аналой.

Окей, церковь нашли. А венчать-то их кто будет? Об этом Миша не подумал, а надо бы. Настоятель нынешнего отпадает сразу — незнакомый «абы кто» им с Сашей явно не нужен (хотя знакомиться Миша тоже не горит желанием, честно говоря). Человеку из «высшего духовенства» оба доверять отказываются — рациональный Романов потому, что это попросту опасно (а то и правда начальство припрется свечку держать), а Миша потому, что это самое «высшее» духовенство на дух не переносит. Святости в их рядах было столько же, сколько в часах за тридцатку тысяч долларов, надетых на руку «защитника православной веры» на форум о «духовном обветшании» и потом наскоро с фотографии отфотошопленных. Мало, то есть. Дальше — больше. Что-то Мише подсказывает, что Гугл на запрос «у кого венчаться в Москве» ему подборку «топ 5 самых адекватных священнослужителей» не выдаст. А в их с Сашей случае есть еще такой нефиговый сдерживающий фактор — Миша не помнит, чтобы кто-то из православной клергии сверху на рясу надевал радужный флаг, на лбу писал «lgbt-friendly» и свой номер еще снизу оставлял. На случай, если lgbt венчаться захочет. Романов несмело предложил протоиерея Всех Скорбящих, с которым они во время совместных походов туда даже иногда здоровались, а Миша также неуверенно думал насчет настоятеля Смоленского собора в Новодевичьем. Хоть Лёша, может быть, порадуется. Оба пришли к выводу, что варианты так себе. Люди вроде хорошие, а за увесистый конверт с авансом за молчание так вообще станут шелковые, но это как отпущение грехов себе купить пытаться. Торгуешься с людьми, а надеешься, что это как-то на волю небес повлияет. Торговаться с первыми Миша умел, а вот что-то таким способом от вторых добиться у него еще ни разу не получалось. Саша уже думал вызванивать Святогора Рюриковича через Тверь и спрашивать, кто у него там «найдется», но Миша вдруг ментально за мысль об отпущении грехов зацепился. Он на протяжении истории не так часто пытался (а то стоять над крестом больно долго придется), но пару раз было, да. И каждый раз не просто так, а на фоне лютейшего пиздеца. Последний случился в 90-х. Кризис не первый и не последний (интервенцию он же пережил как-то), становиться козлом отпущения у собственной власти Мише тоже не то чтобы в новинку (опричнина, хорошее было время), но получить такого леща, чтобы 70 лет жизни в собственной памяти потерять? Ну не, такого еще не было. Миша тогда разрешил себе охуеть, а дальше, как известно, по порядочку — забухать, протрезветь, в поиске константы в атмосфере перевернувшейся с ног на голову жизни приехать к Саше. Чтобы он посмотрел больными, въебанными чем-то глазами, погладил по щеке, будто извиняясь перед Мишей из своих счастливых воспоминаний, а потом со звонким нахлестом по этой щеке и ударил, да так, что голова мотнулась в сторону, и Москва едва равновесие не потерял. В мыслях после этого образовался вакуум, в ушах противно зазвенело, и Миша как-то на автомате повиновался, когда Саша велел ему убираться. Константа, кажется, только что отказалась ею быть, а Москва, держась за щеку и вперившись глазами в закрытую с лязгом дверь, понять не мог, почему. Идти ему в городе больше было некуда — Миша вернулся домой и, учитывая нынешнюю ситуацию, заимел (опять-таки, как известно) две опции: или снова забухать, или в церковь сходить. (На самом деле была еще третья — попытаться повеситься, но в квартире верёвки не нашлось, да и Миша понимал, что вряд ли у него получится). Было решено посетить одну из церквей на Варварке (после того, как вариант с Храмом Христа Спасителя, очевидно, отпал) — они в его городе одни из самых старых (не считая тех, что находятся за стенами Кремля) и всегда вызывали странный трепет и некое подобие болезненной ностальгии. Вместо застроенного низкими домиками Зарядья обнаружился огромный пустырь, Миша не досчитался парочки церквей, а купола тех, что уцелели, выглядели выстроенными наспех, и Москва точно помнил, что те изначально им не принадлежали. Один из храмов и вовсе стоял без куполов и с частично обрушенным сводом. Миша мысленно добавил увиденное в папку «разобраться, какого хуя произошло», поискал глазами очередь на исповедь и не нашел. Раньше тут по воскресеньям целые толпы собирались из торгового люда — на исповедь