аналой.

Думать им особо не пришлось, впрочем. Храм нашелся практически сам собой во время следующего визита Саши в Москву из-за ежеквартального собрания городов. Приехал он еще в четверг вечером, чтобы в пятницу в аэропорту не толкаться (благо, особенный, выдуманный лично для него график позволял), и выходные провел в компании Миши, который по такому случаю даже позволил Саше рулить их досугом. В субботу они часов до двух валялись в кровати, и только ближе к вечеру ему Мишу удалось вытащить прогуляться по Измайловскому Кремлю. А вот в воскресенье Сашу (и вздыхающего Москву с ним) понесло аж за ТТК — в музей Мосфильма. Откуда у его любовника такая ностальгия по старым советским фильмам, если он советскую эпоху на дух не переносит, Миша до сих пор мог только догадываться. — А что это за церковь? — спросил Романов, ступая по припорошенной снегом Мосфильмовской и крепко держа Москву за локоть. Он указал рукой куда-то за голову Москвы, и Миша обернулся, чтобы увидеть, как из-за ветвей потерявших листву деревьев выглядывает шатровый купол, насыщенным зеленым пятном выделяясь на преимущественно серо-белой панораме спального района. — Это храм Живоначальной Троицы. — ответил Москва, остановившись и подхватив за талию Романова, который вот-вот бы поскользнулся. — Здесь раньше было патриаршье село, Голенищево. — А какой это век? — уточнил Романов, оглядывая необычную форму купола. — Выглядит очень старым. Шестнадцатый? — Постарше тебя будет, малыш. — поддел его Миша и, увернувшись от Сашиной ладони, которая метила ему куда-то в ухо, ответил нормально: — Начало пятнадцатого. Это была летняя резиденция одного из московских митрополитов. Я иногда приезжал сюда еще до революции. — а потом, окинув взглядом постройку, поделился: — Странно. Он не изменился почти с тех пор. Саша отчего-то сосредоточенно вглядывался в ту часть храма, которую от их глаз не скрывал анклав из хрущевок, и мял Мишин локоть — так бывало, когда не решается о чем-то спросить. — Хочешь зайти? Романов вместо ответа благодарно на него посмотрел и в весьма бодром для утра темпе увлек за собой по направлению к церкви. Храм был белокаменный и чем-то Саше напомнил архитектуру Успенского Собора в Кремле. Правда тот, в угоду времени, строился просто и был пятиапсидным, однородной высоты и с небольшими, хоть и позолоченными, куполами. Этот же был ассиметричным: над ансамблем высилась главная башня, увенчанная зеленым шатровым куполом, и особенно ярко смотрелась на фоне ясного, утреннего московского неба без облаков — наверное, летом, когда церковь утопала в кронах деревьев в парке, его едва можно было разглядеть. По трем сторонам от нее, почему-то на разной удаленности от стен, стояли две башенки-придела, с резными фризами и закомарой, которая, будучи припорошенной снегом, Саше почему-то напомнила крем на пирожных. На ней черными полосками выделялись бойницы, в очередной раз намекая, что храм очень старый — вероятно, он остался таким же, каким был, когда Миша еще был молод. Чуть поодаль, соединенная с основным зданием длинным коридором, высилась колокольня, с многоярусными окошками и треугольными каменными наличниками. В звоннице Саша увидел крупный, на несколько тонн, колокол с золотой каймой и гроздья маленьких — если они еще используются, то колокольный звон тут, должно быть, тоже особый: многоголосый, тонкий, как в церквях на Варварке. У северного портала обнаружилось небольшое кладбище с каменными надгробиями, которые за сотни лет изрядно изъела эрозия, и несколькими деревянными крестами, покосившимися от времени. У Саши создалось впечатление, будто он попал в сюжет картины Васнецова о буднях старой Москвы: не хватало только шума торговой улицы, с ржанием вьючных лошадей и скрипящими поводьями повозок, и свечниц, которые бы у стен трапезной красили ткани к Пасхе. У паперти Романов затормозил и с трудом подавил в себе желание перекреститься — ни к чему это, если после революции от Бога почти отрекся. На периферии зрения Саша увидел, как Москва сделал то, в чем Романов себе отказал, и, аккуратно подхватив под локоть, увлек его за собой в тяжелые, кованые двери. От перепада температур сразу же закололо щеки — внутри обители было так тепло, что Саша глубоко вдохнул, давая легким отдохнуть от морозного воздуха на улице. Храм встретил узким п-образным коридором, который образовывали башни-приделы, и резными воротами на петлях, отделяющими основное помещение от алтарной части с иконостасом. Саша отчасти ожидал, что убранство будет такое же скромное, как и экстерьер, и не был готов к тому, что окажется как будто внутри резной