают? — Венчание здесь проводят только по воскресеньям после службы, и в один день могут повенчать только одну пару. — читает Саша с интернет-страницы. — В шокирующую стоимость 50 тысяч уже входит причастие, хор, рушник и колокольный звон. — А это идея. — заинтересованно произносит Миша, смотря в потолок. Их с Сашей венчание ему хочется отметить с размахом — чтобы дорого, с литургией, молебном и голубями. В общем, по-московски — на всю улицу, под фанфары, и чтобы сверху заплатить еще столько же «на нужды храма», как меценаты однажды делали. В голове всплывают богатое убранство, в золоте и великолепных фресках, украшенный цветами алтарь и Сашина счастливая улыбка, которая обязательно последует за клятвой. Мечтательный образ разбивается о реальность: — У нас с тобой два мужских венца, Миш. Забыл? Пятницкая очень многолюдна, даже в выходные — там Третьяковская Галерея рядом. Миша фыркает и умильно надувает губы. Саша, посмеиваясь, пытается пальцем разгладить морщинку между его бровей. Он прав, впрочем. Священника они как-нибудь найдут, но на всю улицу, под фанфары и на виду у москвичей, мягко говоря, не получится. Они с Сашей решили, что их венчание, по возможности, должно остаться между ними — так безопасней. Разве что на рассвете венчаться, в воскресенье, когда вся Москва еще спит. — Ладно. — соглашается со вздохом. — Оставим этот вариант запасным. Что там дальше? — Храм Христа Спасителя. Ну, точнее Преображенская церковь. Миша нервно хохотнул. Красная площадь — это жесть как многолюдно. Так еще и Кремль рядом — прям у начальства под носом. — Что? — с притворным удивлением вопрошает Саша. — Начиналось все хорошо, если помнишь. Тут Миша ничего против не имел — началось все правда хорошо. Отстроить храм в центре Москвы? Это хорошее дело, Миша храмы любит. Освятить приделы в честь русских правителей, причисленных к лику святых? Ну, честно говоря, Миша их еще при жизни помнил — и святыми те явно не были. Зато звучит гордо, тут не поспоришь — приделы Дмитрия Донского и Александра Невского. Чтобы царская семья при закладке фундамента присутствовала? Обязательно — тут и Саше, и Мише понравилось. Да не просто храм, а обетный, чтобы победу над французами увековечить? Отлично. Как только Миша сам до этого не додумался? Ах да. Загвоздка состояла в том, что строительство храма он не застал: был в отключке. Ну, после пожара 12-го года. Не до храмов ему было, сами понимаете. Саша всем процессом без него заправлял, но справился хорошо, надо отдать ему должное. Когда Москва очнулся, храм уже стоял и ему понравился, правда — большой, с объемными бронзовыми барельефами и расписными сводами, в лучших традициях православного зодчества, увенчанный золотыми куполами. Москва не жаловался — красиво и богато. Миша туда с удовольствием ходил в большие праздники на службу, так еще и Саша с другими Романовыми иногда присоединялся — статусно, ничего не скажешь. Однако потом как-то быстро наступил 20-й век, и последнее, что Миша запомнил, прежде чем с подачи власти удариться в иконоборчество — это что храм финансирования лишили. И, опять-таки, в лучших православных традициях, положили кому-то в карман. Дальше — больше. Первое, что Миша сделал, когда в 92-м году вновь очнулся и понял, что просрал 70 лет жизни — забухал. Выйдя из запоя — приехал к Саше. Саша обозвал уёбком (что само по себе было удивительно: Романов, каким его Миша запомнил, считал такие выражения ниже своего достоинства), вместе с каким-то Марксом послал нахуй (Миша только потом узнал, с каким) и не то, что за дверь выставил — даже на порог не пустил. У Миши появилось две опции: снова забухать или пойти в храм. Миша выбрал второе. Пришел в храм — а храма нет. Есть огромная котловина, заполненная водой, и москвичи, которые там на надувных кругах плавают. Выражение лица у Миши было такое, что Саша, кажется, все сам понял. — Не там? — Не там. Романов сочувствующе погладил по руке и перелистнул страницу. Поехали дальше. — Храм Большое Вознесение у Никитских ворот. — Саша на секунду нахмурился, пытаясь вспомнить, что это за церковь, а потом восторженно спросил: — Ах, это же тот, что на Большой Никитской? Где венчались Пушкин и Гончарова?! — Да, он. — согласился Миша и, смотря, как загорелись у Саши глаза, пожурил: — Так хотите последовать их примеру, ваше превосходительство? — Дурак, — обиделся