сначала, потом на причастие. Куда делись? Вопрос был глупый, и Миша поморщился. Было бы странно полагать, что 70 лет вероборчества для массового сознания пройдут бесследно. «Очередь» обнаружилась в церкви Максима Блаженного — той самой, что обвалилась сводом. Раньше эту церковь Миша любил за то, что ее внешний облик с момента основания меньше всего изменился — даже храм Варвары Великомученицы, от которого пошло название улицы, во времена Екатерины стал ампирным и обзавелся масонским глазом над папертью. Церковь Максима Блаженного же была невероятно для Москвы простой — бесстолпной, с (некогда) сомкнутым сводом и старой-старой подклетью, где раньше имущество горожан во время пожаров хранилось. Миша там тоже частенько прятался, а потом однажды не успел добежать. Сейчас он вот зиял провалами в крыше, стоял без глав, внутрь натекла вода и размыла старые фрески, отчего казалось, что полустершийся образ Богоматери на левом нефе плакал. Миша слушал, как о кирпичный пол разбиваются капли воды, натекшей с разрушенной закомары, смотрел, как тусклый полуденный свет ложится на старые фрески, делая лики святых еще скорбней, и очень плохо себе представлял, в каких грехах ему сейчас сознаваться. Впереди в очереди стояли лысый бугай в наколках, нервный торчок с пятнами на предплечьях и напуганная молоденькая девушка, которая сложила на животе руки. По их виду можно было примерно догадаться, с какими заповедями у них не сложилось. А Мише-то что говорить? У него по всем десяти минус. «Бога чтил? Я не помню.» Но есть подозрения, что купола в вашем храме не ветром снесло. «В день воскресный славил имя Его? Я не помню.» Но Казань говорит, что я на досуге развлекался тем, что со священниками в рулетку играл. «Сотворил себе кумира? Я не помню.» Но со стен коммуналок на людей до сих пор не иконы смотрят, а лица партийных лидеров. «Почитал отца своего, как мать свою? Я не помню.» Но вряд ли Смоленск носит повязку на глаз потому, что сейчас так модно. «Крал? Я не помню.» Но что-то мне подсказывает, что такой ебейший внешний долг у всех 14 республик не сам вырос. «Лгал? Я не помню.» Но правду в учебниках истории вот только недавно стало легально писать. «Завидовал? Я не помню.» Но выезжать за рубеж советским гражданам, наверное, не просто так было фактически запрещено. «Прелюбодействовал? Я не помню.» Но Вашингтон забило мелкой дрожью, когда я похлопал его по плечу. Я даже думать, блять, не хочу, что это значит. «Любил ближнего своего? Я не помню.» Но самый близкий сказал, что я иногда пытался его пристрелить и чуть не утопил однажды. Это считается? «Убивал? Я не помню.» Но почитайте Солженицына и Шаламова, святой отец. Вы охуеете. От собственных мыслей стало тошно, Миша в очередной раз прикинул свои шансы однажды попасть в рай и, решив, что терять ему нечего, выпалил у исповедальни над распятием едва ли не всю свою подноготную: и про пиздец в верхушке власти, и что страну пидорасит, а он просрал последние годы своей жизни и понятия не имеет, как это случилось, так его еще и Саша («Да-да, мой любовник») с порога гонит и, кажется, пытается забыть, что Миша у него в жизни однажды был. Эмоции у Москвы стояли комом поперек горла, но умение на ходу сочинять себе биографию, походящую на рассказ обычного смертного, он научился еще веке в пятнадцатом — когда признавался на исповеди, что по его вине соседка сгорела. Миша не знает, насколько легче бы ему стало, если бы он решил вывалить абсолютно все: от мелких обид на старшего брата, оставляющего мелкого Мишку дома, пока сам уходил на древние тусовки, до душераздирающих историй о каждом посещении шатра Орды. Москва ведь помнит все. Но, благо, это все ему высказывать не хочется, и каждый раз он адаптируется под актуальные проблемы. Сейчас его легенда вполне отразила тот пиздец, что происходит на душе, но еще и вписалась в современность. Очень грубыми мазками, с легкими неточностями и несостыковками, вроде, «Мне кажется, я убивал тысячи людей в тридцатых и угрожал своему любовнику» или «Мой отец из-за меня потерял глаз на войне». Под конец таких несостыковок становилось все больше — Миша не успевал за своей речью и начинал верить, что его вполне можно посчитать сумасшедшим, но от выдуманной сказки не отказывался. Поздно уже. Ни эмпатии, ни