аналой.

В храм они приходят вечером за три дня до венчания — проверить, все ли готово и обсудить с работниками обители некоторые тонкости хода обряда. Лично Мише на них по барабану, но Саша настаивает: — Прошу вас не использовать сирень в украшении иконостаса. — вежливо говорит он, обращаясь к полюбившейся ему за свой юный и озорной не по летам характер свечнице. — У этих цветов приятный, но очень резкий запах, а один из нас страдает мигренями. — Можно ли выбрать другую альтернативу из предлагаемых венцов? — спрашивает у Вячеслава Павловича, скептически осматривая те, что предлагает церковь. — Не обессудьте, но они очень тяжелые и немного похожи на запаянную в латунь мешковину. Возможно, простых золотых диадем будет достаточно? — Константин Егорович, мы уже обсуждали, что ваше присутствие в храме во время церемонии нас смутит. — в сотый раз объясняет нынешнему настоятелю понравившегося им храма в Голенищеве, закатывая глаза. — Я понимаю, что это, как вы выражаетесь, «ваша кафедра», но мы бы хотели, чтобы венчание прошло в более приватной атмосфере, нежели вы предлагаете. — а потом вовремя меняет тему, обходительно улыбаясь: — Если позволите, как проходит процесс присоединения исторической монастырской земли? Неужели вы среди прочих забот находите время волноваться еще и о нашем скромном обряде? Учитывая общеизвестное упрямство священнослужителей и «особые» обстоятельства их с Мишей венчальной церемонии, процесс переговоров и проработки деталей должен был бы проходить тяжело. Но у Саши есть преимущества: во-первых, двухсотлетние навыки управления империей просто так не забываются, во-вторых — навыки «мягкого» лидерства он хорошо освоил, работая в новом времени, и знал, что многое зависит от личности и смекалки управляющего. Добрую попадью он очаровал беседой и похвалой еще с первой встречи, да так, что она, видимо, и думать забыла, что они с Мишей оба мужчины, и такое венчание противоречит церковным канонам. Вячеслав Павлович вообще отличался неким внутренним спокойствием касательно мирских вопросов и на все Сашины нововведения лишь сдержанно кивал. А нынешнего настоятеля храма значительно задобрил проспект получить обратно храмовую землю, щедрый аванс «на нужды храма», а еще несколько напугало Мишино почти перманентное молчание, темные круги под глазами и сурово-апатичный взгляд, который он на него периодически бросал при встрече. Во-первых, этот человек Мише просто не нравился — как правило, именно такие работают исключительно за вознаграждение и всячески ищут пути, как его без ведома начальства удвоить. А во-вторых Москва просто смертельно устал за последние несколько месяцев (лет?) — дружелюбно общаться с малозначительными фигурами не было ни сил, ни желания. Процессом рулил Саша, Миша мог ему это без опаски доверить и поэтому позволил себе расслабиться, наблюдая за любовником со скамейки в предбаннике храма. Москва-то сегодня вслед за Сашей сюда тоже не просто так пришел. В темноте под закрытыми веками постепенно гасли огоньки свечей перед алтарем, тонули один в другом Сашин мелодичный голос и успокаивающий голос пресвитера, фоновое тепло церкви проникло куда-то под кожу и клонило Мишу в сон. Он сам опытным путем на протяжении веков выяснил, что так быстрее и легче: спустя несколько минут после того, он закроет глаза, в его голове останется только он и кто-то там наверху, кого он никогда не видел, но искренне верит, что существует. «Здравствуй, отец. Мы общаемся с тобой без малого 900 лет и иногда мне даже кажется, что ты меня слышишь. Хотя, почему кажется-то? Слышишь, наверное — иначе непонятно, как и я, и Россия на свете еще существуют. Ты помнишь Сашу? Я тебе о нем постоянно рассказываю, а сейчас решил, что пора привести наконец познакомиться. Глупо, конечно, считать, что не помнишь — мне говорили, что ты знаешь на этом свете каждого и каждого любишь. Да и тебе ли Сашу не помнить, впрочем: я его у тебя лет с трехсот выпрашивал, а потом тебе же жаловался, когда ты мне его такого придумал и чуть ли не на плечи уронил поучать. Правда, когда я просил у тебя того, кто помог бы мне справиться с кошмаром вокруг, я не мог представить, что ты сделаешь его таким — немного капризным, избалованным и на пять веков младше. Так с тобой говорить не принято, кто-то скажет — грешно, а я признаюсь прямо: тогда, три сотни лет назад, его появление в моей жизни выглядело, как смачный плевок в лицо от судьбы. Тебе, значит, Миша, войну, пепелище и наказ страну на своем горбу тащить, а петровскому отпрыску — вышедшее в новое время государство, с которым только-только соседи считаться начали. В общем, все то, над чем ты последние шестьсот лет старался. Мне казалось, что ты меня Сашиным появлением за что-то наказываешь: то ли за гордыню, то ли за непробиваемую уверенность в своей правоте, то ли за то, что я дальше своего носа не вижу. То есть на самом деле за то, за что наказать следовало бы, как я это понимаю сейчас. Но тогда я был юнцом, которого как носом ткнули в собственные