Саша, и несильно пихнул Москву в плечу. А потом задрал кончик тонкого носа: — К твоему сведению, мой титул звучал как «ваша светлость». Превосходительство — это о главах иностранных государств. — Хорошо, уговорил. — посмеялся Москва, потирая плечо. «Пихнул» его Саша так, что скорее погладил — бережет. Мелочь, а приятно. — Когда ты в последний раз был там, не напомнишь? — Давно, Миш. — задумчиво ответил Саша, пальцем коснувшись губ. — Наверное, еще до революции. Я запомнил там список Иверской иконы Божьей матери в левом приделе и великолепные фрески на сводах. — Но тут Романов осекся — революция церкви не щадила: — Надеюсь, они еще там? — Там. Ну, почти, — ответил Миша. — Оригинальный список иконы потеряли в революцию, теперь там новый, конца 20-го века. Фреску с сюжетом Вознесения в 30-е годы закрасили, однако ближе к концу 90-х восстановили. На деньги прихожан и… неравнодушных свидетелей, скажем так. Саша подозрительно на него посмотрел, однако вопроса так и не задал. — Ну, хотя бы не взорвали. — вздохнул. Помнится, что в конце 20-х годов Мише было уже плевать с высокой колокольни на церкви, и за него их оплакивать приходилось Саше. — Что думаешь о ней? Мише понадобилось на ответ примерно минуту. С одной стороны, церковь и правда очень красивая — и внутри, и снаружи. Экстерьер выполнен в излюбленном Сашей стиле ампир, даже вычурный масонский символ над главным ходом не забыли. (Москву он в свое время очень разочаровал — вокруг масонских лож поднялась огромная по тем временам шумиха, а они, по сути, оказались клубом по интересам для знати — никаких тебе теорий заговора и планов по переустройству мира). Внутри — библейские сюжеты в виде фресок, исполненные в стиле барокко (ну, вроде как) — с особенным вниманием к реализму и даже парочкой голых херувимов (удивительно смелых изображений для 19-го века, особенно в церкви). Энтузиазм Саши понятен: будь его воля, венчался бы именно здесь — чтобы красиво, возвышенно, в тусклом пламени свечей и обязательно в алых закатных лучах, которые бы едва пробивались сквозь окна в башне над алтарем. Однако Мише такая барочная претенциозность несколько претила. Богатством собственных храмов он гордился, да (а то какая же столица без этого?), но в данном конкретном случае это казалось… лишним? Будто все эти лики святых на фресках будут за ними с Сашей наблюдать и о чем-то своем перешептываться. Миша встряхнул головой — наверное, это уже паранойя. — Думаю, что именно сюда ваша светлость бы замечательно вписалась, Александр Петрович. — Саша только глаза закатил. — Но на этом месте изрядно так потопталась революция — церковь сейчас очень мало похожа на ту, какой ты ее запомнил в 19-м веке. — А потом добавил, из-под ресниц поглядывая на Романова: — К тому же, здесь отпевали солдат, которые погибли в ходе октябрьских боев. Саша едва заметным жестом поправил очки. Блеск линз на мгновение скрыл от Миши выражение его глаз, но что-то ему подсказывало, что там было мало положительных эмоций. — Наверное, я буду готов проигнорировать этот факт, если получше варианты мы не найдем. — произнес он, путаясь пальцами в Мишиных прядях. — Но сейчас давай еще поищем. — Хорошо. — сказал Москва, и попытался поймать губами Сашины пальцы. — Давай дальше. Романов прелистнул страницу и буквально на пару секунд замешкался, внимательно вглядываясь в экран телефона. — Успенская церковь Новодевичьего монастыря. Миша аж на локтях приподнялся и отобрал у Саши из рук телефон. Он что, ослышался? — Неужели там можно венчаться? — Романов, одинаково удивленный, потрогал тачпад и пролистал написанное вниз. Стоимость — 98 тысяч, входит фотограф, видеосъемка, голуби, венцы и рушник. Не их с Мишей вариант, но сам факт… — Я не помню такого, Саш. — ответил Москва, нахмурив брови. — Наверное, это нововведение, о котором мне забыли сообщить. Новодевичий монастырь — история Москвы в камне. Миша такими словами разбрасываться не любил, но в Интернете об этом писали, а Саша — и так знал. В городе столько же исторических событий пережили разве что храмы Кремля. Уж очень многое видели стены Новодевичьего: от монгольского завоевания до эпохи, когда 900 лет истории религии правящей власти оказались неугодны, и их, как древнюю пыль, попытались замести под ковер. Миша молчал, сосредоточенно бегая глазами по строчкам, а