понимания от пресвитера Миша не ждал, да и рассчитывать на нее было бы глупо — очень редко его на протяжении истории вообще кто-то жалел. В лучшем случае посмотрел бы с жалостью, как на умалишенного, а худшем случае решил, что у Миши психоз в острой фазе и попытался вызвать полицию или скорую. Первая сейчас на брудершафт с бандитами пила, вторая бы на вызов просто не поехала — им своих наркоманов с галлюцинациями хватает. Признавался Миша в своих бедах и прегрешениях скорее кресту и Евангелию, как это обычно происходит на исповеди, и только под конец поднял глаза на пресвитера, ожидая увидеть у него на лице все что угодно — от отвращения и страха до раздражения, что с такими сумасшедшими в ходе службы приходится общаться. Но диакон — мужчина лет сорока, со странным шрамом на правой щеке и в скромной стихари, из-под которой выглядывал ворот заводской рубашки — только посмотрел на него уставшими, отчего-то очень грустными глазами, а потом накрыл Мишину голову ветхой епитрахилью и прочитал короткую молитву. — Вот так просто? — вырвалось у Миши после, когда он мысленно воспроизвел в голове свою тираду и решил, что на месте священника бы точно поверил, что у его исповедника не все дома. — Не мне судить, что вы скажете. — ответил священник, спокойно держа его взгляд и как будто в Мишиной трезвости правда ни разу не сомневаясь. — Моя работа — помочь небесам вас услышать. Прежде, чем покинуть церковь, Миша еще некоторые время задумчиво рассматривал фигуру пресвитера и отстраненно думал, согласится ли он принять сан повыше где-нибудь в московской епархии. В итоге выскользнул за дверь, так и не предложив — такого человека система только испортит. Далее в 93-м году Белый дом попытались штурмовать танками, обще-пиздецовое состояние страны стало критичным и потребовало Мишиного непосредственного участия — лучше эмоциональный настрой не стал, но у Московского просто пропало время о нем беспокоиться. Про посещение церквей в общем и о неожиданно энигматичном знакомстве с диаконом храма на Варварке в частности пришлось забыть на пару лет так точно. Потом стало чуть-чуть веселее: все кризисы, которые могли случиться — случились, дела пошли в гору, а Саша, высказав, кажется, абсолютно все, что накипало с самого его основания и усугублялось в двадцатом веке, перестал на Мишу шипеть и с его же помощью слез с колес. И стало так хорошо, как давно уже не было. Мише тогда на общей волне эйфории показалось, что дальше все будет только лучше и радостней. Но история ведь ходит кругами. Тридцать лет прошло — и вот Миша снова здесь. В пизде, то есть. Тем же апрельским утром перед работой идет по Варварке и с трудом подавляет в себе желание затормозить головой о ближайшую стену — она так раскалывается, что потерять сознание кажется не такой плохой идеей. Но это делать сейчас рискованно — ничто Мишу не страхует от того, чтобы обратно в себя просто не прийти. Ну или прийти таким, что лучше бы уже с концами головой уебаться. Идет тот же мокрый снег, который в начале весны больше напоминает мерзотный дождь, и единственное отличие от реальности тридцатью годами ранее — это то, что он больше внутрь храма не попадет: купол на место поставили. И зачем-то отстроили колокольню, которая мало того, что по архитектурному стилю на старую церковь не похожа, так еще и режет Мише глаза свои цветом — противно-желтым, как недавно поджившие синяки. Они у Москвы на теле снова начали недавно появляться сами собой. Состояние фресок, впрочем, не изменилось — как были едва на побеленных сводах различимы, так и остались. Церковь официально находится на реставрации (которая уж больно медленно идет) и поэтому пустует — в тишине эхом разлетается скрип тяжелой деревянной двери и шуршащие Мишины шаги по внушительному слою строительной пыли на полу. Внутри только пару одиноких канунов, которые стоят у таких же одиноких икон, деревянный алтарь за хлипкой оградой и небольшая стойка, где продаются свечи и молитвенники. Женщина средних лет, сидящая за стойкой, удивленно подняла голову, среагировав на звуки чьего-то присутствия, а потом Мише улыбнулась — вероятно, она давно не видела посетителей. — Добрый день. Я могу вам чем-то помочь? — спросила зачем-то почти кокетливо, поправив на голове платок. — Ну, вот сейчас и