аналой.

Жизнь после этого потекла своим чередом настолько, насколько в их нынешних реалиях это было вообще возможно. Ну, то есть, никак. За последние несколько месяцев жизнь именно, что встала с ног на голову — хотя бы из-за того, что Саша сейчас жил у Москвы и очень смутно себе представлял, когда снова сможет вернуться домой. В один из весенних дней он просто взял за правило смотреть новости, уже через неделю едва уговаривал себя их читать, потом поймал пару состояний, близких к паническим, когда Миша не отвечал на его сообщения дольше нескольких часов, и решил, что с него хватит. Нева уехал к Сонечке (потому что Шлиссельбург потом обратно не отдаст) вместе с переноской, внушительным запасом корма и наказом раз в неделю чистить зубы, стричь когти, мыть лапы и мазать их после этого специальным цинковым стиком. А Саша уехал к Мише — вместе с внушительным чемоданом (очень тяжело оказалось собирать вещи, когда искренне не знаешь, когда вернешься), комично округлившимися глазами их кадровика в памяти (он тогда сообщил ей, что вынужден перейти на удаленный формат работы «по семейным обстоятельствам») и несмелой надеждой на лучшее. Радовало, впрочем, что именно в их с Мишей отношениях, вроде бы, ничего глобального не изменилось. В буквальном смысле — Саша хоть к нему и переехал, но видеть возлюбленного стал от этого едва ли чаще: дай Бог полтора часа перед тем, как Москва криминально рано уходил на работу, и меньше часа ночью, когда тот заваливался домой, бывало, уже после того, как часы пробили полночь. Романов пытался шутить про Золушку, а Миша валился с ног и засыпал. Собственной работы, как назло, было мало, даже несмотря на то, что Саша делал ее через монитор компьютера. Поэтому Романов, за неимением прочего «досуга», и решил примерить на себя роль очень элитной домохозяйки. Первым делом попытался привести в порядок Мишин домашний кабинет: из любопытства мельком изучил пару документов, рассовывая их по папкам, прочитал про запланированный снос нескольких исторических зданий на Остоженке, расстроился, захлопнул папку к чертовой матери, но битву с бумагами выиграл. Попытался вытереть пыль на шкафу в спальне, про которую каждый раз предусмотрительно «забывал» приходящий раз в неделю клининговый сервис, но битву проиграл — пауку, которого там нашел. Соседство с членистоногим Саше не улыбалось, он все думал, как его извести, но в итоге приоткрыл окно и запустил в комнату пару мошек, сжалившись: а то помрет же, бедняга, вслед за мышью из холодильника. Холодильник, кстати, — отдельная тема. Саша в первый день совместной жизни проводил Москву на работу, сонным пошел его, холодильник, открывать, надеясь сделать себе завтрак, увидел начатую упаковку энергетиков, пару яиц и сопревший чеснок на овощной полке, словил флэшбек, выпал из реальности и очнулся только тогда, когда дверца едва закрывалась от продуктов, которые ему привезла доставка. Когда и такие дела закончились, Саша затосковал. Распорядок дня успел установиться: в полшестого утра разбудить Мишу, помочь уложить волосы, положить что-то съедобное в рот и закрыть за ним дверь. К тому моменту, как он поздно вернется, попытаться не уснуть, положить ему что-то в рот, помочь смыть с волос гель и уложить спать. А в остальное время-то что делать? Саша разгребал накопившиеся на рабочем столе его компьютера документы, ругался на мигающий ошибкой текстовый редактор, в одиночестве гулял по городу, сокрушался отсутствию Миши у рояля, читал-таки новости и потом подолгу смотрел из окна в их спальне, вслушиваясь в звук проносящихся мимо машин. Миша, надо отдать ему должное, это заметил, и выторговал у Химок Москву. Саша повеселел — с приходом в нее шебутной, громкой и непоседливой кошки пустую тишину Мишиной огромной квартиры стало гораздо легче переносить. С день примерно Москва пряталась и привыкала к новому месту, в котором бывала и без того не часто; столько же вспоминала, кто такой Саша; а потом то ли вспомнила, то ли просто решила, что хочет с ним дружить. Человек, носивший на себе запах ее хозяина, с ней регулярно играл с помощью перьевой дразнилки, приятно чесал загривок, давал грызть свои пальцы, послушно снимал с поверхностей, на которые она забралась, а слезть не