ошибки и заявили, что нашли кого-то, кто лучше справится — куда уж там до понимания твоей воли. Мне понадобилось ровно сто лет пораскинуть мозгами и один раз сгореть до угольков, чтобы понять: Саша в моей жизни — щедрейший дар, награда и милость за клеймо столицы, которые ты мне однажды доверил. Чтобы я от этого клейма отдохнул, на кого-то еще его примерил и наконец увидел, что в жизни есть вещи поважнее набитых золотом сундуков и сохранности стен Кремля. А, между тем, научился бояться за кого-то еще, кроме себя, и до беспамятства просто влюбился. Когда Саша предложил мне венчаться, я ушам своим не поверил. Спустя время пришло осознание, как же сильно я, должно быть, этого хотел, если даже думать себе не разрешал об этом, до поры. Если и доверять кому-то наш союз (звучит-то как, я до сих пор не до конца верю, что это в реальности происходит), то только тебе. Ты наблюдал за моей жизнью с того момента, как она началась: ребенком я тебе сетовал, что кузнечики плохо ловятся и поля долго горят. А сейчас, видишь, какой большой вырос? Венчаться к тебе пришел. Саша о причинах своего решения отшучивается, но я-то знаю, что он делает это скорее ради меня. У вас с ним отношения сложные, да и не мне в них лезть, но сейчас, по-моему, самое время заставить его передумать. Саша, кажется, надеется, что венчание поможет мне не слететь с катушек, а тебя я прошу его в этой мысли не разочаровывать: помоги мне не сойти с ума, а если уж сойду — пощади Сашу. Я тысячу раз самому себе обещал его беречь, пока мне это позволено, и теперь тебе тоже самое обещаю — чтобы меня после Страшного суда и за это судить можно было. Это все, о чем я попрошу сегодня, отец. Спасибо.» Саша еще некоторое время назад заметил Мишино отсутствие — устав стоять на ногах, плечом попытался найти у себя за спиной привычную опору в виде Мишиной груди, искомого не нашел и начал озираться по сторонам. Москва обнаружился сидящим на скамейке у паперти: несколько запрокинув голову, он прислонился затылком к храмовой стене и, закрыв глаза, периодически хмурился. Саша думал испугаться, что у Миши очередной приступ головной боли, но потом заметил, что губы возлюбленного едва заметно движутся. От сердца отлегло — Миша просто молится, как бывает иногда перед сном и рано утром. Застыв у одной из икон у стен алтаря, Романов долго думал, подойти к нему или не подойти — с одной стороны, мешать Мише точно не хотелось, а с другой выглядел он уж очень одиноко. Саша перенес вес с одной ноги на другую, пару раз неуверенно поджал губы, а потом вздохнул и, стараясь не нарушать тишину обители стуком каблуков на своих туфлях, пересек коридор трапезной. Осторожно опустившись рядом с Мишей на жесткую лавку, легко погладил того по тыльной стороне ладони — не напугать бы, Москва говорил, что когда молится, очень плохо воспринимает реальность. Почувствовав рядом с собой чье-то присутствие, Миша затрепетал веками, медленно открыл глаза, а потом вдохнул глубоко, как бывает сразу после пробуждения. Соскользнув взглядом со свода церкви наискосок вниз, увидел Сашу, который будто сам материализовался у его плеча. Романов, повернув к нему голову, молча ждал, пока Москва ему что-нибудь скажет — спросит, как все прошло, например, или устало поинтересуется, когда они уже домой поедут. Вместо этого Миша внезапно тепло и лучисто ему улыбнулся. Некоторое время изучал глазами его лицо (Саша даже успел смутиться до порозовевших скул, оказавшись объектом столь пристального внимания), а потом приглашающе открыл руки, зовя северную столицу в объятия. После молитвы Москве всегда легче как будто: разглаживается морщинка между бровей, из линии плеч утекает накопившееся там напряжение, а руки неизменно нежные и спокойные. Саша охотно прижался щекой к его плечу и теперь считал Мишины вдохи, наслаждаясь тем, как Москва гладит его по спине. Он не знает, о чем Миша молился, но, видимо, это было что-то хорошее — сердце Москвы билось ровно, а дышал он глубоко и размеренно. Протоиерей, переговариваясь о чем-то со свечницей, иногда бросал на них взгляды и прятал в усах улыбку. Из состояния полудремы, в которое его погрузили Мишины объятия, Сашу выдернул тихий, но отчетливый звук — как будто кто-то кидал в окно храма мелкую щебенку. Саша, приоткрыв глаза, увидел, как полуденный свет, проникая сквозь витражные стекла, ложится красно-зелеными узорами на противоположную стену, и среди них отчетливо движется маленькая тень. Звук повторился, они с Мишей оба повернули голову к окну за своей спиной и сквозь узорчатое стекло увидели всполох солнечного света — на жердочку на внешней стороне витража села белая голубка, стучала по нему клювом, и солнце, отражаясь от ее белоснежных перьев, почти скрывало птицу в своих лучах. Заметив, что на нее наконец смотрят, голубка поворковала, раздув грудку. Моргая глазами-бусинками, потопталась на жердочке лапами. И потом вновь улетела, шелестнув крыльями. Мише хотелось верить, что кто-то там наверху дает ему понять, что его услышали.