Саша терпеливо ждал его реакции. Новодевичий монастырь был вторым местом, с которым Сашу познакомили, когда он впервые приехал в Москву — первым стал, разумеется, Кремль. Сколько Саша помнит и себя, и Москву, именно эти стены занимали в сердце у Миши особое место: он часто приходил сюда побродить в тени ив на берегу Новодевичьих прудов, поглядеть на панораму старого города и излучину Москва-реки с одной из стрелецких башен, а иногда и просто спрятаться под сводами Смоленского собора, когда статус столицы казался ему особенно тяжелым. Когда их отношения из тандема «ученик-учитель» превратились в «две бесконечно влюбленные друг в друга души», именно Новодевичьему Миша доверил эту правду. Гуляя внутри обители, другие прихожане могли было счесть, будто он в очередной раз читает Саше лекцию о российской истории или внешней политике, однако там же, среди раскидистых ветвей ив, которые заботливо прятали их от посторонних глаз, Миша мог оставлять на веках у Саши легкие поцелуи, шептать на ухо что-то важное и крепко прижимать любовника к себе за талию — без опаски, что Саша оттолкнет. В такие моменты, казалось, даже соловьи пели особенно звонко и солнце светило ярче обычного, углубляя тень — исключительно для того, чтобы эта тайна никому, кроме их двоих, не досталась. Тогда-то Саша и забросил читать книги об истории Москвы — интереснее было узнавать детали у первоисточника. Миша рассказывал, как монастырь получил свое название и кривился, когда говорил про Орду. Рассказывал про судьбы именитых насельниц, которые оказались здесь в большинстве своем потому, что стали не любы таким же именитым мужьям. Рассказывал, как в тайне от Петра навещал томящуюся в Напрудной башне царевну Софью и как чуть не попал под раздачу во время Стрелецкого бунта — самолично Москву правитель на эшафот бы не повел (да и бесполезно это), а вот заставить смотреть на то, как в петле погибает стража — его излюбленное наказание. Саша, привыкший отца боготворить, сначала злился и даже порывался уйти, но со временем принял и эту правду — как урок о том, что человеческая природа бывает изменчива. Легенда о том, что именно после посещения Новодевичьего Наполеон развернул войска обратно из покоренной Москвы, Саше казалась особенно значимой. Сказка о «проклятьи монахинь» была именно ей — страшной сказкой, которая теперь навсегда останется в городском фольклоре, но, как Мише потом рассказали, именно насельницы спасли монастырь, когда французский император отдал приказ поджечь фитили на взрывчатке. Вместе посмеяться над тем, что кто-то из советской верхушки решил открыть в некогда женском монастыре «Музей раскрепощения женщины» в 20-е годы они с Мишей смогли только в 00-е, когда поводов смеяться впервые за сто лет наконец стало больше, чем плакать. Москва все молчал, а Саша потихоньку начинал об этом волноваться. — Не молчи, Миш. — аккуратно попросил Романов, а потом признался: — Я твою реакцию даже предсказать не могу. Но мне очень нравится этот вариант, правда. Решение за тобой. Миша, вынырнув из раздумий, Саше легко улыбнулся и улегся щекой обратно ему на плечо, нагло подставляя макушку под Сашину ладонь — «давай-давай, гладь дальше». Романов послушался и теперь приятно массировал кожу головы, иногда почесывая, как кота, за ухом. Еще некоторое время Москва тянул интригу, а потом: — Не знаю, Саш. Мне тоже нравится. — поделился Миша с Сашиным плечом. — Но есть вероятность, что во время венчания я буду думать не о тебе, а о том, как мне поляки монастырь сожгли, а монголы — девок украли. Да и души казненных стрельцов так себе свидетели. Саша рассмеялся своим мелодичным смехом, а потом поцеловал насупившегося Москву в лоб. — Ну, по такой логике, нам вообще ни одна церковь не подойдет. — заключил Романов, накрыв ладонью позвонки на Мишиной шее. — Они у тебя все горели, и все какое-нибудь историческое событие застали. — Фигня это все. — внезапно отозвался Миша и, поставив подбородок на его грудь, заглянул любовнику в глаза. — Нужно самим искать, а не у гугла спрашивать. — Тогда это к тебе вопрос. — парировал Романов, убирая со лба Миши светлые пряди, лезущие ему в глаза. — Свой город ты явно получше моего знаешь. Какие еще варианты из твоих 12 сотен церквей есть? — Блин, — глубокомысленно изрек Миша, ложась щекой обратно Саше на грудь. — Надо подумать.