знала как, и иногда вкладывал в пасть что-то вкусное — дружить с ним было выгодно, в общем. А ещё Москве казалось, что он ее понимает. Миша теперь был рядом значительно больше, чем обычно, но очень редко обращал на нее внимание. Не замечал, как Москва ходит за ним хвостиком, когда он дома; давно не бросал ей догонять пищащих мышей; сидел за столом на кухне мрачный и даже не улыбался ей, когда она терлась об его ноги; ругал, когда она, играючи, прыгала на него из-за угла. И иногда только бывало опомнится, сгребет в охапку, поцелует между ушей, а потом снова уйдет куда-то, чтобы вернуться уставшим и угрюмым. Саша замечал, как кошка подолгу сидит на коврике в прихожей, подобрав под себя лапы, и смотрит на дверь. Прошмыгнув в спальню, куда он старался ее не пускать, засыпает на Мишиной подушке. Взяв в зубы мышь, ходит по квартире и зовет, надеясь, что Московский материализуется из воздуха, но отзывается всегда только Саша. Однажды он обнаружил ее спящей в корзине с бельем, на мятой, наспех стянутой Мишей после сна футболке. Как залезла только, если крышка была закрыта? В ванной ярко горел свет, который Миша перед уходом забыл выключить — Москва щурится и недовольно ворчит, когда Романов, подхватывая на руки, достает ее из корзины. Вглядываясь в кошачьи раскосые глаза, напоминающие огромные, сияющие голубые бриллианты, признается: — Я тоже по нему скучаю, милая. Щелкнув выключателем, выходит из ванной. В выходные, когда Миша был рядом, становилось легче. Саша, получив такую возможность, Московского чаще обнимал без особой на то причины и иногда шептал засыпающему возлюбленному на ухо, что все будет хорошо, и они обязательно справятся (хоть и отчасти надеясь, что тот не услышит). Миша Сашину нежность с благодарностью принимал, каждый раз зарываясь в его объятия поглубже и стоя так по полчаса, но все же не мог отделаться от мерзкого ощущения, что Саша с ним как будто прощается. Каждый аккуратный поцелуй в висок и ласковое поглаживание по плечам ложилось на сердце приятным трепетом, но в то же время отдавало этим елейным, раздражающим чувством — жалостью. Москве начало казаться, что Саша, по вечерам подолгу и без слов утыкаясь носом ему в шею, как будто говорит — «опять я из-за тебя не знаю, что будет завтра, Миш». Отчасти он был прав, только вот контекст размышлений Романова был немного другой. В это субботнее утро Саша очень напряженно барабанил пальцами по краю столешницы, ожидая, когда молчание прекратится: либо Миша наконец-то заговорит, либо у него сдадут нервы, и он сам всё нужное спросит. Прошедший месяц поставил на паузу все их великие планы и дал время лишний раз подумать. Но проблема в том, что ничего переосмыслять не надо было: всё уже готово, нет смысла тянуть, однако за все это время Миша ни разу не поднимал тему венчания, а Саша не смел настаивать. Ему важна инициатива от Москвы, она просто необходима. Иначе сомнительно получается: кольца дарит Саша, под венец тащит он же — а Миша вообще этого всего хочет? — Мы не поторопились с венчанием? Саша, подавляя в себе желание стукнуть по столешнице рукой, вместо этого ударяет пальцами по кнопке чайника. — Почему ты так считаешь, Миша? — пытаясь выдерживать мягкий, осторожный тон, интересуется Питер. Сзади он слышит тяжелый вздох Москвы, и следующие несколько секунд — тишину. — Я не знаю, — честно признается он. Романов поджимает губы и поворачивается к Мише полубоком, чтобы на него посмотреть. — Я всю эту неделю почти не спал, и… И это, к слову, не только видно воочию — на бледной коже темными мазками залегли мешки под глазами, волосы были то ли наспех уложены, то ли, в целом, уже пару дней не укладывались нормально — Саша и сам знает. Раньше Москва хоть спал нормально, сейчас ночью либо работает, либо работает после того, как рывком просыпается от чьих-то звонков. Еще ни одно из усилий Саши вернуть Мишу обратно в кровать не сработало. — Это из-за переустройства маршрутов «Магистрали»? — наивно спрашивает Саша, прекрасно осознавая, что, нет, скорее всего, не в работе тут дело. Работа — это слишком легко, слишком буднично и в данной ситуации слишком хорошо, аж не верится. Где-то в сердце теплится надежда, что Миша ответит положительно. Питер его сочувствующе