шкатулки с драгоценностями. Стены храма действительно были аскетично белыми, однотонными, но их было едва ли видно — почти все пространство занимали собой иконы с ликами святых: некоторые простые, маленькие, но удивительно яркие, а другие — почерневшие от времени, но в богатых, латунных окладах. На низких сводах будто годами собиралась свечная копоть, но от того храм становился еще живее, реальнее. Саша застыл на пороге и молча разглядывал это великолепие — чувство резко отличалось от того, которое он испытывал, находясь под расписными сводами Сикстинской капеллы или в Исаакиевском соборе. Там стены были тяжелыми, высокими, сплошь покрытыми сюжетами из Священного писания, и лики некоторых святых смотрели тяжело и осуждающе, будто оценивали чистоту Сашиной души перед Страшным судом. Здесь же почти не было барочных элементов убранства, вычурных амвонов и мраморных клиросов — однако создавалось впечатление, будто Романов попал в ту эпоху, которая сейчас жила только в сказках и летописях. Ту, что с рождения знал Москва. Миша, заметив Сашин восторженный взгляд, тепло приобнял его за плечи, и спросил: — Нравится? — Он великолепный, Миш. — в Сашиных блестящих глазах прыгали всполохи свечей на латунных паникандилах, отчего его взгляд казался наивным, преисполненным почти детским восторгом. — Почему ты мне раньше об этом месте не рассказывал? — Не знаю. — ответил Москва, опустив взгляд. — Храм маленький, неказистый. Я думал, что тебе не понравится. — Он великолепный. — зачем-то повторил Саша, на мгновение крепко сжав его руку. — Я не знал, что где-то в черте Москвы такие еще остались. Миша хотел было что-то ответить, но Саша, отпустив его руку, уже сделал несколько шагов по коридору чуть ближе к лестнице, ведущей на колокольню — где-то там должна была быть церковная лавка. Церковной лавки не обнаружилось, но за хлипкой стойкой в окружении старых книг, незажженных свечей и нескольких икон сидела низенькая пожилая женщина в платке — вероятно, попадья-свечница. Она подслеповато щурилась, заполняя что-то в документах (наверное, списках за здравие или, наоборот, упокой), и, видимо, была немного туговата на слух — не подняла седой головы ни когда они с Мишей вошли, ни когда их голоса нарушили тишину церкви. Саша подошел поближе и осторожно ее окликнул: — Прошу прощения? Женщина вздрогнула, встрепенулась, как сонная сова и, поднеся к глазам очки со сложенными дужками, на манеру монокля, чтобы лучше собеседника видеть, отозвалась: — Да-да, голубчик. Извини, не заметила. Чего ты хотел? — Ваш храм удивительно красивый. — похвалил Романов, на что женщина разулыбалась. — Скажите, пожалуйста, проводятся ли здесь венчания? Москва, стоя за его спиной, ухмыльнулся. Ну, что ж. Кажется, Саша за них в очередной раз все решил. «Да и грех жаловаться» — думал Миша, обводя взглядом низкие своды из белого кирпича и образ Троицы, возглавлявшей великолепный пятиярусный иконостас. — «Как будто и правда в детство попал». В то самое, где монгольских плетей и пожаров еще не было, а красочная Библия, которую ему привезли из Византии, казалась самой интересной книгой на свете. Значительно позже, когда Романова все-таки удалось оторвать от затянувшейся беседы со свечницей и вытащить из церкви, он уговорил Мишу еще и на прогулку по Новодевичьему, от которого тут 10 минут на машине. Миша был не против, хотя удивился, что его мерзлявое величество соизволило пройтись по снегу у пруда в своих модных ботинках. Впрочем, Саша сейчас на пассажирском сидении внимательно изучал брошюру об истории храма, которую ему подарила свечница, и был слишком ею увлечен, чтобы беспокоиться о погоде. Иногда, отрываясь от текста, пересказывал Мише заинтересовавшие его эпизоды о репрессированном в 20-х годах настоятеле храма; описания святынь, чей список в этом небольшом приходе оказался весьма солидным; а потом, внимательно бегая глазами по строчкам, вдруг Москве зачитал: — К сожалению, борьба за древнее кладбище, где установлен Крест и похоронены жертвы политических репрессий, не окончена, храму пока не отдают эту землю. Просим молиться всех православных, чтобы это место было возвращено церкви. «Ну, молиться-то — это одно…» — пронеслось в голове у Миши. — «А такие проблемы, как правило, по-другому решаются». Москва, стараясь не отвлекаться от дороги, достал из кармана телефон и под вопросительный взгляд Саши набрал знакомый номер. — Алло, Сергей Семенович? — спросил, изучая глазами набережную Москва-реки на Воробьевском шоссе. — Дело у меня к вам есть. Кажется, он нашел способ уговорить настоятеля храма разрешить им с Сашей здесь венчаться.