узнаем. — ответил Миша, улыбнувшись. Головная боль к этому не располагала, но что-то Мише подсказывало, что сейчас ему нужно будет задействовать свое природное обаяние, чтобы узнать то, что он хочет узнать. — В вашем приходе раньше служил диакон. Я, к сожалению, не помню его имени, но запомнил шрам на щеке. Не припоминаете такого? — Вячеслав Палыча-то? — удивилась свечница. — Помню, он к нам самый первый пришел после того, как снова разрешили службы вести. — однако потом она прищурилась и окинула Мишу подозрительным взглядом. — Только вы-то его как запомнили? Это давно было — я тогда совсем молоденькой еще была — а вам на вид не больше тридцати. — Я приходил сюда еще ребенком. — соврал Миша и отогнал от себя еще выученное с далекого детства знание, что в церкви лгать грешно. В данном случае ему ничего не оставалось, впрочем. — Однажды на исповеди он сказал мне… очень грамотные вещи. Сейчас я бы хотел вновь с ним пообщаться. Может быть, вы знаете его телефон или адрес? Подозрительности во взгляде у женщины не убавилось, но Москва эту войну был настроен выиграть. Поэтому сделал то, что на той же Камалии безотказно работало: наклонил голову к плечу, чуть нахмурил брови, чтобы взгляд стал казаться тоскливым, и долго и жалостливо смотрел свечнице в глаза. — Пожалуйста. — добавил под конец, проявляя для себя удивительный уровень вежливости. Миша буквально увидел, как недоверие на лице у женщины сменяется умилением, а на щеках появляется легкий румянец, который та пытается скрыть за платком. — Ладно, знаю. — сдается женщина, стыдливо опустив глаза, и тянется за ручкой, которая потерялась где-то в бумагах на ее столе. — Только он уже немолодой, сами понимаете. Если вы хотите, чтобы он вновь вас исповедовал, то может и не согласиться — он давно отошел от дел из-за преклонного возраста. — Нет, на этот раз я не за исповедью. — зачем-то делится с ней Миша, забирая из рук свечницы листок с номером. — За венчанием. Спасибо. Миша выскочил за дверь еще до того, как женщина его окликнула: то ли похвалить хотела, то ли поздравить, то ли вообще посетовать, что он такой красивый занят — Москва не услышал. Сашу он в эту историю посвятил только после того, как понял, что, по крайней мере пока, все складывается. Рассказал про все: и про исповедь, и про то, как себя на ней чувствовал, и про то, как неосторожно поведал почти всю свою историю первому встречному. Романов хмурился, слушая — Миша думал, что готовится отругать за беспечность — но Саша под конец его рассказа только устало потер переносицу, а потом, подойдя ближе, невесомо коснулся губами его щеки. Миша растаял, приобнимая любовника за талию, и принял этот жест за несколько вещей сразу: и как согласие на кандидатуру священника, и как извинение за много лет назад отвешенную пощечину. Но с Сашей-то легко — он все его косяки поймет и примет. А вот как на его появление в своей жизни отреагирует немолодой уже человек, которому он тридцать лет назад на исповеди наговорил откровенного, могло показаться, бреда, Миша даже представить не мог. Телефонный разговор у них получился сумбурный — Миша представился одним из прихожан церкви (и ведь не соврал практически), и попросил о встрече, сказав, что объяснит все потом. На той стороне долго молчали — то ли за мошенника приняли, то ли еще какую-то причину Мишиной странной просьбе искали. Однако потом пресвитер, вздохнув, все же согласился и назвал свой адрес, сказав, что они смогут поговорить у его дома. Москва подумал, что будь он на его месте, то ни за что бы не согласился — он сам себе казался мутным сейчас — но потом подумал, что это, видимо, не в первый раз. Вероятно, Миша не единственный, кто к пресвитеру вот так поговорить и попросить о чем-то приходит. При встрече Москва наблюдал, как на лице у уже глубоко седого человека мелькает узнавание, а потом — неверие в таких же грустных голубых глазах, которые с возрастом как будто еще светлее стали. Миша ведь за тридцать лет практически не изменился. Неужели, правду сказал? — Я помню вас, Михаил. — говорит священник, неожиданно крепко пожимая Мишину протянутую ладонь. — Такие, как вы, не забываются. Что привело вас ко мне? Мишу хватило только на то, чтобы виновато — и искренне — ему улыбнуться. Вы, святой отец, оху–. Не поверите, короче.