обнимет и сразу же поведет в спальню, по дороге захватит кошку с книжной полки. Мишенька, конечно же, вырубится, как только уляжется на подушки, и Саша ещё какое-то время будет его любовно рассматривать, иногда оставляя поцелуи на тёплых щеках, пока сам не задремлет. — Не только, — осторожно говорит Миша, будто больше сейчас волнуется именно о Саше, а не о себе. — Мысли? — Да. — Какие именно? Чайник докипает, щёлкает. — Блять, Саш, плохие, очевидно, — Миша тоже докипает, ударяя рукой по столу. — И я опять не знаю, что мне с этой хуйнёй делать. Сначала я думаю, что мне херово, потому что я спал часа три за два дня, а потом выясняется, что за моей спиной опять что-то решали, и я автоматически обязан этому следовать, а я не хочу, и именно из-за этого мне еще хуже. Москва прикладывает ладонь ко лбу, болезненно поморщившись. Саша молча проглатывает несколько грубых слов, прилетевших в его адрес, старается абстрагироваться, но выходит не очень. — Миша… — И самое хуёвое, что я могу навредить тебе, — признаётся Миша, не поднимая уставших глаз. — Всплески агрессии всё чаще, контролирую я себя всё реже. Недавно я думал, что, наверное, ты не должен был ко мне приезжать. И венчаться не стоит. В горле комом встает обида пополам с горечью. — Мне кажется, наоборот, сейчас самое время венчаться, — после небольшой паузы негромко возражает Саша. — Мы же делаем это как раз в том числе для того, чтобы тебе стало полегче. — А мне станет полегче, Саш? Вопрос, скорее всего, риторический, и ответа не требует, но промолчать в данном случае ведь еще хуже. Саша, тяжело опираясь руками на столешницу, горбится. — Я не знаю. — Врать Москве бесполезно и Саша не врет. — Мы должны хотя бы попытаться. Оборачиваясь, Романов запоздало понимает, что вопрос был, кажется, не риторический — Миша опускает потухший взгляд на собственные ладони, которые от бессилия сжал в неплотный кулак. Как будто правда надеялся, что Саша его обнадежит. Романов за пару широких шагов подходит ближе к Москве, трепетно обнимая его за напряженные плечи. Миша в его руках рассыпается, прижимается головой к животу. Они ничего не говорят ещё какое-то время, слов не находится. Москва расслабляется постепенно: дыхание становится глубже, ладони ложатся на Сашину талию, несмело поглаживая. — Ты прав, — Миша прикрывает глаза, когда пальцы Питера ласково вплетаются в его волосы. Саша наклоняется, целуя Москву в блондинистую макушку. — Я сделаю тебе травяной чай, — говорит Питер, отстраняясь. Ему, вот, всегда помогает. Преодолев обратное расстояние от стола до кухонной тумбы, Саша, заметно повеселев, заскрипел ящиками, выуживая из них то заварку, то чашки. Миша наблюдал, не сводя взгляда с Сашиной спины. Голова гудела, шрамы болели невыносимо, из-за тахикардии ощущалась необъяснимая паника, и абсолютно все казалось неправильным, но, когда он находился рядом с Сашей, ему становилось чуть спокойнее, совсем чуть-чуть. Это, однако, не делало состояние Москвы лучше, и любимый образ перед глазами почти плыл из-за фоновой мигрени. Может, стоило чай отложить пока, а сейчас идти отдыхать? — У нас есть планы на завтра? — уточняет Миша, чтобы заранее знать, к чему себя готовить. — Я не думал об этом, — хмыкает Саша, заливая листы чая кипятком. — Решил, что ты будешь слишком уставшим. — Ну, не сидеть же целый день дома. Питер тепло улыбается. Его активный и неугомонный Миша даже на грани срыва остается хоть немного самим собой. — Мы можем пойти на оперу. Давно не были там, — Саша слышит, как Москва сзади цокнул. Небось ещё и глаза закатил. — У вас такая замечательная оперная труппа в Большом театре — одна из лучших в мире — а ты не ценишь, Миша. Москва едва удержался от комментария о том, а что там ценить. Даже балет, и тот был интерактивней — Миша ничего из сюжета не понимал (да и что можно понять сугубо из прыжков и пируэтов?), но хотя бы танцевали люди красиво. В опере и этого нет. — Саш, ну не понимаю я оперу. — едва не захныкал Москва. — Одинокий певец стоит на сцене и голосит так, что уши закладывает, а половину слов все равно не разобрать. Романов точеным движением поправил на переносице очки и Миша понял, что сейчас будет нотация. — Сюжетность либретто не главное — для этого существует классический театр. В опере ключевое внимание стоит уделять красоте тембра, широте диапазона, легато и эмоциям в голосе певца. — зачитал Романов как с листа, а потом объяснил: — Искусство — это не о точном воспроизведении реальности, а о ее интерпретации. На этом Миша и заткнулся. Честно говоря, ему своих эмоций сейчас хватает — чужие анализировать он не вывезет. — На оперу я точно не настроен, давай в другой раз. Питер, едва не рассмеявшись, вздыхает облегченно, почувствовав себя на мгновение в относительно недавнем прошлом, когда ничего не предвещало беды: Миша воротил нос от театра и пытался затащить Сашу на какие-нибудь бессмысленные боевики или комедии. Даже не переживая о том, что они, вообще-то, зарубежные. — Ну что за бескультурье, Миша? — пожурил Романов, добавив в голос напускное возмущение — Сашину шараду на самого себя Миша в нем точно должен уловить. — Ладно, впрочем. Я тогда с Костей схожу, — неосторожно пробрасывает затем. — Или с Вэйно, он как раз накануне меня приглашал к себе на «Женитьбу Фигаро». За его репликой следует несколько секунд тишины. Чувство неприятное — как будто просыпаешься за пару минут до раннего будильника, а в голове уже ментально воспроизводится его раздражающая трель. — Вэйно? — переспрашивает Миша, и Саша улавливает что-то нехорошее в тоне его голоса. — Да, а что? — осторожно уточняет Питер, ощущая неладное. Ложное чувство покоя растворилось, сменившись тяжким ожиданием подвоха. Саша кладет в Мишин чай ровно две ложки листьев, как и привык обычно делать. Ещё он привык лишний раз не скрывать от Москвы свои планы, будучи убежденным, что отношения их основаны на полном доверии и принятии. Именно поэтому, зародившаяся на подкорке мысль «Лучше бы я молчал» очень сильно его удручала. — И ты к нему поедешь? — снова задаёт вопрос Москва. Его голос в сознании отдается как свистки спасателя на пляже, которые во время прошлого отпуска у берегов океана они с Мишей вместе и слышали. Когда на море поднимался шторм, над будкой вывешивали фиолетовый флаг, и то и дело раздавался предупреждающий свист — не лезьте в воду, вас может снести волной и головой протащить по дну. — Если у меня будет время, — вкрадчиво отвечает Питер. — Ты против? — Нет, делай что хочешь, — пожал плечами Миша. — Просто странно. К нему ты сразу соглашаешься ехать, а ко мне иногда неделями собираешься. — Ты не прав, — строго не соглашается с ним Саша, нервно размешивая чай ложкой, звонко ударяя ею по стенкам чашки. — А ты считаешь, это нормально — постоянно кататься в Европу без причин, к «друзьям»? — стул со скрипом отодвигается, и Миша встает из-за стола. Саша не оборачивается. — И что вы там обычно обсуждаете? — Точно не заговор против тебя, — найдя в себе силы на мгновение закатить глаза, объясняет Романов. — Миша, пожалуйста, возьми себя в руки. — Мы постоянно пытаемся понять, кто информацию зарубеж сливает, — Москва встает сбоку, почти не оставляя между собой и Сашей никакого расстояния. — Не ты ли, м? В голове у Саши оглушительно воет сирена воздушной тревоги. Потом всё происходит слишком быстро: Миша задевает локтем чайник, наполовину наполненный водой; Саша, резко поворачивается к Москве в порыве оправдаться и поздно отнимает руки от чашек с горячим чаем, отчего те заваливаются на бок и заливают Сашины пальцы кипятком. Реакция Миши срабатывает быстрее, чем стекающие со столешницы остатки чая успевают обжечь Саше еще и поясницу — Москва делает большой шаг в сторону и утягивает Питер за собой за запястья, широкой ладонью сцепив их вместе. Чайник и чашки, оставшиеся у Саши за спиной, замерли в опасной близости к краю, готовые в любой момент свалиться на пол и разбиться вдребезги. На лице у Москвы нет эмоций, Саша не может разобрать ни одной — ни ярости, ни пренебрежения — но его глаза смотрят на него так тяжело и холодно, что у Саши кровь стынет в жилах. Хочется пожаловаться, что ему невыносимо жжет пальцы, а еще Миша слишком сильно сжал его руки, но Романов едва размыкает губы, чтобы убедиться: — Ты… — Саша пытается вырваться из цепкой хватки, но у него не выходит — Москва банально физически сильнее. — Ты действительно думаешь, что я кого-то информирую? — А что мне еще думать? — руки Москвы на его запястьях сжимаются крепче, делая Саше больно. — Ты не оставляешь мне выбора. Не отпуская Сашиных рук, Москва отступает ближе к раковине и, до упора повернув кран смесителя, включает ледяную воду. Саше внезапно думается, что под водой дышать тяжело, а еще что он последнюю фразу Миши уже однажды слышал, но почему это вообще всплыло в его памяти понимает очень тяжело, будто кадрами со старой пленочной кассеты. Сырой от близости Москва-реки подвал в доме на Лубянке, 2. Папка с личным делом первого секретаря Ленинградского обкома, которой Миша запустил в стену, чтобы освободить руки. Кулак, сжавший волосы на его затылке, и пузырьки уходящего из легких воздуха, которые щекотали Саше щеки. Вместо крика у Саши в горле застревает спазм, который не дает вдохнуть, ему кажется, что он пытается вырвать руки, но на самом деле тело деревенеет — Миша поворачивает голову, чтобы посмотреть, почему Романов отказывает сделать шаг к раковине вслед за ним. Тормозит, спотыкаясь о страх, который исказил Сашино красивое лицо, переводит взгляд от струи бегущей воды на собственные руки, держащие запястья Романова, и непонимание на его лице сменяется таким искренним ужасом, что Саша думает, что ему из-за недостатка воздуха мерещится. — Блять. Мгновение — и руки Саши отпускают, а сам он оказывается прижатым к тяжело вздымающейся Мишиной груди. Его сердце, лихорадочно бьющееся о ребра, Питер ощущает отчетливо, как своё собственное. Москва держит некрепко — руки мягко лежат поперек Сашиных плеч, не сжимая — если Романов захочет, то сможет Мишу оттолкнуть. Саша оценивает свое желание и силы это сделать, в итоге не находит ни того, ни другого. — Саша, послушай меня. — просит Миша, согревая дыханием его висок. — Ты ошпарил пальцы кипятком, их нужно подержать под холодной водой, чтобы не было больно. Саша чувствует, как его талию обвивает рука, и на этот раз слушается, как Миша тянет его за собой. Белый шум в голове постепенно пропадает, когда ладони желанным холодом жалит вода. От ощущений чуть-чуть потряхивает, Миша смещает ладонь вверх по его спине, укладывает на Сашин затылок и привлекает его голову к своему плечу. Когда пальцы от температуры воды начинает сводить, Саша сам отнимает руки и закрывает смеситель. Москва разворачивает его к себе, мягко поддерживает за подбородок, прося поднять голову, а затем обнимает ладонями его лицо. — Я не собирался тебя пытать, слышишь? В голубых глазах напротив так много вины, что у Саши вновь возникает чувство дежавю. — И я не думаю, что ты кому-то сливаешь информацию. — продолжает Миша, стыдливо отводя взгляд и поджимая губы. — Мне так показалось. Прости. Питер качает головой, укладывая прохладные ладони поверх запястий Москвы. Кажется, лет восемьдесят назад они проходили всё то же самое, только в те годы Миша не успокаивался, и уж тем более не признавал вины. — У нас всё меньше времени, — обреченно говорит Саша, подавляя остатки холодного и неприятного страха на задворках сознания. Миша вместо ответа наклоняет голову и, прикрыв глаза, на пару мгновений касается лба Романова своим. Затем одна рука Москвы ложится на его плечи, привлекая к себе ближе, вторая обретается в мягких волнах Сашиных волос — северная столица, не сопротивляясь, утыкается носом в пространство между Мишиным плечом и шеей. Дыхание у обоих неровное и поверхностное. Миша, чтобы успокоиться, делает над собой усилие: вдох на четыре счета, пауза на четыре, выдох на столько же. Романов неосознанно подстраивается, но замечает это только тогда, когда из тела окончательно утекает дрожь. Москва не будет таким, каким он был в прошлом веке. Идентичному повторению старого сценария мешает всё: и мир уже другой, и Миша, и Саша. Если трезво оценить ситуацию, то можно легко прийти к мысли, что, по сути, «как раньше» быть не может. Из общего лишь слетающая Мишина кукуха, но и она проявит себя так, как продиктуют внешние факторы. — Мне Вячеслав Павлович звонил и спрашивал, куда мы пропали. — тихо делится с ним Москва, притягивая ладонь Саши к своим губам. — Мы же не передумали? Миша в ожидании ответа не зажмуривается, но что-то Саше подсказывает, что очень хочет. Поцелуй остается на пальцах рядом с холодным ободком кольца. — Нет, Миша, мы не передумали.